Три слова.

— Неглубоко, — сказал врач. — Повезло. Ещё сантиметр — и задело бы висок. Гарсес кивнул, не слушая. Мысли его были далеко — в комнате капитана, у окна, где закат окрашивал фигуру в алый цвет. Он вспоминал взгляд Видаля, когда тот сказал: «Вы хороший солдат». В голосе было что-то, чего он не мог понять — предостережение? Жалость? Или... то же самое, что он чувствовал сам? Нет. Не может быть. Он вышел из лазарета и столкнулся с Мерседес. Служанка несла чистые простыни, лицо её было спокойным, бесстрастным. Но когда она увидела повязку на его голове, взгляд её изменился. — Вы ранены, сержант? — Царапина. — Сегодня стреляли в горах, — сказала она. Не спросила — сказала. — Капитан был там? — Был. Мерседес посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. Потом спросила тихо, почти шёпотом: — Вы его защищали? Вы бросились под пули ради него? Гарсес промолчал. Но молчание было громче слов. — Вы знаете, кто он? — продолжала Мерседес. — Вы знаете, что он делал в других местах? В Эстремадуре? В Андалусии? — Я знаю, что он мой командир. — Он убийца, сержант. Он убивает не врагов, он убивает людей. Моих людей. Наших. — Ваш брат ушёл в партизаны. Это его выбор. — Его выбор, — горько усмехнулась Мерседес. — А вы, сержант? Вы сделали свой выбор? Она ушла, не дожидаясь ответа. Гарсес остался стоять в коридоре, глядя ей вслед. Слова её жгли, потому что в них была правда. Он знал, что капитан жесток. Знал, что в других провинциях Видаль прославился своей беспощадностью. Знали, что он лично расстреливал пленных, не оставляя ни одного свидетеля. Но когда Гарсес смотрел на него, он не видел убийцу. Он видел человека, который сидел с ним на скамейке при луне и говорил, что у него никогда не было дома. Человека, который сказал: «Моя безопасность меня волнует меньше всего». Человека, в глазах которого на мгновение промелькнул страх, когда он увидел кровь на его лице. «Ты сходишь с ума, Иньиго», — сказал он себе. — «Он — твой враг. Он — то, что ты ненавидишь. Он — война, насилие, смерть». Но сердце не слушало. --- Ночью снова не спалось. Гарсес лежал на койке, глядя в потолок, и думал. О капитане. О Мерседес. О партизане, которого взяли сегодня. О том, что война, которая должна была закончиться, не заканчивается никогда — она просто меняет форму, переселяется из окопов в души людей. Он встал, оделся, вышел во двор. Луны не было — небо затянули тучи, обещая дождь. Тьма была такой плотной, что он едва различал собственные руки. — Гарсес. Голос раздался из темноты, и сержант вздрогнул. Капитан стоял в трёх шагах, почти невидимый, только красный огонёк сигареты выдавал его присутствие. — Вы не спите, мой капитан. — Не сплю. Идите сюда. Гарсес подошёл. Они стояли рядом, почти касаясь плечами, глядя в темноту. Дождь ещё не начался, но воздух был тяжёлым, насыщенным электричеством. — Ухо болит? — спросил капитан. — Немного. — Вы сегодня проявили храбрость, Гарсес. Не каждый пошёл бы под пули за командира. — Я делал своё дело. — Дело? — Видаль усмехнулся. — Вы бросились спасать меня. Не потому, что я ваш командир. По другой причине. Гарсес молчал. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выскочит из груди. Капитан докурил, бросил окурок. В темноте прозвучал щелчок зажигалки — Видаль закурил новую. — Я знаю, что обо мне говорят, — сказал он после долгого молчания. — Что я жесток. Что я убиваю без сожаления. Это правда. Я убивал. Много раз. И буду убивать дальше, потому что это моя война, моя правда, моя жизнь. — Я не сужу вас, мой капитан. — Не судите. — Голос Видаля стал тише, почти неразличимым. — Не судите, Гарсес. Потому что, если вы начнёте судить, вы меня возненавидите. А я... — Он замолчал, и в тишине повисло то, что не было сказано. Гарсес сделал шаг. Один шаг, который изменил всё. Теперь они стояли вплотную, и в темноте Гарсес чувствовал дыхание капитана, запах табака и ещё чего-то — горького, мужского, живого. — Я не смогу вас ненавидеть, — сказал Гарсес. — Я пробовал. Не получается. Видаль не ответил. Он стоял неподвижно, но Гарсес чувствовал, как напряжено его тело, как часто бьётся сердце. Он поднял руку — и замер. Не имел права. Не мог. Но рука сама потянулась вперёд, коснулась плеча капитана, задержалась на мгновение. — Гарсес, — голос Видаля был хриплым, чужим. — Уйдите. — Мой капитан... — Уйдите. Пока я не сделал то, о чём мы оба пожалеем. Гарсес убрал руку. Сделал шаг назад, другой. В темноте он не видел лица капитана, но слышал его дыхание — прерывистое, неровное. — Спокойной ночи, мой капитан. — Спокойной ночи, сержант. Гарсес развернулся и пошёл к казарме. Каждый шаг давался с трудом, словно ноги вязли в смоле. У двери он остановился, обернулся. Капитан всё стоял на том же месте. Один. В темноте. С красным огоньком сигареты, который мерцал, как далёкая, холодная звезда. «Он не позовёт меня», — подумал Гарсес. — «Он никогда не позовёт. Я должен прийти сам». Но он не пришёл. Потому что боялся. Не капитана — себя. Своих желаний, которые росли в груди, сжигая всё на своём пути. Он вошёл в казарму, лёг на койку, закрыл глаза. Дождь наконец начался — застучал по крыше, по стёклам, по камням. Шум воды заглушал всё — мысли, страхи, надежды. Но не заглушал голос, который звучал внутри: «Ты пропал, Иньиго. Ты пропал навсегда». Продолжение следует...