Три слова.

Она не пришла сама — её привели партизаны, как приводят обезумевшую лошадь: на веревке, сбивая дыхание, оставляя следы на осенней грязи. Её связали за спиной, лицо было в запекшейся крови, под левым глазом расползался фиолетовый синяк, но она шла, не сгибаясь. Голова — высоко, будто это не пленница, а королева входит в собственные владения. Обмен состоялся у старого моста. Своего, захваченного на прошлой неделе, партизаны вернули — молодого, с выбитыми зубами и мутным взглядом. Гарсес наблюдал за сделкой из укрытия, сжимая винтовку. Он видел, как двое мужчин в потрепанных куртках толкнули Мерседес вперед, и она, споткнувшись о корень, упала на колени. Но тут же поднялась. Одна. Когда её втащили во двор мельницы, солдаты высыпали из казармы, как крысы из трюма. Кто-то плюнул ей под ноги, кто-то выкрикнул грязное ругательство. Гарсес услышал, как за его спиной шепнули: «Партизанская шлюха». Он обернулся резко, не давая себе времени на раздумья. — Молчать! — голос ударил по камням, как плеть. Тишина наступила мгновенно. — В подвал. Капитан будет допрашивать лично. Мерседес прошла мимо него. Шаг ее был неровным — она припадала на левую ногу, и Гарсес заметил темное пятно на штанине выше колена. Кровь. Но она не просила помощи, не оглядывалась. И только поравнявшись с ним, остановилась на одно короткое, тяжелое мгновение. Она подняла голову. И посмотрела. В этом взгляде было всё: боль, унижение и такая глубокая, холодная ненависть, что у Гарсеса перехватило дыхание. Он не мог отвести глаз, не мог сделать вдох — только стоял, чувствуя, как ее презрение впивается в него, как нож в еще живое тело. — Предатель, — сказала она тихо. Губы ее были потрескавшимися, голос — хриплым, но каждое слово падало точно в цель. — Ты еще пожалеешь. И он пожалеет. Все вы. Солдаты увели ее. Гарсес остался стоять посреди двора, чувствуя, как ветер холодит спину. В висках стучала кровь, а перед глазами всё еще стоял ее взгляд — черный, глубокий, как ночной колодец. Он нашел капитана в его кабинете. Видаль сидел за столом, освещенный единственной лампой. Карта лежала перед ним, испещренная карандашными пометками, но он не смотрел на нее. Он курил, глядя в окно на темнеющие горы, и лицо его в полумраке казалось вырезанным из воска — без возраста, без жизни. Гарсес доложил. Коротко. Официально. Видаль выслушал, не перебивая. Кивнул. — Сегодня вечером я займусь ею. — Мой капитан, — Гарсес услышал свой голос будто со стороны. — Разрешите присутствовать. Тишина повисла между ними. Видаль медленно повернул голову, и серебряные его глаза впились в лицо сержанта. Взгляд был холодным, оценивающим — таким, каким ощупывают лезвием кожу, проверяя, где та тоньше. — Зачем? Гарсес почувствовал, как шею обдало жаром. Он и сам не знал. Не мог объяснить даже себе. Зачем ему это? Чтобы видеть? Чтобы знать? Или просто... чтобы быть рядом? Сейчас. В тот самый момент, когда капитан покажет себя настоящего? — Хочу учиться, мой капитан. — Учиться? — в голосе Видаля не было насмешки, только усталое, спокойное любопытство. — Допрашивать? — Всему, чему вы учите. Капитан долго молчал. Потом уголок его губ дрогнул — не улыбка, но что-то близкое к ней. Та же кривая усмешка, что Гарсес видел тогда, в горах, когда капитан впервые назвал его по имени. — Хорошо. Будете учиться. В шесть.