Восьмая часть души.

Прошёл месяц с момента падения Волан-де-Морта. Магическая Британия медленно, мучительно приходила в себя. Хогвартс, израненный, но живой, восстанавливали сотни волшебников — стены заделывали, башни поднимали из руин, зачатия накладывали заново. Замок, казалось, дышал тяжело, как раненый зверь, но он дышал. Он выжил. Но восстановление стен было лишь малой частью того, что требовало внимания. Министерство магии, обескровленное после войны, пыталось наладить работу. Кингсли Бруствер, назначенный временным министром, проводил дни и ночи в кабинете, разбирая дела коррупционеров, назначая новых сотрудников, вытаскивая из Азкабана тех, кто был посажен туда несправедливо, и возвращая туда тех, кто сбежал. Смертники, скрывавшиеся под личиной Империуса, Пожиратели, купившие себе свободу золотом, предатели, переходившие из стороны в сторону — каждый требовал суда, расследования, решения. И среди всего этого хаоса, среди обломков старого мира и робких ростков нового, была одна проблема, которая разделила магическое сообщество как никакая другая. Проблема, которая лежала сейчас в больничном крыле Хогвартса, не помня ни своего имени, ни того, сколько смертей висело на его руках. Том Реддл. *** Большой зал Хогвартса никогда ещё не выглядел таким чужим. Гарри стоял у дальней стены, прислонившись спиной к холодному камню, и смотрел на то, как заполняются длинные столы. Но сегодня это были не ученики в мантиях своих факультетов. Сегодня здесь собрались члены Ордена Феникса, авроры, представители Министерства, главы старинных семей, учителя, целители, журналисты «Ежедневного пророка». Собрались не все — только те, чей голос имел вес. Только те, кто принимал решения. Зал гудел, как потревоженный улей. Гарри чувствовал напряжение, висящее в воздухе. Он чувствовал его кожей, чувствовал, как оно давит на плечи, как сжимает грудь. Но это было не главное. Главное было там, за стенами замка, в больничном крыле, где под охраной четырёх авроров лежал мальчик с тёмными волосами и пустыми глазами. Связь пульсировала ровно, тревожно. Том не спал. Он знал, что сегодня что-то происходит. Чувствовал. Как и Гарри. Гарри сжал кулаки в карманах мантии и заставил себя стоять неподвижно. Он не мог выдать себя. Не мог показать, что чувствует. Не сейчас. — Гарри, ты в порядке? — Гермиона появилась рядом, её лицо было бледным, но решительным. — Да, — солгал он. — Просто... устал. Она посмотрела на него с сомнением, но ничего не сказала. Рон стоял в нескольких шагах, его лицо было серым, глаза пустыми. Он смотрел в пол и не поднимал головы. Гарри знал это выражение. Он видел его у Рона каждый день после битвы. Каждый раз, когда они проходили мимо того места, где упал Фред. Гарри хотел подойти к нему. Хотел сказать что-то, что могло бы облегчить боль. Но слова застревали в горле. Что можно сказать человеку, который потерял брата? Какие слова могут вернуть смех, который навсегда замолчал? Он отвернулся. Потому что если он посмотрит на Рона ещё секунду, то сорвётся. А срываться нельзя. — Начинается, — сказала Гермиона. Минерва МакГонагалл поднялась во главе зала. Она была в мантии, на лице — ни тени улыбки. Рядом с ней стояли Кингсли Бруствер, несколько авроров и, что удивило Гарри, Северус Снейп. — Прошу тишины, — голос МакГонагалл, усиленный магией, прокатился по залу. Гул стих. — Мы собрались здесь, чтобы обсудить дальнейшие действия по восстановлению нашего мира. Война закончена, но последствия её будут ощущаться ещё долго. Она говорила о восстановлении Хогвартса, о судьбах осиротевших детей, о реформе Министерства, о тех, кто погиб и кто остался. Гарри слушал вполуха, ловя каждое слово, которое касалось Тома, но их не было. МакГонагалл словно намеренно откладывала главное. — Ситуация в магическом мире остаётся сложной, — продолжала она. — Многие семьи потеряли близких. Многие дети остались без родителей. Мы должны обеспечить им защиту, образование, будущее. Хогвартс откроет свои двери для всех, кто желает учиться, уже через два месяца. Но есть вопросы, которые требуют немедленного решения. Она сделала паузу, обвела взглядом зал. — Есть вопрос о том, кто находится сейчас в больничном крыле. Зал взорвался. Голоса накладывались друг на друга, крики, выкрики, требования. Кто-то вскочил с места, кто-то стучал кулаком по столу. Лица искажались гневом, болью, ненавистью. — Убить его! — Отправить в Азкабан! — Он не заслуживает даже этого! — Сжечь, как он сжёг мою дочь! Гарри стоял неподвижно, чувствуя, как внутри него всё сжимается. Связь пульсировала тревожно, больно — Том чувствовал эту ненависть даже на расстоянии. Или Гарри передавал ему её через связь? Он не знал. Он знал только, что должен стоять спокойно, не двигаться, не выдавать себя. — ТИХО! — голос МакГонагалл заставил стены содрогнуться. — Я не для того собрала вас, чтобы вы превратили это собрание в балаган! Мы будем говорить по делу, или я разгоню всех к Мерлину! Тишина вернулась, но напряжение стало плотным, почти осязаемым. МакГонагалл перевела дыхание. — Вопрос о том, что делать с Томом Реддлом, не имеет простого ответа. Я пригласила сюда представителей всех сторон, чтобы мы могли обсудить это взвешенно и принять решение, которое не будет продиктовано эмоциями. — Какие тут могут быть эмоции? Голос разорвал тишину, как нож. Гарри поднял голову. Женщина в задних рядах поднялась, и когда он увидел её лицо, мир вокруг него рухнул. Августа Долгопупс. Она была неузнаваема. Гарри помнил её суровой, жёсткой, с квадратной челюстью и высоко поднятой головой. Женщина, которая растила Невилла, когда его родители лежали в Мунго. Женщина, которая присылала ему письма с советами и никогда не показывала слабости. Сейчас перед ним стояла старуха. Сгорбленная, с седыми, растрёпанными волосами, в мантии, которая висела на ней мешком. Её лицо было изрезано морщинами, которых Гарри не помнил, а глаза — пустые, красные, безжизненные. Она смотрела на МакГонагалл, и в её взгляде не было ничего, кроме боли. — Какие тут могут быть эмоции, Минерва? — повторила она, и голос её дрожал. — Моему внуку было семнадцать лет. Семнадцать. Он должен был жить. Он должен был стать тем, кем всегда хотел быть. А вместо этого... Она замолчала, и Гарри увидел, как её пальцы вцепились в край стола, как побелели костяшки. Вместо этого он лежал в земле. Гарри смотрел на неё, и мир вокруг него исчез. Невилл. Воспоминания хлынули потоком, и Гарри не мог их остановить. Первый раз на поезде в Хогвартс. Невилл ищет свою жабу. Круглое лицо, растерянный взгляд, дрожащие губы. Гарри тогда подумал — как он будет учиться в школе магии, если боится собственной тени? Но он ошибался. Кубок по квиддичу. Невилл, который в одиночку противостоял Малфою, Крэббу и Гойлу. Невилл, который стоял с поднятой палочкой, хотя его нос был разбит, а из губы текла кровь. «Я даю ему сдачи!» — крикнул он тогда. И Гарри впервые увидел в нём что-то, чего не замечал раньше. Сталь. Тайная комната. Невилл, который не пошёл с ними, но который верил. Всегда верил. Даже когда его наказывали, даже когда отчисляли, даже когда отбирали палочку — он верил. Отдел Тайн. Невилл, который пошёл за ними, хотя мог остаться. Который сражался рядом, хотя боялся. Который не отступил, даже когда всё пошло не так. И потом — год. Год, который Гарри не видел. Год, который Невилл провёл в Хогвартсе, под властью Карроу, под пятой Пожирателей смерти. Гарри представлял это сотни раз. Невилл, которого наказывали за то, что он отказался использовать Круциатус на первокурсниках. Невилл, которого били за то, что он защищал младших. Невилл, который прятался в Выручай-комнате, собирал армию, ждал. Который не сломался. Никогда. А потом битва. Гарри видел это своими глазами. Невилл, который шёл вперёд, когда другие отступали. Невилл, который поднялся из руин с мечом Годрика Гриффиндора в руках. Невилл, который убил Нагайну, когда казалось, что всё потеряно. Гарри помнил его лицо в тот момент. Не испуганное, не растерянное. Лицо героя. Лицо человека, который знал, что может умереть, но всё равно шёл вперёд. «Я должен был умереть героем», — написал он в письме бабушке. — «Как мои родители». Гарри нашёл его тело после битвы. Невилл лежал на камнях, и его глаза были открыты. Он смотрел в небо, и на его лице было странное выражение — не боль, не страх. Что-то похожее на удивление. Будто он не верил, что это случилось с ним. Рядом с ним лежал меч Гриффиндора. Его рука всё ещё сжимала рукоять. Гарри стоял над ним, и не мог плакать. Слёз не было. Была только пустота. Такая огромная, такая холодная, что она поглотила всё. Невилл. Самый храбрый из них. Который всегда боялся, но никогда не отступал. Который заслуживал большего, чем лежать здесь, на холодных камнях, с открытыми глазами и пустым взглядом. Гарри закрыл их сам. Потому что кто-то должен был. — Мой внук умер, — голос Августы Долгопупс вернул Гарри в реальность. — Он умер, сражаясь с тем, кто сейчас лежит в больничном крыле и притворяется невинным мальчиком. Она говорила, и каждое слово было ударом. — Я воспитала его, когда его родители... — её голос дрогнул, но она продолжила. — Когда его родители перестали быть собой. Я смотрела, как он растёт. Как боится. Как преодолевает свой страх. Как становится тем, кем должен был стать. И когда он наконец стал... его убили. Она замолчала. Её плечи тряслись, но она не плакала. Слёз не было. Только пустота. — И теперь вы хотите, чтобы я сидела здесь и слушала, как вы обсуждаете, дать ли шанс тому, кто это сделал? — Она подняла голову, и в её глазах горела ненависть. Чистая, незамутнённая ненависть, которая не оставляла места ни для чего другого. — Нет. Я пришла сказать вам: этот мальчик заслуживает смерти. Не наказания. Не тюрьмы. Смерти. Потому что пока он жив, все, кого он убил, не могут упокоиться с миром. Зал замер. Гарри стоял у стены, чувствуя, как ноги подкашиваются. Он хотел шагнуть вперёд. Хотел сказать что-то. Хотел объяснить, что Том не тот, кто убил Невилла. Что Невилл убил Нагайну, что Невилл сражался до конца, что Невилл... Он сделал шаг. И замер. Его взгляд упал на Рона. Рон стоял в нескольких футах от него, и его лицо было белым, как полотно. Он смотрел на Августу Долгопупс, и в его глазах Гарри увидел то же самое, что чувствовал сам. Боль. Скорбь. И что-то ещё. Согласие. Рон потерял брата. Фред, который смеялся всегда, который мог разрядить любую обстановку одной шуткой, который был частью чего-то большего, чем они сами, лежал сейчас в земле. И если Гарри сейчас выступит в защиту Тома, если он скажет, что тот заслуживает шанса, Рон никогда не простит его. Никогда. Гарри отступил назад. Его плечи опустились. Он не мог. Не сейчас. Не здесь. Не перед лицом этой боли, которая была слишком свежей, слишком острой. Связь пульсировала в груди, и Гарри чувствовал, как Том на расстоянии задаёт безмолвный вопрос. Что происходит? Почему так больно? Гарри не ответил. Он стоял молча, глядя в пол, и чувствовал, как внутри него что-то ломается. — Миссис Долгопупс, — голос МакГонагалл был мягким, но твёрдым. — Я понимаю вашу боль. Мы все её понимаем. Но мы не можем позволить боли диктовать нам решения. — Почему нет? — Августа смотрела на неё с вызовом. — Он не позволил себе никакой жалости. Почему мы должны? — Потому что если мы убьём беззащитного мальчика, который сейчас не представляет угрозы, только потому, что он когда-то был кем-то другим — мы уподобимся Тёмному Лорду. МакГонагалл сказала это, и слова повисли в воздухе. Гарри поднял голову. Он смотрел на Августу, на её сломанное лицо, на её пустые глаза, и чувствовал, как боль в груди становится невыносимой. — Как ты смеешь? — Августа шагнула вперёд, её голос дрожал от ярости. — Как ты смеешь сравнивать нас с ним? Я не убивала детей! Я не мучила людей! Я не... — Я сравниваю не вас, — голос МакГонагалл был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Я сравниваю действия. Волан-де-Морт убивал тех, кто не мог защититься. Если мы убьём сейчас беззащитного мальчика, который не помнит своих преступлений — чем мы будем лучше? — Он не мальчик! — закричала Августа. — Он монстр! Он убил моего внука! Моего Невилла! Зал загудел. Голоса поднимались, сталкивались, перекрывали друг друга. — Монстр! — кричал кто-то. — Убийца! — Смерть ему! — Он невиновен! — Он заслуживает шанса! Гарри стоял, сжав кулаки, и чувствовал, как каждая секунда длится вечность. Связь пульсировала больно, тревожно. Том чувствовал всё это. Чувствовал ненависть, которая летела в него со всех сторон. Чувствовал боль, которую причинил тем, кого никогда не знал. И Гарри не мог ничего сделать. Не мог шагнуть вперёд. Не мог защитить. Не мог сказать правду. Он должен был молчать. — Миссис Долгопупс, — голос Кингсли Бруствера прозвучал устало. — Мы все потеряли близких. Я потерял коллег. Мои друзья потеряли семьи. Но мы не можем... — Вы не можете? — Августа повернулась к нему. — Вы не можете убить ребёнка? А он мог. Он мог убивать детей. И убивал. И вы хотите сказать мне, что мы должны быть лучше? Зачем? Чтобы доказать что? Что мы не такие, как он? А что нам это даст? Вернёт ли это моего внука? Она замолчала, и тишина стала невыносимой. — Ничего не вернёт, — сказала она тихо. — Ничего. Но хотя бы я буду знать, что он не дышит тем же воздухом, что и мои внуки. Что его нет в мире, где живут мои дети. Что он не смотрит на солнце, которое больше никогда не увидят те, кого он убил. Гарри чувствовал, как слёзы жгут глаза. Он смотрел на Августу, на её сломанное лицо, на её пустые глаза, и не мог не согласиться с ней. Потому что она была права. Том убил Невилла. Том убил Фреда. Том убил сотни людей, которые не заслуживали смерти. Но Том, который лежал сейчас в больничном крыле, не был тем, кто это сделал. Он был другим. Он был чистым. Он был невиновен. И если Гарри сейчас промолчит, если позволит им убить его, он никогда не сможет себе этого простить. Но он не мог говорить. Не мог. — Вы все забыли, кто здесь главный пострадавший? — новый голос заставил зал замолчать. Гарри поднял голову. Андромеда Тонкс стояла в центре зала, и её лицо было бледным, но решительным. Она потеряла дочь и зятя. Она воспитывала внука, который никогда не узнает своих родителей. И она смотрела на Августу Долгопупс с сочувствием, но без страха. — Я потеряла дочь, — сказала Андромеда. — Мою Нимфадору. Она умерла, сражаясь. Она оставила мне сына, который никогда не узнает, как она смеялась, как она любила, как она была прекрасна. Я ненавижу Волан-де-Морта. Я ненавижу его так, как вы даже не представляете. Она перевела дыхание. — Но мальчик, который лежит сейчас в больничном крыле, не Волан-де-Морт. Я видела его. Я разговаривала с целителями. Он не помнит ничего. Он просыпается в холодном поту от кошмаров, которые не понимает. Он спрашивает, почему все его ненавидят. Он не знает, кто он. — И вы предлагаете его пожалеть? — Августа смотрела на неё с ненавистью. — Я предлагаю не уподобляться ему, — ответила Андромеда. — Он убивал беззащитных. Если мы убьём его сейчас, чем мы будем лучше? Где та грань, которая отделяет нас от него? Если мы переступим её, что останется от нас? Зал замер. Гарри смотрел на Андромеду и чувствовал благодарность. Она сказала то, что он хотел, но не мог. Она сказала то, что было правдой. Но Августа не сдавалась. — Легко говорить о гранях, когда это не твой ребёнок лежит в земле, — сказала она, и её голос был ледяным. — Легко быть милосердной, когда ты не смотрела, как твой внук умирает у тебя на руках. Андромеда побледнела, но не отступила. — Я смотрела, как умирает моя дочь, — сказала она. — Я держала её за руку, когда она уходила. И я каждый день думаю о том, что могла бы сделать, чтобы её спасти. Но я не стану убивать невиновного, чтобы утолить свою боль. Потому что тогда я стану такой же, как он. Дискуссия разгоралась с новой силой. Люди спорили, кричали, требовали. Гарри стоял у стены, чувствуя, как силы покидают его. Он не мог больше слушать эти голоса. Не мог смотреть на Августу. Не мог чувствовать боль Тома, который метался в своей палате, не понимая, что происходит. Он уже хотел уйти, когда дверь Большого зала распахнулась. Северус Снейп вошёл стремительно, его чёрная мантия развевалась за спиной. Он был бледен, как никогда, и в его глазах горел странный огонь. — Простите за опоздание, — сказал он, и в его голосе не было извинения. — Я проводил дополнительные диагностики. МакГонагалл нахмурилась. — Северус, мы обсуждаем вопрос о... — Я знаю, о чём вы обсуждаете, — Снейп прошёл в центр зала, и люди расступались перед ним, как перед ножом. — И я пришёл, чтобы сказать вам, что вы все тратите время на споры о том, что уже решено. — Решено? — аврор вскочил. — Кем решено? — Фактами, — Снейп повернулся к нему, и его взгляд заставил аврора сесть обратно. — Я провёл месяц, изучая природу того, что произошло с Томом Реддлом. Я использовал методы, которые большинству из вас даже не снились. И я пришёл к выводу, который вы можете принять или отвергнуть, но от этого он не станет менее истинным. Он обвёл зал взглядом. — Том Реддл мёртв. Не физически. Как личность. Тот, кто был Волан-де-Мортом, уничтожил себя, когда пытался убить Гарри Поттера в Запретном лесу. То, что осталось — это осколок души, который отделился задолго до того, как Реддл стал тем, кем стал. Это — чистый лист. Ни воспоминаний, ни намерений, ни тёмной магии. Это — новорождённый в теле шестнадцатилетнего мальчика. — И вы предлагаете его отпустить? — аврор не сдавался. — Я предлагаю его использовать, — Снейп улыбнулся. Это была не добрая улыбка. Это была улыбка стратега, который видит то, чего не видят другие. — Посмотрите на факты. У нас есть шестнадцатилетний волшебник с огромным магическим потенциалом. Он не помнит своих преступлений, не имеет тёмных наклонностей, не представляет угрозы. Но он — Том Реддл. Второй шанс, которого никто никогда не получает. Он замолчал, давая словам осесть. — И вы хотите его убить, — продолжил он. — Вы хотите уничтожить человека, который сейчас невиновен, только за то, что он когда-то был кем-то другим. Это не справедливость. Это месть. И Минерва права: это уподобление Тёмному Лорду. — Северус, — МакГонагалл смотрела на него с осторожностью. — Ты предлагаешь... — Я предлагаю отдать его мне, — сказал Снейп. — Я хочу понять, почему он переродился. Какая магия позволила душе вернуться в тело, очиститься от тьмы? Если мы поймём это, мы сможем использовать это знание. Не для тёмных искусств. Для защиты. Для спасения тех, кого мы ещё можем спасти. — Ты хочешь использовать его как подопытного? — Августа Долгопупс смотрела на Снейпа с ненавистью. — Я хочу дать ему шанс, — Снейп посмотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то, чего Гарри не ожидал. Понимание. — И получить знания, которые могут спасти жизни. Это прагматизм, а не сентиментальность. Мы не можем убить его, не изучив феномен. Это было бы глупостью, которую потомки нам не простят. Зал гудел. Аргументы Снейпа были холодными, расчётливыми, но они работали. Люди, которые требовали смерти минуту назад, теперь задумались. — Но если память вернётся? — спросил кто-то. — Тогда мы будем иметь дело с тем, кем он станет, — ответил Снейп. — Но сейчас перед нами не враг. Перед нами — возможность. И я, который знал Тома Реддла лучше, чем кто-либо в этом зале, говорю вам: сейчас он не представляет угрозы. Он — пустой сосуд. И от нас зависит, чем он наполнится. — И ты предлагаешь наполнить его собой? — голос МакГонагалл был осторожным. — Я предлагаю воспитать его, — сказал Снейп. — Дать ему образование, контроль над магией, понимание того, что такое хорошо и что такое плохо. Мы можем сделать из него союзника. Или мы можем убить его сейчас и потерять шанс, который никогда больше не представится. Дискуссия разгорелась с новой силой. Снейп отвечал на вопросы, парировал аргументы, и Гарри смотрел на него с чем-то, похожим на благодарность. Он не знал, почему Снейп делает это. Не знал, что движет человеком, который ненавидел Волан-де-Морта больше, чем кто-либо. Но он делал это. И это было единственное, что имело значение. — Хорошо, — сказала МакГонагалл после долгой паузы. — Я готова согласиться с тем, что Тома Реддла нельзя казнить. Но передать его одному тебе, Северус, я не могу. Снейп приподнял бровь. — Ты один не справишься, — продолжила МакГонагалл. — Если мы хотим воспитать его, нужно, чтобы рядом были те, кто показал себя в этой войне. Те, кто знает, что такое свет и тьма, и кто сможет стать примером. Она обвела взглядом зал. — Я назначаю помощниками Северуса Снейпа в этом деле тех, кто отличился в битве за Хогвартс. Тех, кто доказал свою преданность нашей стороне. — Рональд Уизли, — голос МакГонагалл прозвучал твёрдо. — Ты сражался с самого начала. Ты потерял брата. Ты знаешь цену этой войны. Ты будешь помогать. Рон поднял голову. Его лицо было белым, но он кивнул. Молча. — Гермиона Грейнджер, — продолжила МакГонагалл. — Твои знания и твоя преданность делу спасли не одну жизнь. Ты будешь отвечать за анализ магических процессов и документацию. Гермиона кивнула, хотя её губы сжались в тонкую линию. — И Гарри Поттер, — МакГонагалл посмотрела на него. — Ты тот, кто стоял против Тёмного Лорда с самого начала. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. Ты будешь наблюдать. Гарри выдохнул. Он чувствовал на себе взгляды — Рона, Гермионы, Августы, Снейпа. Он знал, что только что его судьба и судьба Тома связались ещё крепче. И он не знал, хорошо это или плохо. — Теперь голосование, — сказал Кингсли. — Голосуют только главы старинных семей, члены Визенгамота и командование Ордена. Остальные — наблюдатели. Он начал называть имена. — Минерва МакГонагалл. — За третий вариант, — голос декана был твёрдым. — Северус Снейп. — Третий, — без колебаний. — Кингсли Бруствер. — Третий. — Андромеда Тонкс. — Третий, — она посмотрела на Августу, и в её глазах было сочувствие. — Артур Уизли. Артур поднялся. Его лицо было измождённым — он потерял сына, и эта потеря навсегда изменила его. Но голос его был ровным. — Третий вариант, — сказал он. — Мы не убиваем детей. Даже если этот ребёнок — то, кем он был когда-то. Мы не уподобляемся им. Августа Долгопупс смотрела на него с ненавистью, но промолчала. — Филиус Флитвик. — Третий вариант, — профессор поправил очки. — Магия перерождения — феномен, который мы обязаны изучить. — Помона Спраут. — Третий, — она опустила глаза. — Ради тех, кто не вернулся. Ради того, чтобы это больше не повторилось. Кингсли перечислил ещё несколько имён. Большинство голосовало за третий вариант. Некоторые — за второй. Несколько человек, чьи семьи понесли самые тяжёлые потери, голосовали за первый. — Августа Долгопупс, — Кингсли посмотрел на неё. — Первый вариант, — её голос был ледяным. — Казнь. Кингсли кивнул и сделал пометку. — Люциус Малфой. Зал замер. Гарри поднял голову. Он знал, что Малфой будет здесь — Кингсли предупредил, что он помогает Министерству, что он дал слово, что он под честным словом. Но видеть его здесь, в Большом зале, где ещё не выветрился запах смерти, было... Все вздрогнули. Гарри видел, как Артур Уизли побелел, как его рука потянулась к палочке, как Гермиона схватила Рона за руку, не давая ему вскочить. Видел, как Андромеда Тонкс сжала кулаки, как Флитвик нахмурился, как по залу прокатился гул — недоумение, гнев, ненависть. Люциус Малфой поднялся медленно, плавно, как делал всё в своей жизни. Его мантия была безупречна, светлые волосы аккуратно уложены, лицо — маска аристократического спокойствия. Но Гарри видел напряжение в его глазах. Он знал, что здесь, в этом зале, каждый второй готов был убить его. И он знал это. — Я понимаю вашу реакцию, — сказал Малфой, и его голос разнёсся по залу. — Многие из вас видят во мне врага. Многие считают, что моё место не здесь, а в Азкабане. Возможно, вы правы. Он сделал паузу, обводя взглядом лица. Никто не перебивал. Тишина была тяжелой, как свинец. — Но я здесь не для того, чтобы просить прощения, — продолжил он. — Я здесь не для того, чтобы оправдываться. Я здесь, потому что война закончена. И теперь у нас есть выбор — продолжать ненавидеть и убивать или попытаться построить что-то новое. — Ты убивал! — крикнул кто-то из задних рядов. — Ты был с ним! — Был, — Малфой не отрицал. — Я был с ним, потому что боялся. Потому что он держал мою семью на прицеле. Потому что я, как и многие из вас, хотел выжить. Это не оправдание. Это факт. Он перевёл дыхание. — Но сейчас я стою здесь, и я вижу мальчика, который лежит в больничном крыле. Мальчика, который был моим хозяином, который уничтожил мой дом, который едва не убил мою жену и моего сына. И я... — он замолчал на секунду, и Гарри показалось, что в его голосе мелькнуло что-то настоящее, — я не хочу его смерти. Зал замер. — Потому что если мы убьём его сейчас, мы докажем, что он был прав, — сказал Малфой. — Он всегда говорил, что светлая сторона такая же, как и он. Что вы так же жестоки, так же беспощадны. И если вы убьёте беззащитного мальчика, который не помнит своих преступлений... что вы докажете? Что он был прав. Он повернулся к Кингсли. — Я голосую за третий вариант. Не потому, что я заслуживаю прощения. Не потому, что я изменился. А потому, что это единственный разумный путь. Мы должны быть лучше. Не для него. Для себя. Он сел. Тишина длилась ещё несколько секунд. Затем зал взорвался. — Как он смеет! — Он не имеет права голоса! — Убийца! — ТИХО! — голос МакГонагалл перекрыл шум. — Люциус Малфой имеет право голоса как глава старинного рода и член Визенгамота. Его голос будет учтён. — Это несправедливо! — закричала Августа. — Жизнь несправедлива, — ответил Малфой тихо, но его голос услышали все. — Я это знаю лучше, чем многие. Кингсли записал его голос и продолжил опрос. Остальные голоса были отданы быстро — большинство за третий вариант, несколько за первый, единицы за второй. Когда результаты объявили, Гарри выдохнул. Том Реддл оставался жить. Под надзором Северуса Снейпа. — Решение принято, — сказала МакГонагалл. — Том Реддл остаётся в Хогвартсе под надзором. До особого распоряжения. Зал взорвался. — Несправедливость! — закричала Августа, вскакивая. — Это не суд, это издевательство! — Вы все ещё пожалеете! — крикнул аврор, который требовал казни. — Мой сын не будет учиться в одной школе с этим монстром! — завопила женщина из задних рядов. Люди поднимались с мест. Лица искажались гневом, отчаянием, болью. Кто-то плакал, кто-то кричал, кто-то швырял проклятия. — Тихо! — крикнула МакГонагалл, но её голос утонул в шуме. Августа Долгопупс вышла первой. Она шла медленно, её спина была прямой, но Гарри видел, как дрожат её плечи. Она не обернулась. Не посмотрела ни на кого. За ней потянулись другие. Те, кто голосовал за казнь. Те, кто требовал справедливости. Те, кто потерял слишком много, чтобы прощать. Они выходили, и их лица были каменными. Некоторые плакали. Некоторые шептали проклятия. Некоторые просто шли, глядя в пустоту. — Это не конец, Поттер! — крикнул кто-то, проходя мимо. — Мы не забыли! Мы никогда не забудем! Гарри стоял у стены, чувствуя, как они проходят мимо. Их гнев, их боль, их ненависть — всё это обтекало его, как вода обтекает камень. Он не двигался. Не говорил. Не защищался. Потому что они были правы. Они имели право на свою боль. Они имели право на свою ненависть. И Том имел право на жизнь. Как быть с этим? Как быть, когда правы все? Зал опустел. Остались только те, кто голосовал за третий вариант. Те, кто верил, что Том заслуживает шанса. Те, кто не мог простить, но не хотел убивать. Гарри стоял у стены и смотрел на них. Снейп ушёл первым — ему нужно было подготовить всё к переводу Тома из больничного крыла. Андромеда Тонкс подошла к МакГонагалл, сказала что-то тихо и ушла. Кингсли разговаривал с Флитвиком о чём-то, что не касалось Тома. Люциус Малфой поднялся последним. Он шёл медленно, его трость постукивала по каменному полу, и Гарри поймал себя на мысли, что смотрит на него с чем-то, похожим на понимание. Малфой тоже выбирал. Между страхом и надеждой. Между прошлым и будущим. Их взгляды встретились на секунду. Малфой кивнул — едва заметно, почти небрежно — и вышел. Рон и Гермиона стояли у выхода. Гарри смотрел на них, и чувствовал, как внутри него что-то разрывается. Рон. Его первый друг. Человек, который сидел с ним в поезде, который играл в шахматы, которые спасли их от профессора Квиррелла. Который пошёл за ним в Тайную комнату, хотя мог остаться. Который стоял рядом в Отделе Тайн. Который вернулся в лесу, когда Гарри уже не надеялся. Рон, который потерял брата. Фреда. Половину себя. Который никогда больше не услышит его шуток, никогда не увидит его улыбки. Который пришёл на это собрание, надеясь, что справедливость восторжествует. И увидел, как она провалилась. Гермиона. Которая была с ним с самого начала. Которая вытаскивала его из передряг, которая спасала его жизнь, которая верила в него, когда он сам не верил. Которая нашла информацию о крестражах, которая стояла рядом в самые тёмные времена. Они смотрели на него сейчас, и Гарри видел в их глазах вопрос. Почему ты молчал? Почему не защищал? Почему не сказал ничего? Он не мог ответить. Не мог объяснить, что связь с Томом пульсирует в его груди, что он чувствует каждое дыхание этого мальчика, что он не может бросить его. Не мог объяснить, что Том — это часть его, и что, защищая Тома, он защищает себя. Но он также не мог объяснить, почему не защитил его сегодня. Почему стоял и молчал, когда Августа требовала смерти. Почему смотрел на Рона и отступал. Почему боялся. Он был меж двух огней. С одной стороны — связь, которая не отпускала его, которая тянула к Тому, которая заставляла чувствовать его боль, его страх, его одиночество. Которая делала их частью одного целого. С другой стороны — люди, которые были с ним всегда. Которые сражались рядом, которые теряли близких, которые имели право на свою ненависть. Которые смотрели на него сейчас и не понимали, почему он не с ними. Гарри стоял между ними, и чувствовал, как его разрывает на части. — Гарри, — Гермиона подошла первой. — Ты в порядке? — Нет, — честно сказал он. — Не в порядке. — Ты молчал, — сказал Рон. Он подошёл ближе, и его голос был глухим. — Ты всё время молчал. Почему? Гарри посмотрел на него. Он видел боль в его глазах, видел усталость, видел что-то, чего раньше не было. Отчуждение. — Я не знал, что сказать, — сказал он. — Ты всегда знаешь, что сказать, — Рон покачал головой. — Ты всегда говорил, когда это было важно. А сегодня... сегодня ты молчал. — Рон, — Гермиона положила руку ему на плечо. — Это было сложное собрание. Гарри... — Я знаю, — Рон отступил. — Я знаю. Просто... я думал, что ты на нашей стороне. Он развернулся и ушёл. Гарри смотрел ему вслед, чувствуя, как слова врезаются в грудь. На нашей стороне. — Он не это хотел сказать, — тихо сказала Гермиона. — Он просто... он потерял Фреда. Ему нужно время. — Я знаю, — сказал Гарри. Они стояли молча. Гарри смотрел на пустой зал, на длинные столы, на зачарованный потолок, который показывал ясное небо. Замок жил своей жизнью, не обращая внимания на драмы людей. — Гарри, — Гермиона взяла его за руку. — Ты можешь мне сказать? Почему ты молчал? Гарри посмотрел на неё. Она была единственной, кто не осуждал. Кто пытался понять. — Потому что я не знаю, кто прав, — сказал он. — Августа права. Невилл заслуживал жить. Все они заслуживали жить. И Том... Том заслуживает шанса. Я не знаю, как быть с этим. Я не знаю, как выбрать между ними. Гермиона смотрела на него долго. Затем кивнула. — Может быть, не нужно выбирать, — сказала она. — Может быть, нужно просто быть рядом. Со всеми. Гарри усмехнулся горько. — Это невозможно. — А ты попробуй, — Гермиона сжала его руку. — Ты всегда делал невозможное. Она ушла, и Гарри остался один. Он стоял в пустом Большом зале, смотрел на закрытую дверь, за которой скрылись его друзья, и чувствовал, как связь пульсирует в груди. Том ждал его. Не требовал, не спрашивал. Просто ждал. Гарри закрыл глаза. Он чувствовал, как внутри него борются две силы — любовь к тем, кто был с ним всегда, и связь с тем, кто стал частью его. Он не знал, как быть с этим. Не знал, как жить, разрываясь между ними. Но он знал одно: он не может бросить ни тех, ни других. Он открыл глаза и пошёл к выходу. Не к больничному крылу. Не к друзьям. Просто — к выходу. Ему нужно было побыть одному. Нужно было подумать. Связь пульсировала ровно, и Гарри знал — Том чувствует его. Чувствует его боль, его сомнения, его страх. И всё равно ждёт.