Сменщики

Илья заканчивал ровно в восемь. Он снял фартук, повесил его на крючок в подсобке, взял рюкзак. Алиса попрощалась с ними, кинув вслед «удачи» таким голосом, что было не особо понятно, кому именно и с чем. Петя сидел на табурете с пустой кружкой и ждал, совершенно не демонстративно, а просто сидел и смотрел в окно, и, когда Илья вышел из-за стойки, лишь посмотрел на него. — Готов? — Да, — кивнул Петя. Они вышли на улицу. Апрель встретил их вечерним холодом, сизым небом и запахом влажности. Пока они были внутри, прошел дождь: асфальт темнел от воды, лужи отражали желтый свет фонарей, воздух был такой, что хотелось дышать медленнее. Илья шел рядом, не впереди, не позади — рядом, и это было уже совсем по-другому, нежели всегда. Теперь они были на равных, без сценариев, предписанных кем-то другим, без ролей, навязанных обстоятельстами. Шли молча. Это было хорошее молчание, без неловкости, без пауз, которые нужно заполнять. Прошли мимо бара с открытой дверью, оттуда звучала музыка, громкие разговоры, звон стаканов. Мимо прошел мужчина с собакой — прямо по луже, которую Илья обошел, а Петя перешагнул. — Ты всегда так? — спросил Илья, прерывая установившуюся тишину. — Как? — Говоришь важные вещи так, будто они неважны? Петя подумал немного. — Я говорю, что думаю, — сказал он наконец. — Это соответствует моему внутреннему состоянию, а не тому, что ожидает собеседник. Илья обескураженно молчал. Мысли бились в голове взбесившимися пчелами. Он понимал, что ничего не понимает — или все-таки понимает? А если понимает, то это то, что имел в виду Петя? Или нет? Паника медленно подкатывала, а слов было все не найти. — Это... — Ты против? — Нет, — сказал Илья. — Совсем нет. Что он только что отрицал, Илья не знал, но, судя по тому, что Петю ответ устроил, все было правильно. Илья был одновременно в ужасе и в восторге от предвкушения. Они свернули на набережную. Карповка была темная и живая: апрельская вода высокая, быстрая, и фонари отражались в ней длинными желтыми полосами, преломляясь на волнах безумными узорами. Илья остановился у парапета, облокотился на него, глядя на воду. — Я иногда сюда прихожу после смены, — сказал он. — Когда много всего происходит. — Помогает? — Не знаю, — он пожал плечом. — Просто вода ничего от меня не хочет. Петя встал рядом, близко, плечо почти касается плеча, и тоже посмотрел на воду. — Сегодня много всего произошло? — Сегодня — нет, — легко улыбнулся Илья. — Сегодня нормально. — Это хорошо. Помолчали. Карповка бежала, машины проносились мимо, где-то за спиной город жил свою весеннюю жизнь. — Слушай, — сказал Илья. — М? — То, что ты сказал раньше. Про то, что приходишь, потому что я там. — Да. — Ты правда так думаешь? — Я не говорю то, что не думаю, — сказал Петя, поворачивая голову к Илье. — Ты знаешь. — З-знаю, — Илья чувствовал как теплеют щеки. Он помолчал секунду. Смотрел на воду. Потом сказал тихо, почти себе под нос: — Я тоже. — Что тоже? — Жду, когда ты придешь, — прошептал Илья. — Замечаю, когда тебя нет, — пауза. За спиной просигналила машина. — Злюсь на Лизу, которая совершенно ни в чем не виновата. — Я догадывался, — кивнул Петя. Илья повернулся к нему. — Догадывался? — Вчера ты был холоднее, — сказал Петя. — Я не понял, почему. Потом проанализировал. — И? — И решил сказать тебе про причину своего присутствия, — сказал Петя, глядя прямо в глаза Илье. — Чтобы ты знал, чтобы не было недосказанности. Илья смотрел на него: на каре-зеленые глаза, на длинные темные волосы, которые трепал ветер, на абсолютно спокойное лицо, и думал, что этот человек выстроил логическую цепочку и в конце нее сделал вывод «скажи Илье». Пришел и сказал. Как будто это было самым очевидным следующим шагом. — Петь, — сказал Илья. — Ты понимаешь, что ты только что сказал? — Да. Я понимаю. — И? — И жду, когда ты что-нибудь на это ответишь. Илья смотрел на него еще секунду. Потом засмеялся: коротко, на выдохе, немного нервно и беспомощно. — Ты невозможный! — Это хорошо или плохо? — Хорошо, — выдохнул Илья. — Просто я каждый раз не готов. Ты говоришь что-нибудь вот так, — Илья сделал широкий жест рукой, — прямо, спокойно. И я не знаю, как реагировать. — Могу предупреждать. — Не надо, — сказал Илья быстро, замахав руками перед лицом. — Не надо предупреждать! Они стояли ближе друг к другу. Сильно ближе, чем несколько минут назад. Илья смотрел на Петю снизу вверх, и в его голубых глазах за стеклами очков было что-то теплое и живое, и немного растерянное. Петя смотрел прямо в глаза. Подумал секунду — недолго, но эта работа мысли отразилась на его лице. Пришел к какому-то выводу, наклонился и поцеловал Илью. Тихо. Без предисловий. Просто наклонился и прижался к чужим губам, потому что выяснил причину, сообщил о ней, дождался подтверждения своих предположений, и следующий шаг для него был очевидным. Илья пораженно замер на секунду. От неожиданности, хотя не должен был удивляться, он же знал, он чувствовал, что все к этому идет. Но все равно замер, потому что одно дело — знать в теории, и другое дело, когда Петя Гуменник наклоняется и просто целует тебя на апрельской набережной, как будто это самое логичное, что можно сделать в данный момент. Когда они отстранились, Илья смотрел на него с выражением, которого Петя раньше у него не видел: открытым, без привычной защиты. — Ты, — сказал Илья, ткнув пальцем его в грудь. — М? — Ты сказал, что ждешь, когда я отвечу! — Сказал. — А потом сам! — Ты молчал, — кивнул Петя. — Я решил, что молчание — тоже ответ. — И как ты это понял? — Илья приподнял бровь. — Ты стоял очень близко. И не отходил. Илья открыл рот. Закрыл. Он снова не мог моментально найти слов. — Это, — сказал он наконец, — наблюдательно? — Я внимательный, — кивнул Петя. — Ты очень внимательный, — согласился Илья. — Ты замечаешь многое. Это иногда пугает. — Почему? — Потому что непонятно, что ты видишь. — Тебя, — сказал Петя просто. — Я вижу тебя. Илья смотрел на него, и что-то в этой паузе было особенным, очень важным. Такой паузы между ними еще не было, и это было волнительно. Потом Илья поправил очки — не нервно, просто потому, что они чуть сползли вниз по переносице, и сказал: — Ты знаешь, что я стесняюсь очков. — Знаю. — И все равно говоришь, что они мне идут. — Они ведь идут, — сказал Петя. — Это правда. — И сейчас? — Особенно сейчас. Илья смотрел на него еще секунду. Потом улыбнулся. Мягко, спокойно и отвернулся к воде. — Холодно. — Да. Солнце уже зашло. — Пойдем куда-нибудь? — Пойдем, — согласился Петя. Илья оторвался от парапета. Они пошли. Снова рядом, соприкасаясь плечами. Через несколько шагов Илья взял Петю за руку. Не спросил, а просто аккуратно коснулся пальцев, как берут что-то свое, о чем не надо спрашивать. И Петя не убрал руку, просто сжал пальцы в ответ, и они шли так по апрельской набережной и молчали, и это было самое правильное молчание из всех, что у них было. *** Влад пришел в субботу в три. Миша открыл так быстро, будто ждал у двери. — Привет, — выдохнул Миша, широко улыбаясь и держась обеими руками за входную дверь. — Привет, — улыбался ему в ответ Влад. — Я, да, проходи, — неловко проговорил он, делая шаг в сторону и приглашая Влада войти. Миша был красивый, домашний. В темных джинсах и толстовке с забавным принтом с животными на груди. Немного растрепанный, самую чуточку нервничающий, но такой счастливый. Влад шагнул в квартиру вслед за Мишей. В нос сразу ударил запах чужого дома. Он не был приятным или неприятным, он просто был и отличался от того, как пахла его собственная квартира. Они прошли по коридору мимо трех закрытых дверей, чьего-то велосипеда и вешалки с куртками. Комната у Миши и правда была маленькая. Влад это знал, ведь Миша об этом говорил. Но он все равно остановился на пороге на секунду, оглядывая небольшое помещение. Широкая кровать у окна, письменный стол, небольшой шкаф, на подоконнике какой-то фикус в горшке. И пластинки: в стопке на книжной полке над столом, в конвертах, прислонённые к стене, у проигрывателя на тумбочке. На столе анатомический атлас открыт на странице с жуткой схемой чего-то там в разрезе. Все аккуратно, все на месте, и все это — Миша. — Садись, — сказал Миша. — Куда хочешь, — он неловко взмахнул руками. Влад сел на край заправленной кровати. Миша сел рядом, но оставил немного пространства между ними. Он взял с тумбочки несколько конвертов с пластинками и перебирал их в руках, не зная, чем еще их занять. — Что ты обычно слушаешь? — наконец спросил Миша, поворачивая голову к Владу. — По-разному, — улыбнулся Дикиджи. — Но я хочу, чтобы сегодня выбрал ты. Поставь, что тебе хочется. Миша посмотрел на него очень внимательно и кивнул. Встал, взял с полки пластинку. Пластинка была в цветном конверте, но сама — обычная, черная. Миша опустил иглу аккуратным привычным движением, и комната наполнилась звуком: саксофон, джаз — живой и теплый. Миша вернулся к Владу. Сел ближе, чем до этого. — Нравится? — Да, — кивнул Влад. — Звук будто глухой? — Винил так звучит, — улыбнулся Миша. — Там есть легкое потрескивание из-за шороха иглы, и от этого музыка будто живая. Есть такой эффект присутствия. Словно музыканты играют в соседней комнате за закрытой дверью, а не в записи. Влад лишь кивнул в ответ. Дальше слушали молча. — Ты давно собираешь? — спросил он через какое-то время. — С первого курса. Нашел проигрыватель на барахолке, ну, я рассказывал. Вот. Потом нужна была пластинка. — И? — Пошел туда же. Там был дедуля с советскими пластинками. Взял первую, которую он предложил. За копейки, что-то рублей двести, — Миша чуть улыбнулся. — Это был Утесов. Я слушал его весь первый курс. — Утесов? — переспросил Влад. — Первым делом, первым делом самолеты, ну а девушки, а девушки потом, — напел Миша. — Я слушал его весь первый курс. Соседи думали, что я очень странный. — А ты? — Я тоже так думал, — хихикнул Миша. — Но мне нравилось. Там был этот звук, такой старый, с шорохом, и казалось, что слышишь само время. Не только музыку, но и время. — Можешь ее поставить? Миша кивнул, подошел к стопке пластинок и быстрым движением нашел нужный конверт, словно точно знал, где именно лежит нужный ему. Конверт оказался потертый, углы загнуты, бумага обтрепалась. Картинка на обложке подстерлась, но портрет мужчины в костюме сохранился отлично. Игла опустилась на пластинку, и по комнате поплыл шипящий баритон: «Мишка, Мишка, где твоя улыбка, полная задора и огня? Самая нелепая ошибка — то, что ты уходишь от меня». Влад смотрел на Мишу, который замер спиной к нему, на комнату, на пластинки, на анатомический атлас, на то, как апрельский свет лежал на полу светлыми полосками, и замечал он все эти детали не потому, что делал так всегда. А потому, что это все было о Мише. — Это ошибка — от меня уходить, — улыбнулся Влад в Мишину спину. — Я пока не ухожу, — улыбнулся Миша в ответ, возвращаясь к кровати. Влад нашел его руку поверх одеяла и накрыл своей, без слов, просто сжимая пальцы. Миша не пошевелился, только сплел их пальцы между собой и несильно сжал. Этого было достаточно. Влад же на этом не остановился и потянул его за руку, несильно, оставляя возможность для маневра. Миша без сопротивления опрокинулся на спину, засмеявшись от неожиданности. Влад лег рядом, на бок, лицом к нему, подперев голову рукой. Миша все еще улыбался в потолок. — Предупреждать надо. — Было бы неинтересно, — улыбнулся Влад. — Хитрюга. — Ты помнишь, когда я первый раз пришел в кофейню? — В январе, — сказал Миша, поворачиваясь к Владу. — Кажется, это был вторник, потому что была поставка, и мы запарились таскать коробки. Ты тогда не смог сказать, какой сироп хочешь в капучино. — Это было неловко. — Это было мило, — улыбался Миша. — Ты не скрывал, что не можешь сосредоточиться. — Я особо не умею скрывать. — Знаю, — сказал Миша. — И мне это нравится. Они замолчали. Тихо звучал проигрыватель. За окном апрель вступал в свои права: становилось все теплее, распускались первые почки на деревьях. Потом Миша внезапно тихо сказал: — Ты здесь в первый раз. — Да. — И в целом первый здесь. И мне немного неловко, — Миша смотрел в потолок, говорил очень тихо и то сжимал, то отпускал пальцы Влада. — Тут все мое и обо мне, это все личное. И ты это видишь. — Вижу, — сказал Влад, прижимаясь губами к чужому виску в маленьком нежном поцелуе. — И мне нравится все, что вижу. Миша повернул к нему голову, натыкаясь на внимательный, теплый взгляд. Влад смотрел на него как на что-то свое. Важное, бесценное. — Влад? — М? — Мне хорошо, когда ты здесь. Миша смотрел прямо в глаза, спокойно, не защищаясь, просто говорил правду, открывая свое сердце. — Мне тоже, — сказал Влад. — Везде, где ты есть, мне хорошо. Миша смотрел на него секунду. Потом медленно, долгим аккуратным движением убрал Владу волосы со лба. Просто заправил за ухо тихим жестом, как делают что-то привычное. Влад не дышал секунду, хотя ему казалось, что целую вечность. — Можно? — спросил Миша тихо. — Да, — кивнул Влад. — Всегда да. Миша приподнялся и поцеловал его. Медленно, без спешки, как делал все, что любил. Влад закрыл глаза и думал, что три месяца ходил в кофейню и смотрел на этого человека через стойку, и не знал, что у него в комнате виниловые пластинки и анатомический атлас животных, и что он целует так медленно и глубоко. Когда они отстранились, Миша остался все так же близко. Он смотрел на Влада внимательно, будто проверяя обстановку. — Нормально? — Лучше, чем нормально, — ухмыльнулся Влад. Миша кивнул серьезно и не отодвинулся. Просто остался рядом, максимально близко, и Влад опустил голову ему на плечо, осторожно, как будто спрашивал. И Миша не убрал плечо, просто чуть подвинулся, чтобы было удобнее. Утесов пел мелодично и тепло, и апрельский свет двигался по полу медленно, и пластинка крутилась, и Влад думал, что никуда сегодня не торопится. Совсем. — Поставишь еще что-нибудь? — спросил он тихо, когда пластинка закончилась. — Да, — сказал Миша. Но не встал. *** Пластинка закончилась. Игла дошла до конца и тихо шипела на месте, и они оба это слышали, но никто не вставал. Потом Миша все-таки встал. Влад почувствовал, как ему стало холоднее без него рядом. Заметил, и это было неприятно. Влад смотрел, как Миша идет к проигрывателю, поднимает иглу, смотрит на полку. — Что дальше? — спросил Влад, удобнее укладываясь на подушке. Миша не обернулся, перебирал пластинки, внимательно оглядывая конверты. — Есть одна, — сказал он наконец. — Я ее редко ставлю. — Почему? — Потому что она для определенного настроения. — Какого? Миша помолчал секунду, вынимая пластинку из конверта. — Вот этого, — сказал он. И поставил. Это был совершенно другой звук: медленный, тягучий, что-то с роялем и контрабасом, мягкое и немного ночное, хотя за окном было еще светло. Миша вернулся и лег совсем близко, без пространства между ними. И Влад снова опустил голову ему на плечо. — Кто это? — спросил Влад тихо, почти касаясь губами нежной кожи на Мишиной шее. — Билл Эванс, — прошептал Миша. — Он играл, будто разговаривал. — С кем? — С собой, наверное. Или с кем-то, кого не было рядом. Влад думал про это секунду и сказал: — Грустно. — Немного, — согласился Миша. — Но красиво. Влад поднял голову и посмотрел на Мишу, который смотрел на проигрыватель на тумбочке, и думал, что у него такой профиль, что хочется смотреть вечно. Спокойный, четкий, темные волосы за ухо убраны. — Миш, — позвал Влад. — М? — Можно я тебя поцелую? Миша повернулся к нему. Смотрел секунду с тем выражением, которое Влад уже знал — внимательным и теплым, — и выдохнул: — Да. Влад целовал его медленно, обстоятельно, и рояль играл что-то медленное, и незачем было спешить. Миша целовал в ответ со всей отдачей. И это было не как в первый раз на набережной, не коротко и нежно, а дольше, глубже, как бывает, когда это уже не первый раз и уже можно позволить себе больше. Когда они отстранились, чтобы отдышаться, Влад смотрел в темные Мишины глаза, которые сейчас казались почти черными, и почти не моргал. Миша тяжело дышал, алея щеками. Влад погладил костяшками пальцев теплую щеку, задерживая на ней ладонь, притягивая Мишу еще ближе и не давая отстраниться ни на миллиметр. — Ты смотришь, — прошептал Миша, касаясь губами чужих губ. — Смотрю, — согласился Влад. — На что? — На тебя, — Влад не отводил взгляд. — У тебя красивые глаза. Я не замечал, насколько. — Ты видел меня каждую неделю три месяца подряд. — Через стойку, — сказал Влад. — Это другое. Миша смотрел на него. — Другое, — согласился он тихо, подаваясь вперед и снова прижимаясь к губам напротив. Теперь поцелуй был еще более глубоким и влажным. Воздух вокруг них нагревался и сгущался. Миша чувствал, как по спине пробегают мурашки, а в животе собирается возбуждение. Влад рядом успокоиться и охладиться не помогал, он беспорядочно шарил руками под Мишиной толстовкой, оглаживая спину и бока. Миша тихо простонал и прижался вплотную, укладывая руки Владу на пояс, обнимая. Влад оказался невероятно нежным и чутким. Он целовал глубоко и трогательно, напирая, но оставляя пространство для отказа. — Влад, — тихонько шепчет Миша, когда они наконец разрывают поцелуй, чтобы вдохнуть немного воздуха. Влад не отвечает, он занят маленькими поцелуями по краю челюсти, за ушком, он очерчивает Мишину талию под толстовкой, находит ямочки на пояснице и поглаживает их подушечками пальцев. — Влад, — повторяет Миша настойчивее. Влад отрывается и смотрит на Мишу. — Не сегодня. Миша чувствует себя немного неловко, потому что он понимает, что они оба завелись. И продолжить сейчас было бы вполне логично, но хочется не так. — Как скажешь, — мурчит Влад и продолжает целовать щеки и скулы. — Влад! — Мишу словно обдает кипятком, и он резко дергается, пытаясь отстраниться. Влад же не дает отодвинуться, давя на поясницу. — Ты куда? — смотрит в глаза. — Я понял, что не сегодня, — пальцы перестают оглаживать теплую кожу, замирая на месте. — Тебе неприятно? — Влад отодвигается, пытаясь сесть на кровати. — Нет! Нет, я, не уходи, — Миша укладывает его обратно. — Мне приятно, — неловкая пауза. — Просто не будем продолжать сегодня, ладно? — Хорошо, — Влад опускается обратно на подушку, тихо выдыхая. — Это было слишком эмоционально, да? — голос у Миши очень неуверенный и ломкий, такого Влад у него еще не слышал. Он внимательно на него смотрит, пытаясь найти ответ на свой вопрос. И то, что он видит, ему не нравится. — Миша, ничего не будет, если ты не хочешь. Ни сегодня, ни потом, — он находит Мишину ладонь и переплетает их пальцы. — Но нам придется поговорить об этом чуть позже. — Д-да, я, извини, это н-не, — Миша явно начал заговариваться и волноваться. — Эй, эй, посмотри на меня, — Влад терпеливо ждет, пока тот посмотрит на него. Миша смотрел беззащитно, открыто и крайне болезненно. — Я могу уйти сейчас, если ты хочешь. Что мне сделать? — Останься, пожалуйста, — прошептал Миша, сжимая его пальцы почти болезненно. — Я должен объясниться, да? — Было бы хорошо, потому что у меня есть предположения, которые мне не нравятся, — Влад не улыбался. — Все не страшно. Ну, не особо. — грустно улыбнулся Миша. — Если коротко, то мальчик, который мне нравился, когда время дошло до, ну, ты понял, распсиховался, что я не захотел продолжать и наговорил всякого. — Боже, Миша! — перебил его Влад. — Я успел тут уже умереть внутри от ужаса. — Что? — удивился Миша. — Это было унизительно, на самом деле. О Боже, ты подумал о? Нет, нет! Все хорошо! — Миша, Миша, — Влад поймал его лицо обеими руками, укладывая большой палец прямо на губы и прерывая неконтролируемый поток слов. — Будь со мной честен всегда. Хочешь — мы продолжим, не хочешь — не продолжим. Но никогда не молчи. Я не уйду, знаешь ли. Миша молча кивнул и притянул Влада ближе, устраиваясь у него на груди. Влад обхватил его руками, крепко, без спешки, как обнимают что-то свое, важное, хрупкое. Миша зарылся лицом ему в шею, и Влад почувствовал, как тот легко улыбается. — Я тебе верю, слышишь? — прошептал он, закрепляя произнесенное мягким поцелуем в место, где бешено бился пульс. Влад лежал на спине, Миша рядом, почти вплотную. За окном шумел дождь, и комната казалась отрезанной от всего остального мира. Желтый свет настольной лампы едва дотягивался до дальних углов, оставляя их в мягком полумраке. Каждый из них обдумывал произошедшее. Момент был хрупкий, эмоциональный, спроецированный прошлым негативным опытом. — Останешься? — спросил Миша, когда Влад сжал руки вокруг него крепче, прижимаясь губами к макушке. — Уже остался. Миша приподнялся на локте, только чтобы коротко и быстро поцеловать его. Влад ответил, бережно проведя рукой по его волосам. Момент страха, недопонимания и ступора медленно отступал. Им все еще придется поговорить, но сейчас Миша медленно расслаблялся, выводя пальцем круги на груди Влада, к которой прижимался щекой. За окном шумела улица, тикали часы. Но ни то, ни другое не имело особого значения, пока в пределах этой маленькой комнаты установилось хрупкое равновесие.