Шепчи, шепчи — чтобы прейсподня услышала тебя

      Эта ночь прошла ещё тяжелее, чем все предыдущие.       Впервые за три года её усталость, переживания и нервы свалились на неё одним тяжёлым, давящим комом. Не было кошмаров — не было вообще никаких снов. Только чёрная пустота, в которой она провалилась, как в болото, и оттуда её не могли вытащить даже крики тех, кого она не спасла. И голос, который обычно будил её раньше птиц, впервые умолк настолько долго, что это начинало пугать.       Даже когда рассвет заглянул в окно — серый, мутный, сквозь занавески, которые она вчера задёрнула так плотно, будто пыталась отгородиться от всего мира, — демон не подал голоса. Никакого «Вставай, Снежинка», никакого «Проснись и пой, Снежинка, сегодня опять бежим?». Только тишина. Гулкая, непривычная, пугающая.       Она лежала на жёстком матрасе, сжимая в руках древко копья, и слушала. Ничего. Даже привычной пульсации не было — только холодный, безжизненный металл, который казался тяжелее обычного.       Мальгарот спал. Крепко, глубоко, как человек, который только что пробежал марафон и теперь валится с ног.       Она понимала — вчерашняя схватка стоила ему сил. Может быть, даже больше, чем он показал. И сейчас он восстанавливается, уйдя в ту глубину, откуда не слышно ни мыслей, ни шёпота. И это было правильно — ему нужен отдых.       Но она так ждала его голоса.       Особенно сейчас. — Опять бежать… — прошептала она, открывая глаза. Голос был хриплым, будто она не пила несколько дней. — Я так устала убегать…       Она попыталась сесть, и тут же тело пронзила острая боль. Каждая мышца, каждый сустав — всё горело, ломило, ныло. Плечи, спина, ноги — словно она не спала на кровати, а провела ночь, карабкаясь по скалам. Даже пальцы, сжимавшие древко, казались чужими, налитыми свинцом.       Ковентина закусила губу, подавляя стон. Из груди вырвался лишь приглушённый, пронзительный звук, похожий на скрип несмазанной петли. Она замерла, пережидая волну боли, и медленно, очень медленно выдохнула. — Ну спасибо… попутчик… — прошептала она, когда дыхание выровнялось. — Передал мне всю свою боль, да? Или это плата за вчерашнее?       Копьё молчало. Только холодное древко под пальцами, только тусклый металл лезвия, в котором отражался серый утренний свет.       Она не стала ждать ответа. Он не придёт — по крайней мере, сейчас.       Кое-как, превозмогая боль, Ковентина спустила ноги с кровати. Пол был холодным, и босые ступни тут же покрылись мурашками. Она посидела так минуту, собираясь с силами, а потом начала одеваться.       Сначала она сняла рубашку — ту, в которой спала, пропотевшую, скомканную. Потом стянула штаны. На голое тело — кольчуга. Тяжёлая, холодная, она легла на плечи привычным грузом, и Ковентина на мгновение замерла, привыкая к весу. Давно она не надевала её — вчера, когда шла на рынок, казалось, что ничего не случится. Глупая ошибка.       /Больше не повторю,/ — подумала она, застёгивая ремни.       Поверх кольчуги — рубашка, та же самая, мятая, но чистая. Потом штаны, потом сапоги — шнуровка до колен, каждый узел затянут туго, чтобы не болтались. Потом плащ — тот самый, тёмно-зелёный, с капюшоном, который скрывал лицо. Потом рюкзак — туда она ссыпала остатки вчерашних покупок, сухари, вяленое мясо, бинты. И перчатки — жёсткие, кожаные, с прорезями для пальцев, которые она сняла в первый же день в городе, потому что в них было жарко и неудобно.       Сейчас они пригодились.       /Жёсткий хват для копья,/ — подумала она, натягивая их. — /Мало ли что./       Копьё она взяла в руки, замотала в ткань — поплотнее, потуже, чтобы не блестело, не привлекало внимания. Взвесила на ладони. Тяжёлое. Мёртвое. Словно не тейгу, а просто кусок металла. — Как же ты мне нужен сейчас, — прошептала она. — Ладно, я подожду. Придётся искать с тобой другие выходы из нашей ситуации.       Копьё молчало. Но она почувствовала — слабый, едва уловимый толчок. Пульсацию. Он слышал. Он знал. Просто не мог ответить.       /Этого достаточно,/ — подумала она.       Она вышла из комнаты в последний раз.       Коридор был пуст. Только скрип половиц под ногами и запах старого дерева, смешанный с дешёвыми благовониями, которыми хозяйка пыталась перебить сырость. Ковентина спустилась по лестнице, на ходу натягивая капюшон, и кинула ключи на стойку. — Уезжаю, — сказала она коротко.       Хозяйка кивнула, не глядя. Ей было всё равно.       Она вышла на улицу, и город ударил ей в лицо — шумом, запахами, суетой. Утро только начиналось, но столица уже жила своей привычной, лихорадочной жизнью. Торговцы открывали лавки, служанки бежали на рынок, стражники сменяли ночные патрули. Всё как всегда.       Но сегодня было не как всегда.       Ковентина заметила их сразу — группу стражников у перекрёстка, возле старой афишной тумбы. Один из них держал в руках стопку бумаг, другой — кисть с клеем. Третий, высокий, с усами, дирижировал процессом, указывая, куда вешать.              Объявления о розыске.       Она не видела, что на них, но догадывалась. Вчерашняя ночь, парк, стрельба, демон — всё это не могло пройти бесследно. Кто-то видел. Кто-то рассказал. Кто-то нарисовал портрет.       /Мой портрет,/ — подумала она, сворачивая в переулок. — /Или его. Смотря что успели разглядеть./       Стражники не смотрели по сторонам — они были заняты своей работой, и это была её удача. Или благословение. Или просто отсрочка.       Она шла быстро, но не бежала. Бег привлекает внимание. Бег — это признание вины. А она не была виновата. По крайней мере, в том, в чём её могли обвинить.       /Я не убивала. Я спасала. Но попробуй докажи./       Она знала, куда идти. Портовой квартал — там, где старый фонтан, который давно не работал, где вода не текла, но камни помнили её. Там была назначена встреча. И там её уже ждали.

***

      Дорога заняла больше времени, чем она думала. Пришлось петлять, обходить патрули, прятаться в подворотнях, когда казалось, что кто-то смотрит. Сердце колотилось где-то в горле, и каждый раз, когда она слышала шаги за спиной, ладонь сжимала древко копья сильнее.       /Не сейчас,/ — думала она. — /Не здесь. Я не хочу призывать тебя посреди улицы. Не хочу, чтобы они видели./       Копьё молчало, но пульсация стала чуть чаще. Мальгарот просыпался.       Ковентина вышла к портовому кварталу, когда солнце уже поднялось над крышами. Здесь пахло рыбой, смолой и солёной водой — даже несмотря на то, что до причалов было ещё далеко. Узкие улочки, обшарпанные дома, верёвки с бельём, протянутые между окнами. Дешёвые таверны, где можно было выпить за медяк, и ночлежки, где не спрашивали имени.       Идеальное место для встречи. Идеальное место для засады.       Ковентина остановилась у входа в глухой переулок, огляделась. Никого. Только бродячая кошка, которая спала на мусорном ящике, да старуха, которая вытряхивала половик из окна.       Она зашла в переулок, нашла то, что искала — старую водосточную трубу, наполовину скрытую плющом. За ней, в стене, была ниша — неглубокая, но достаточно большая, чтобы спрятать копьё.       Ковентина размотала ткань, провела рукой по древку. Оно было тёплым. Живым. — Поспи ещё немного, — прошептала она. — Я вернусь за тобой. Обещаю.       Она засунула копьё в нишу, задвинула его поглубже, прикрыла плющом. Со стороны не было заметно — только если знать, где искать.       Потом поправила плащ, натянула капюшон пониже и вышла на улицу.

***

      Фонтан стоял на маленькой площади, окружённой чахлыми деревьями. Когда-то он работал — вода била из каменных львиных пастей, и дети играли в струях. Теперь львы молчали, а в чаше копилась дождевая вода, в которой плавали сухие листья.       Ковентина подошла к фонтану, остановилась. Вокруг — никого. Только голуби, которые клевали что-то в пыли, да старик, который сидел на скамейке с газетой.       /Где он?/       Она ждала. Минуту. Две. Пять. — Ты пришла.       Голос раздался сбоку, и Ковентина вздрогнула. Она не слышала шагов — ничего. Просто вдруг поняла, что он стоит в трёх шагах от неё, прислонившись к стволу дерева.       Крест.       Он был без плаща — только кожаная броня, потемневшая от времени и пота, облегала его жилистое тело. На поясе — два кинжала, за спиной — лук, в руке — пустой колчан. Для прохожих он выглядел как обычный охотник на дичь, который пришёл в город продать шкуры. Никто бы не подумал, что его жёлтые глаза — такие же, как у волка — выслеживают не зверя, а человека. — Ты пригласил... — ответила Ковентина. Голос был ровным, хотя внутри всё дрожало.       Он усмехнулся. Криво, безрадостно. — Молодец. Уважаю. Пришла без копья. Даже без плаща — хотя нет, плащ на тебе. Но копья нет. Я проверю? — Проверяй.       Он не двинулся. Только смотрел — в упор, не моргая. — Зачем ты пришла? — спросил он. — Думаешь, извинения хватит? Думаешь, «мне жаль» вернёт моего брата? Моего отца?       Ковентина сжала кулаки под перчатками. — Я не извиняться пришла. — Тогда зачем? — Объяснить.       Он усмехнулся громче, и в этой усмешке было столько горечи, что у Ковентины перехватило дыхание. — Объяснить? Что ты можешь объяснить? Что твой демон убил их не по твоей воле? Что ты не хотела? Что ты сама жертва? — Да, — сказала она твёрдо. — Именно это.       Он замолчал. Его жёлтые глаза сузились, и в них читалось что-то опасное — та самая тихая агрессия, которая могла в любой момент взорваться. — Я слушаю, — сказал он, и это было похоже на удар кнута.       Ковентина глубоко вздохнула. Она знала, что этот разговор будет тяжёлым. Знала, что он может ничего не изменить. Но она должна была попытаться. — Тогда когда я взяла руки в копьё... — начала она, — я была другой. Я боялась. Боялась демона в копье. Боялась того, что он может сделать. Боялась, что если призову его, он убьёт не только врагов, но и… но и тех, кто мне дорог.       Она замолчала, собираясь с мыслями. — В тот день, в ущелье, я не хотела призывать его. Но вы не оставили мне выбора. Вы убили всех, кто был со мной. Вы собирались взять меня в плен. И я… я испугалась. За себя. И призвала. — И он убил всех, — тихо сказал Крест. В его голосе не было эмоций — только констатация факта. — Да. Он убил. Но я не просила его об этом. Я попросила спасти меня. А он… он сделал то, что всегда делает. — Убивает. — Да.       Крест отвернулся. Посмотрел на фонтан, на голубей, на старика с газетой — куда угодно, только не на неё. — Ты знаешь, что я чувствую, когда вижу тебя? — спросил он. — Ненависть. Чистую, жгучую ненависть. Я хочу, чтобы ты страдала. Хочу, чтобы ты умоляла о пощаде. Хочу, чтобы ты поняла, что такое — терять всех, кто тебе дорог.       Ковентина молчала. — Но я знаю, что ты не виновата, — продолжил он, и его голос дрогнул. — Я знаю. Три года я шёл за тобой, и каждый раз, когда я видел тебя — спасла кого-то, помогла кому-то, рисковала собой ради чужих людей — я понимал, что ты не чудовище. Что ты такая же, как я. Просто… по другую сторону.       Он повернулся к ней. Его глаза были влажными. — Но это не отменяет того, что я должен сделать. — Что ты должен сделать? — спросила Ковентина. — Убить меня? — Не знаю, — честно ответил он. — Может быть, просто привести тебя в горы. Пусть старейшины решают. Может быть, ты сможешь искупить свою вину. Может быть, они отпустят тебя. Или казнят. Или… я не знаю.       Она хотела ответить — сказать, что не поедет с ним, что не позволит связать себя, что лучше умрёт здесь, чем вернётся в те места, где её проклинают.       Но не успела. — Стоять! — крикнул кто-то с другой стороны площади.       Ковентина обернулась. Трое стражников — те самые, что клеили объявления — шли прямо к ним. В руках одного был автомат, у двоих других — короткие мечи и пистолеты на поясах. — Стоять, я сказал! — повторил тот, что с арбалетом. — Руки, чтобы я их видел!       /Объявления. Они меня узнали./       Ковентина не стала ждать. Она развернулась и побежала.       Не оглядываясь, не разбирая дороги — просто ставя ноги перед ногами, как учили горы. Сапоги стучали по камням, плащ хлопал на ветру, и каждый удар сердца отдавался в висках: беги, беги, беги.       За спиной слышались крики, топот, лязг доспехов. Двое побежали за ней — третий, тот, что с автоматом, остался.       Она свернула в переулок, перепрыгнула через бочку, проскочила под верёвками с бельём. Стражники не отставали — они знали эти улицы не хуже неё.       /Копьё,/ — подумала она. — /Копьё в тайнике. Если бы я взяла его, я могла бы…/       Что? Призвать Мальгарота? Убить их? Посреди бела дня, на глазах у десятков свидетелей?       Нет. Только не сейчас.       Она бежала, и где-то за спиной оставался Крест — стоял у фонтана, смотрел ей вслед, сжимая кулаки. — Кто эта женщина? — спросил стражник с автоматом, подходя к нему. — Ты её знаешь?       Крест повернулся. Его лицо было спокойным, только жёлтые глаза горели. — Клиентка, — ответил он. — Хотела купить тушку кабана. Я охотник.       Стражник посмотрел на него подозрительно, но кивнул. — Уходи. Нечего здесь стоять.       Крест не стал спорить. Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь.       Но в его голове уже созревал план.       /Она убежала. Но она без копья. Без копья она слаба. Я найду её — сегодня, завтра, через неделю. И в следующий раз мы закончим этот разговор. Или я, или она./       Он зашагал к выходу из портового квартала, туда, где в тайнике лежало его оружие.       Охота продолжалась... И теперь у него есть конкуренты и они опасны... Даже не умением, количеством...

***

      Она бежала не глядя назад, не думая о страже. Вместо этого она бежала и бежала, пока не добежала до того переулка, где, выдернув плющ, взяла в руки копьё и спряталась за ближайшим ящиком или мусорным баком. Она стала ждать… Минуту, две… Ждала услышать те самые шаги, те самые голоса стражи, которые она услышала на площади… Но была тишина, и тишина была громче любых слов.       Ковентина осторожно, словно напуганная кошка, вылезла из укрытия и подошла к краю стены, осмотрелась… И никого… Никого там не было. Ей удалось оторваться от стражи… Но вот вопрос: надолго ли это? Надолго ли она оторвалась от них? Она не знала, и это её пугало.       Ей надо было бежать, и бежать срочно… Вновь убегать прочь и всё дальше от своего спасения… Да, она сама виновата в том, что её грех — не может оставить в помощи того, кому она может помочь… Любому, но не себе… Даже если она вновь начнёт зарекаться: «больше ни разу… не вызову его, пройду мимо…» — и каждый раз это ложь, каждый раз она не проходит мимо… И вот опять встряло это ей боком. — Надо уходить… Срочно… — прошептала она себе и в надежде разбудить своего попутчика. Тот молчит. Она вздыхает и смотрит на копьё и прожилки. — И вновь мы с тобой одни… Знаешь, это уже привычно, никого кроме тебя и меня… Даже надежды уже нет…       Она вышла из укрытия и стала ещё осторожнее двигаться, чтобы дойти до окраины города, а там уже она сможет сбежать в лес. Но в этом районе это слишком опасно — те стражники предупредили других, и поэтому ей нужно менять его.

***

      На той самой площади, где Ковентина разговаривала с Крестом, стражник с автоматом, его звали Горн — коренастый, с обветренным лицом и вечно недовольным взглядом проводил взглядом удаляющегося охотника и повернулся к своим напарникам. — Живо! — рявкнул он. — Бегом к ближайшему посту! Передайте: разыскивается женщина, пепельные волосы, зелёные глаза, рост около ста семидесяти, худая. На ней тёмно-зелёный плащ с капюшоном, при себе возможно имеет копьё или нет. Опасна! Если увидят — не вступать в бой! Вызвать подкрепление и следить, куда пойдёт!       Двое стражников — молодые, лет по двадцать, с ещё не обветренными лицами — кивнули и бросились выполнять приказ.       Один из них, долговязый парень по имени Лин, бежал к северному посту, расположенному у выхода из портового квартала. Второй, коренастый блондин по имени Рик, направился к восточному, ближе к торговым рядам.       Лин ворвался в караулку, где трое стражников играли в карты, отложив оружие в сторону. — Братцы! — выдохнул он, упираясь руками в колени. — Горн приказал передать! Ищут женщину! Пепельные волосы, зелёные глаза, в зелёном плаще, с копьём!       Стражники переглянулись. Старший, седой усач с нашивками десятника, отложил карты. — Опиши подробнее, — потребовал он.       Лин, переведя дыхание, повторил всё, что сказал Горн: приметы, направление, в котором скрылась беглянка, и особое указание — не вступать в бой, только наблюдать и вызывать подмогу. — Понял, — кивнул десятник. — Передай Горну, что мы будем смотреть. И скажи ему, чтобы сам был осторожнее — не ровен час, наткнётся на неё в тёмном переулке.       Лин кивнул и выбежал, чтобы предупредить другие посты.       Рик, тем временем, добежал до восточного поста — старой будки на перекрёстке, где дежурили двое пожилых стражников, предпочитавших карточной игре тихое курение трубки. — Эй, старики! — крикнул он ещё издалека. — Приказ! Ищут женщину!       Один из стражников, лысый толстяк с добродушным лицом, вынул трубку изо рта. — Какую женщину? — Пепельные волосы, зелёные глаза, в зелёном плаще! С возможно с копьём. Горн сказал, опасная! — Опасная? — второй стражник, худой и высокий, усмехнулся. — Женщина с копьём? Да мы таких каждый день на рынке видим. — Не таких! — запротестовал Рик. — У неё копьё не простое! Вроде как имперское оружие! — Имперское? — толстяк переглянулся с напарником. — Ты сам-то в это веришь? — Мне Горн сказал! А он врать не будет!       Стражники пожали плечами, но обещали передать дальше. Рик, убедившись, что его услышали, побежал обратно.       Вскоре все посты в портовом квартале и прилегающих районах были предупреждены. Стражники смотрели в оба, проверяли прохожих, заглядывали в переулки. Город превратился в ловушку.

***

      Ковентина шла по узкой улочке, прижимаясь к стенам. Она слышала, как где-то вдалеке перекликаются стражники, и до неё долетали обрывки фраз: «пепельные волосы», «плащ», «копьё». Её описывали. Её искали.       Они уже знают мои приметы. Значит, время на исходе.       Она свернула в проулок, который, по её расчётам, должен был вывести к городской стене, а за ней — лес. Но на полпути она наткнулась на ещё один патруль — двое молодых парней в лёгких доспехах, с мечами на поясах. Они не заметили её, стояли спиной и курили, обсуждая вчерашнюю выпивку.       Ковентина замерла, вжалась в стену. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук разносится по всей улице. — Слышь, — сказал один, щуплый, с рыжими бакенбардами, — а правда, что ту девку, которую ищут, видели в портовом квартале? — Да врёшь ты всё, — ответил второй, коренастый, с бычьей шеей. — Начальство просто панику раздувает. Подумаешь, какая-то баба с копьём. Поймаем — и в казематы. — А если у неё то самое оружие? Имперское? Говорят, она вчера с той стражницей дралась… с рыжей, которая руками стреляет. — Врёшь, — повторил коренастый, но уже неуверенно. — Ладно, пошли. Надо пост сдать. И двигать дальше...       Они развернулись и пошли прочь, не заметив Ковентину, которая стояла в двух шагах, затаив дыхание.       Она выждала, пока их шаги стихнут, и продолжила путь.

***

      К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, она добралась до городской стены. Здесь, в северной части, стена была старой, кое-где осыпавшейся, и в одном месте можно было перелезть через камни, если знать, куда поставить ногу.       Ковентина огляделась. Никого. Только ветер шуршал сухой травой.       Она перекинула копьё через стену, потом подтянулась сама, перевалилась через край и спрыгнула вниз, в высокие заросли кустарника.       Лес.       Тёмный, прохладный, пахнущий грибами и прелыми листьями. Здесь, среди деревьев, она чувствовала себя дома. Здесь можно было спрятаться, затеряться, исчезнуть.       /Ещё немного,/ — подумала она, продираясь сквозь кусты. — /Ещё немного, и я уйду от них./       Она шла уже с полчаса, когда услышала за спиной голоса. Тихие, приглушённые, но отчётливые в вечерней тишине. — Смотри, следы. Она здесь прошла. — Точно. Свежие. Идём.       Ковентина замерла. Обернулась.       В двадцати шагах от неё, среди деревьев, маячили две фигуры — те самые молодые стражники, что курили у стены. Щуплый с рыжими бакенбардами и коренастый с бычьей шеей. Они держали в руках мечи и улыбались. — А вот и наша беглянка, — сказал щуплый. — Слышь, красавица, ты куда это собралась? А ну стой. — Мы тебя не тронем, — добавил коренастый. — Если сама пойдёшь с нами. А нет — так по-плохому.       Ковентина сжала копьё. Пульсация была слабой, но она чувствовала — Мальгарот просыпается. — Уходите, — сказала она тихо. — Я не хочу причинять вам вреда. — Ого, какая грозная, — рассмеялся щуплый. — Слышь, она нам угрожает. А ну давай, покажи, что умеешь.       Они двинулись вперёд, не торопясь, переглядываясь и ухмыляясь. В их глазах горел азарт — не служебное рвение, а жажда наживы и славы. Поймать опасную преступницу, получить награду, повышение… И никто не узнает, что их было двое, а она — одна, безоружная почти.       /Дураки,/ — подумала Ковентина. — /Вы не знаете, что я могу./       Она отступила на шаг, потом на другой. Ей не хотелось драться. Не хотелось призывать демона. Не хотелось добавлять ещё две смерти к своему счёту.       Но выхода не было. — Я предупредила, — сказала она, и в её голосе зазвенел металл.       Щуплый бросился первым. Меч описал дугу, целя в плечо. Ковентина ушла в сторону, поднырнула под руку и ударила древком копья в колено. Стражник вскрикнул, упал, и тут же коренастый занёс меч для удара сверху.       Она выставила копьё, принимая удар на древко. Зазвенел металл, искры брызнули в темноту. Коренастый был силён, но неуклюж — он налегал всей тяжестью, и Ковентина, используя его же инерцию, оттолкнула меч в сторону, сделала подсечку, и он рухнул на траву, сверзившись на спину. — Я сказала — уходите, — повторила она, тяжело дыша.       Но они не слушали. Щуплый уже поднялся, сжимая меч, и в его глазах горела уже не наглая самоуверенность, а злость. — Сука, — прошипел он. — Ты за это заплатишь.       Он бросился снова, и на этот раз коренастый атаковал одновременно с другой стороны. Ковентина отбивалась, уклонялась, но силы были неравны — двое против одной, без демона, без поддержки.       Если так продолжится, они меня одолеют.       Она сделала резкий выпад, целясь не в тело, а в меч щуплого — древко ударило по лезвию, и оружие вылетело из рук, отлетело в кусты. Стражник остался безоружным, но коренастый наседал, и Ковентина не успела уклониться — лезвие скользнуло по плащу, разрезав ткань, но кольчуга спасла. — Кольчуга! — выдохнул коренастый. — У неё кольчуга! — Тогда бей в голову, дурак! — заорал щуплый, пытаясь достать запасной кинжал.       Ковентина поняла — ещё минута, и они убьют её. Или она убьёт их. Третьего не дано.       Она подняла копьё, глядя на древко. Оно пульсировало — часто, тревожно. Мальгарот просыпался. /Не сейчас,/ — подумала она. — /Не для них. Не для этих двоих./       Она сделала ложный выпад в сторону коренастого, а когда он отшатнулся, развернулась и побежала в глубь леса. — Догоняй! — крикнул щуплый. — Она не уйдёт!       И они побежали за ней — два молодых дурака, которые не знали, что охотятся на ту, кто выживал в горах, где каждый камень мог стать смертельной ловушкой.       Ковентина бежала, петляя между деревьями, перепрыгивая через корни, уходя в чащу. Она слышала за спиной их крики, топот, хруст веток. Но они не знали леса так, как она. Они не умели читать тени, слышать дыхание земли.       Она забежала за большой валун, прижалась к мшистому боку и замерла. Тяжело дышала, зажимая рот рукой.       Мимо пробежали стражники, не заметив её. — Где она?! — крикнул один. — Чёрт её знает! Растворилась! — Обыщи всё вокруг!       Она ждала, пока их голоса стихнут вдали. Потом, когда стало тихо, вышла из-за валуна и побрела дальше.       В темноту. В глубь леса. Туда, где её никто не найдёт.       Но она знала — это не конец. Они вернутся. Или другие. Или Крест.       /Но сегодня я жива. Сегодня я сбежала. А завтра — посмотрим./       Она шла, сжимая в руках копьё, которое наконец начало пульсировать в такт её сердцу. — Проснулся? — спросила она шё потом.       /Да, Снежинка,/ — ответил Мальгарот. Его голос был слабым, но живым. — /Я здесь. Я с тобой./ — Я знаю.       И она улыбнулась — впервые за долгое время. Не горькой, не вымученной улыбкой, которую носила как маску перед чужими. А настоящей, пусть и слабой, как первый луч солнца после затяжной бури.       Лес принял её в свои объятия. Ветви шелестели над головой, скрывая от погони, от чужих глаз, от города, который стал для неё ловушкой. Ковентина шла, не разбирая дороги, ведомая древним чутьём, которое не могли убить годы скитаний. Ноги сами находили тропы, обходили болотца, перепрыгивали через упавшие стволы.       Копьё в её руке пульсировало — слабо, но ровно. Мальгарот не говорил больше ни слова, но его присутствие было как тихое дыхание рядом. Тёплое. Живое. — Ты ещё не восстановился, — сказала она, не спрашивая, утверждая. /Не полностью/ — ответил он, и в его голосе слышалась усталость. — /Но достаточно, чтобы не дать тебе умереть. Хотя бы сегодня/ — Достаточно, — повторила она, сжимая древко. — Сегодня — уже победа.       Она шла до тех пор, пока городские огни не превратились в далёкое зарево за спиной. Пока лес не стал густым, а тропы — звериными, едва заметными. Пока ноги не отказали.       У старого дуба, корни которого выступали из земли, образуя естественное убежище, она остановилась. Сбросила рюкзак, прислонилась спиной к шершавому стволу. Копьё положила рядом, на вытянутую руку. — Здесь переночуем, — сказала она, ни к кому не обращаясь.       Мальгарот молчал. Но она чувствовала — он не спит. Он смотрит её глазами, слушает её ушами, охраняет её сон.       Ковентина достала из рюкзака сухарь, разломила, положила в рот. Жевала медленно, без аппетита, но заставляла себя. Силы нужны были завтра. А завтра — новый день. Новый побег. Новая надежда.       Она закрыла глаза, и в темноте под веками увидела лицо Креста. Жёлтые глаза, в которых плескалась боль, смешанная с ненавистью. И с чем-то ещё — с чем-то, что она не могла назвать. — Ты не убил меня сегодня, — прошептала она. — Почему?       Ответа не было. Только ветер шуршал листьями, да где-то вдалеке ухала сова.       Она уснула, прижимая копьё к груди. И впервые за много ночей ей не снились ни горы, ни снег, ни крики умирающих. Только лес. Только тишина. Только лунный свет, пробивающийся сквозь кроны, и чувство, что кто-то невидимый стоит рядом и охраняет её покой.       Где-то на окраине леса, на границе с городом, Крест стоял у костра и смотрел на огонь. Его лицо было спокойным, но внутри всё кипело. — Она ушла, — сказал он тихо. — Ушла в лес. Я найду её. Завтра. Или послезавтра. Но найду.       Он достал из-за пазухи кинжал, который они с братом ковали вместе. Провёл пальцем по лезвию. — Ты видел, брат? Она не чудовище. Она такая же, как мы. Но это ничего не меняет.       Он спрятал кинжал, подбросил веток в костёр и лёг на плащ, глядя в звёздное небо.       Охота продолжалась.