Шепчи, шепчи — чтобы прейсподня услышала тебя

      Ночь она переждала под старым раскидистым дубом у самой кромки реки, чьи корни выступали из земли, образуя неглубокое, но защищённое от ветра углубление. Вода рядом тихо журчала, перекатываясь через камни, и этот звук был единственным, что не давало тишине стать совсем уж гнетущей.       Она свалилась там с ног, не в силах больше идти.       Ноги подкосились где-то за час до рассвета, когда лес начал светлеть, а тени — редеть. Ковентина помнила только, как прислонилась спиной к шершавому стволу, сползла по нему вниз и закрыла глаза, даже не успев размотать копьё. Рюкзак, с которым она не расставалась, съехал набок, плащ — порванный, в грязи, с несколькими новыми дырами от веток — накрыл её как одеяло, но почти не грел.       Эти погони, нервы, и теперь — розыск. Жизнь всё дальше выбивала её из колеи и заставляла играть по своим правилам. Правилам, где нет места отдыху, где каждый новый день — это новая угроза, а каждый новый человек — либо враг, либо будущая потеря.       Ковентина спала тяжело, без сновидений — по крайней мере, так ей казалось. Тело ныло, мышцы горели, а в голове гудело, словно кто-то бил в колокол. Даже во сне она чувствовала, как болят ноги — тупая, пульсирующая боль, которая тянулась от щиколоток до самой поясницы. Спина тоже давала о себе знать: после долгого сидения в неудобной позе каждый позвонок, казалось, молил о пощаде. А про остальное тело можно было и вовсе молчать — руки, плечи, шея — всё болело, ныло, напоминало о том, что она не железная.       Плащ, когда-то тёмно-зелёный, а теперь почти серый от пыли и грязи, порванный в нескольких местах, едва сдерживал тепло. Влажность от реки пробиралась сквозь ткань, холодный воздух оседал на лице, но Ковентина спала. Спала, потому что организм требовал отдыха, и даже холод не мог её разбудить.       Она дышала ровно, но часто. Иногда дыхание сбивалось — становилось прерывистым, хриплым, будто ей снилось что-то тревожное, — а потом снова выравнивалось, входя в привычный ритм. Так продолжалось несколько часов. — Спи… Спи… Снежинка… Снова мы с тобой одни…       Голос в голове был тихим, почти невесомым, как шорох листьев. Мальгарот говорил негромко, чтобы не потревожить её сон, но достаточно отчётливо, чтобы она чувствовала — он рядом. Ветер, гулявший между деревьями, чуть подпевал его хриплому голосу, и в этом странном дуэте было что-то успокаивающее. — Снова мы с тобой одни…       Он смотрел на неё из темноты своего сознания, наблюдая, как её лицо — бледное, измождённое, с тенями под глазами — постепенно расслабляется во сне. Ему было жаль её. Не так, как жалеют слабых — а так, как жалеют тех, кто слишком долго нёс непосильную ношу и не жаловался. — Завтра мы вновь уходим… — продолжал он, понимая, что она не слышит, но ему нужно было выговориться. — И на этот раз — не туда, куда ты хотела. К большому сожалению.       В его голосе прозвучали нотки разочарования. Он действительно хотел увидеть, чем закончится её поход в столицу. Найдёт ли она архив? Сможет ли разорвать контракт? Или просто сгинет в этом огромном, жестоком городе, оставив после себя только мокрое пятно на мостовой? — Хотя… чего я раньше времени говорю? Всё ещё впереди.       Он замолчал, прислушиваясь к её дыханию. Ровное, спокойное. Она спала. — Спи, сладко. Спи, набирайся сил.

***

      Снег. Метель. Холод.       Всё это было за окном — там, где белая пелена застилала небо, где ветер выл в печной трубе, а сугробы росли с каждым часом. Но внутри было тепло. Было хорошо.       С кухни тянуло запахом пирогов — яблочных, с корицей, тех самых, которые пекла только мать. Чай — мятный, с мёдом — уже заваривался в большом глиняном чайнике, и его аромат смешивался с дымом из печи.       А в гостиной, на старом медвежьем ковре, сидела маленькая девочка. Её белые волосы мягким водопадом струились по плечам, и она, высунув язык от усердия, пыталась заплести их в тугую косу. Пальцы скользили, пряди выбивались, узел получался кривым, но она не сдавалась.       Рядом, в глубоком кресле, сидел отец. Он читал книгу — старую, в кожаном переплёте, с выцветшими буквами на корешке. Его голос — низкий, размеренный — звучал где-то на грани слышимого, но девочка не слушала. Она смотрела на свои руки, на белые пряди, и улыбалась. — Всё готово! Идите ужинать!       Голос матери разнёсся по дому, и девочка вскочила, бросила косу на полдороге и побежала на кухню, смеясь.       А потом всё меркло.

***

      Ковентина открыла веки. Тяжело, с усилием, словно они были налиты свинцом. Ресницы слиплись, в глаза ударил серый утренний свет, пробивающийся сквозь кроны деревьев. Она приподнялась на локтях, и тело тут же отозвалось болью — ноющей, привычной, почти родной. Каждая мышца, каждый сустав напоминали о том, что вчерашний день был слишком долгим, а ночь — слишком короткой.       Но почему-то ей было легче. Не телом — душой.       Тот сон — воспоминание из детства, тёплое, как мамины пироги, — согрело её изнутри. На миг она снова оказалась там, в горах, в доме, где пахло деревом и мятой, где отец читал вслух, а мать звала к столу. Это было давно. Так давно, что она почти забыла, как это — быть счастливой. — Доброе утро, Снежинка.       Голос раздался в голове — знакомый, чуть хрипловатый, с той особой интонацией, которую невозможно спутать ни с чьей другой.       Ковентина улыбнулась. Сквозь боль, сквозь усталость, сквозь страх — улыбнулась. — Доброе утро, — ответила она шёпотом, садясь прямо. Копьё, прислонённое к дереву, слабо пульсировало — Мальгарот был рядом. Бодрствовал. Смотрел за ней.       Она провела рукой по древку, чувствуя привычное тепло. — Ты сегодня рано. — А ты сегодня спала дольше обычного, — парировал демон. — Я уж думал, не разбудить ли тебя поцелуем. Но побоялся, что ты заешь меня до смерти. — Я не кусаюсь. — Ври больше.       Ковентина усмехнулась и, опираясь на ствол, медленно поднялась на ноги. Колени дрожали, но держали. Плащ, покрытый грязью и сухими листьями, она отряхнула — бесполезно, он всё равно выглядел так, будто его жевали и выплюнули. — И долго я спала? — Часов пять. Может, шесть. Ты была без сознания — я не считал. — Без сознания? — она повернула голову, глядя на копьё. — Ты хочешь сказать, я отключилась? — Ты упала под деревом и не двигалась четыре часа. Я звал тебя — ты не отвечала. Дыхание было, пульс был — значит, жива. А что ещё мне оставалось делать? Выть на луну?       Ковентина провела рукой по лицу, стирая остатки сна. — Прости. Я не хотела тебя пугать. — Ты меня не пугаешь, Снежинка. Ты меня утомляешь. Вечно попадаешь в переделки, вечно рискуешь, вечно… — Спасаю других? — закончила она за него. — Да. Спасаешь других. А себя — никогда.       Она не ответила. Вместо этого подошла к реке, присела на корточки и зачерпнула ледяной воды ладонями. Умылась, чувствуя, как холод пробирается под кожу, прогоняя остатки сна. Потом напилась — несколько жадных глотков, вода обожгла горло, но это было приятно.       В отражении она увидела себя. Бледную, растрёпанную, с тёмными кругами под глазами и потрескавшимися губами. Волосы, когда-то белоснежные, теперь казались серыми от пыли и грязи. Плащ висел клочьями. — Красавица, — прокомментировал Мальгарот. — Прямо с картины. — Заткнись, — беззлобно ответила она, отрывая от подола рубашки лоскут и наскоро вытирая лицо. — Слушаюсь.       Она вернулась к дереву, взяла копьё, проверила рюкзак — сухари, вяленое мясо, бинты. Всё на месте. — Что будем делать? — спросила она наконец. — Для начала — завтракать, — ответил Мальгарот. — Ты не ела со вчерашнего утра. — Не хочу. — Надо. У тебя сил нет. А впереди — дорога.       Ковентина вздохнула, но спорить не стала. Она полезла в рюкзак, который чудом не потеряла во время побега, и вытащила сухарь — твёрдый, ломкий, почти безвкусный. И кусок вяленого мяса, которое напоминало подошву. — Фест-но, — сказала она с набитым ртом. — А ты ждала жареного кабана с яблоками? — Мечтать не вредно.       Она жевала медленно, растягивая удовольствие, хотя удовольствия не было. Просто ритуал. Просто способ оттянуть момент, когда придётся встать и идти дальше. — Спасибо, — сказала она, дожевав. — М? — Спасибо. Что не бросил.       Демон помолчал несколько секунд. А потом сказал то, от чего у неё перехватило дыхание: — Я не бросаю своих, Снежинка. Даже если они — дуры, которые лезут в драку без копья.       Она улыбнулась — по-настоящему, без горечи, без страха. Просто — улыбнулась. — Тоже мне, рыцарь в сияющих доспехах. — Я в чёрных. Идёт? — Идёт.       Она отряхнула плащ, закинула рюкзак за спину. Копьё легло в руку привычным грузом, и пульсация стала сильнее — Мальгарот просыпался окончательно. — Куда теперь? — спросил он.       Ковентина посмотрела на восток, где над деревьями поднялось бледное, ещё не греющее солнце. — Подальше от города. В глубь леса. Там нас не найдут. — А если найдут? — Тогда будем бежать дальше. — А если не сможешь?       Она сжала древко. — Тогда призову тебя. И посмотрим, кто кого.       Мальгарот рассмеялся — негромко, почти ласково. — Вот это моя Снежинка.       Она шагнула в лес, оставляя за спиной реку, иву и тяжёлый сон о доме, которого больше нет.       Впереди были только деревья и неизвестность.

***

      Лес встретил её утренней прохладой и запахом прелых листьев. Где-то вдалеке стучал дятел, выстукивая свой однообразный ритм, и этот звук казался почти гипнотическим — словно сама природа пыталась убаюкать её, заставить забыть о погоне, о страже, о портретах, расклеенных по всему городу. Но Ковентина не поддавалась. Она шла, внимательно глядя под ноги, обходя корни и рытвины, чтобы не подвернуть щиколотку.       Тропа, по которой она двигалась, была звериной — узкой, извилистой, едва заметной среди папоротников и мха. Такие тропы обычно ведут к водопою или к местам, где зверь чувствует себя в безопасности. А значит, здесь редко ступает нога человека. Именно это ей и было нужно. — Ты чего такая молчаливая сегодня? — спросил Мальгарот, когда они миновали очередной ручей. Ковентина перепрыгивала с камня на камень, стараясь не замочить сапоги — вода была ледяной, и даже через кожу чувствовался холод. — Обычно ты ворчишь, когда идёшь. Или вздыхаешь. Или молишься про себя, чтобы я заткнулся. — Не молюсь, — ответила она, перешагивая через упавший ствол, покрытый мхом и трутовиками. — Просто думаю. — О чём? — Обо всём. О городе. О тех двоих из парка. О том, что будет дальше. — И к каким выводам пришла?       Она остановилась на мгновение, глядя на тропу, уходящую вглубь леса. Впереди показалась небольшая поляна, заросшая иван-чаем и диким клевером. Где-то там, за деревьями, слышался негромкий звон — то ли ветер играл с сухой веткой, то ли птица подавала голос. — Ни к каким. Пока слишком много неизвестных. — А я думал, ты научилась жить с неизвестностью, — в голосе демона прозвучала лёгкая усмешка. — Три года скитаний — неплохая школа. — Это не школа, — она запнулась, подбирая слово, и провела рукой по лицу, стирая капельки пота, выступившие на лбу. — Это выживание. А выживание и жизнь — не одно и то же.       Мальгарот затих на несколько минут, позволяя ей идти в тишине. Она слышала только своё дыхание, хруст веток под ногами и далёкий, едва уловимый шум листвы. Потом он заговорил снова, но уже серьёзнее: — Расскажи мне о том, что было до города. О горах. О твоём отце. Ты никогда не говорила о нём. Только о том, как он погиб.       Ковентина вздохнула. Ей не хотелось возвращаться в прошлое — там было слишком много боли. Но, может быть, сейчас, в этом лесу, среди деревьев, которые не осуждают и не ждут ответов, она могла позволить себе вспомнить. К тому же, если она будет молчать, тишина станет невыносимой. А говорить с Мальгаротом — единственное, что оставалось. — Он был хорошим отцом, — начала она, перешагивая через очередной корень, торчащий из земли, как костлявая рука. — Строгим, но справедливым. Он научил меня всему, что я умею — владеть копьём, охотиться, выживать в горах. Он говорил: «Ты должна быть сильной. Мир не прощает слабости». — Мудрый совет, — заметил Мальгарот. — Да. Только я не сразу его поняла. Когда он погиб, мне было пятнадцать. Я думала, что мир рухнул. А потом… потом я взяла в руки копьё. И услышала тебя впервые. — Испугалась? — До чёртиков. Я думала, что схожу с ума. Что голоса в голове — это первый признак безумия. А потом ты сказал: «Шепчи, Снежинка». И я поняла, что не одна. — Ты никогда не была одна, — тихо сказал демон. — Даже когда я молчал. — Я знаю. Спасибо.       Она помолчала, собираясь с мыслями. Вокруг было тихо — только ветер шелестел листвой, да где-то вдалеке стучал дятел, упорно долбивший кору. Лес жил своей жизнью, не обращая на неё внимания, и это было успокаивающе. — Расскажи ещё, — попросил Мальгарот. — О матери. О деревне. О том, что было до того, как ты стала беглянкой.       Ковентина усмехнулась — невесело, но без горечи. — Мать была травницей. Она знала всё о растениях — какие лечат, какие убивают, какие снятся в нужную ночь. Она пекла пироги с яблоками и корицей. Я до сих пор помню этот запах — он всегда напоминал мне о доме, о тепле, о безопасности. А потом дом сгорел. — Как? — Не знаю. Набег соседнего клана. Мы были изгоями в горах — другие кланы нас не любили. У нас были лучшие рудники, лучшие земли, лучшие охотничьи угодья. Они завидовали. И однажды ночью они пришли. Отец был в отъезде, я спряталась в подвале. Мать… мать не успела. — Мне жаль, — сказал Мальгарот, и в его голосе впервые не было иронии. — Прошло. Почти.       Она замолчала, и какое-то время они шли в тишине. Солнце поднялось выше, и сквозь кроны пробились первые по-настоящему тёплые лучи. Ковентина чувствовала, как они касаются лица, и на мгновение ей показалось, что всё не так уж плохо. Что она просто идёт по лесу, в котором когда-то гуляла с отцом, и нет ни погони, ни проклятия, ни цифры на руке, которая уменьшается с каждым днём.       Но это была иллюзия.       Она знала. — А ты? — спросила она, чтобы отвлечься. — Ты говорил, что у тебя был ученик. Что с ним случилось?       Мальгарот не ответил сразу. Прошло несколько секунд, потом минута. Ковентина уже подумала, что он решил промолчать, но он заговорил — тихо, почти шёпотом: — Он был вроде глухонемым? Ну или я так думал. Я нашёл его в лесу, когда он был ещё ребёнком. Он не мог говорить, но он умел слушать или учится. Он умел запоминать. Он был… лучше меня. Чище. А я… я был одержим. Одержим памятью. Я хотел запомнить всех, кого встречал. Всех, кого убивал. Я думал, что это сделает меня сильнее. — И сделало? — Нет. Это сделало меня безумцем. И однажды он понял, что меня нужно остановить. Он заманил меня в ловушку. Я убил всех, кто был с ним. Кроме него. А он… он заточил меня в это копьё. И я благодарен ему за это. — Благодарен? — Ковентина удивилась. — Да. Потому что если бы он не сделал этого, я бы продолжил убивать. И в конце концов стал бы тем, кого ты боишься по-настоящему. А так… я просто сижу в железке и болтаю с девчонкой, которая не умеет выбирать безопасные маршруты.       Она невольно улыбнулась. — Ты неисправим. — Это точно.       Они шли дальше, и Ковентина рассказывала. О деревенских мальчишках, которые дразнили её за белые волосы, пока отец не научил её давать сдачи. О первом убитом звере — горном козле, который чуть не сбросил её в пропасть. О том, как она впервые увидела столицу на фото торговцев издалека и подумала: «Когда-нибудь я туда попаду». — И ты попала, — сказал Мальгарот. — И что теперь? — Теперь я хочу оттуда выбраться, — усмехнулась она. — Желания имеют свойство меняться. — Ты стала мудрее. — Или просто устала.       Она замолчала, чувствуя, как голос начинает садиться. Говорить было трудно — горло саднило после вчерашней сырости, и каждый раз, когда она произносила длинную фразу, приходилось прокашливаться. Но молчать было ещё тяжелее. — Давай я расскажу, — предложил Мальгарот, заметив её состояние. — Ты слушай, а я буду говорить. — О чём? — О том, что я видел за тысячу лет. О других владельцах. О том, как они жили и умирали. О том, как глупо порой кончали. — Не очень-то обнадёживает, — заметила Ковентина, но в её голосе слышалось любопытство. — Зато интересно.       И он начал рассказывать. О воине, который пытался использовать копьё, чтобы завоевать любовь принцессы, и в итоге погиб от её же руки. О старике, который прятал тейгу в подвале и использовал его только для того, чтобы пугать внуков. О девушке, которая призвала Мальгарота, чтобы отомстить за убитого брата, а потом, когда месть свершилась, просто села на землю и заплакала. — Что с ней стало? — спросила Ковентина. — Она прожила долгую жизнь. У неё было семеро детей. Она ни разу больше не призвала меня. А когда умерла, на её руке всё ещё горело число — пятнадцать. — Пятнадцать? Она не потратила ни одного призыва? — Ни одного. Она поняла, что месть не принесла ей счастья. И решила, что не хочет больше никого убивать. Даже врагов.       Ковентина задумалась. — А я? — спросила она. — Что ты думаешь обо мне?       Мальгарот помолчал. — Ты — странная. Ты тратишь призывы на других, но не на себя. Ты боишься, но идёшь вперёд. Ты жалеешь тех, кто причинил тебе боль. Ты… ты напоминаешь мне ту девушку. Которая не стала мстить. — Надеюсь, у меня будет столько же детей, — усмехнулась Ковентина. — Для начала выживи, — парировал демон.

***

      К вечеру небо затянуло тучами, и ветер, гулявший между деревьями, стал холоднее. Ковентина начала искать место для ночлега — какое-нибудь укрытие, где можно переждать ночь, не замерзая и не привлекая внимания.       Пещера нашлась неожиданно — неглубокая, но достаточно просторная, чтобы лечь и вытянуть ноги. Стены были покрыты мхом, с потолка капала вода, и пахло сыростью и чем-то звериным — возможно, здесь когда-то жил медведь, но давно, судя по запаху. — Здесь, — сказала Ковентина, сбрасывая рюкзак. — Перекантуемся до утра. — Костер разводить не будем? — спросил Мальгарот. — Не будем. Дым видно издалека, а свет — тем более. Не хватало ещё, чтобы меня нашли по огню. — Замёрзнешь. — Не в первый раз.       Она села на землю, прислонившись спиной к стене, и натянула плащ повыше. Капюшон натянула на лоб, чтобы хоть немного сохранить тепло. Копьё положила рядом, на вытянутую руку, чтобы в любой момент можно было схватить. Темнота сгущалась быстро, и вскоре снаружи стало почти ничего не видно — только силуэты деревьев, качающиеся на ветру, да где-то далеко, за лесом, слышались шаги. Или не шаги, а просто ветер. — Расскажи мне ещё, — попросила она, чтобы не думать о холоде. — О тех, кто был до меня. — Что именно? — О самом глупом. Кто был самым глупым?       Мальгарот усмехнулся. — Один парень призвал меня, чтобы выиграть спор. Он поспорил с друзьями, что его тейгу — самое сильное в мире. Я появился, переломал все деревья в округе, а потом он сказал: «Ну, давай обратно». И не знал, что призыв нельзя отменить. Пришлось ждать, пока я сам не устал. Он потом ещё месяц ходил с круглыми глазами. — Глупо, — согласилась Ковентина. — А ты? — спросил Мальгарот. — Зачем ты призвала меня в первый раз? Ты уже рассказывала, но я хочу услышать ещё раз.       Ковентина вздохнула. Она помнила тот день — каждый миг, каждую деталь. Снег, кровь, крики. И ужас, когда она поняла, что умрёт. — Я испугалась. За себя. Я не хотела умирать. — И призвала. — Да. — Ты жалеешь?       Она подумала. — Нет. Если бы я не призвала тебя тогда, меня бы убили или взяли в плен. Я не хотела ни того, ни другого. Но я жалею, что не призвала раньше. Когда… когда это могло спасти того, кто был мне дорог. — Ты о нём? — спросил Мальгарот, и в его голосе прозвучала осторожность. — Да. О нём.       Она не стала уточнять. Не хотела. Слишком больно. — Он был хорошим человеком? — спросил демон. — Лучшим. Он умел смеяться так, что смеялись все вокруг. Он не боялся ничего — ни зверей, ни врагов, ни моих проклятых цифр на руке. Он говорил: «Ты — это ты. А остальное — просто железо». Я любила его. — Он погиб? — Да. Я не спасла. Испугалась. — Ты об этом жалеешь. — Каждый день.       Мальгарот замолчал. В пещере было тихо, только капала вода где-то в глубине. Ковентина закрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым одеялом. — Спи, Снежинка, — сказал Мальгарот. — Завтра будет новый день.       Она не ответила. Она уже спала — провалилась в темноту без сновидений, оставив демона одного с его мыслями.

***

      День второй.       Она проснулась от того, что не могла дышать. Нос заложило, горло саднило, а голова казалась чугунной — тяжёлой, неповоротливой, словно её набили камнями. Каждое движение отдавалось болью в висках, и даже свет, пробивавшийся сквозь вход в пещеру, казался нестерпимо ярким. — Проклятье, — прошептала она, садясь. Тело слушалось с трудом, мышцы ныли, а в груди при каждом вдохе что-то хрипело и свистело. Она прижала ладонь ко лбу — горячо. Слишком горячо. — Ты заболела, — констатировал Мальгарот. В его голосе не было паники — только тревога, приглушённая вежливостью. — Я заметила, — Ковентина провела рукой по лицу, стирая выступивший пот. Рука дрожала. — Простыла. Вчерашняя ночь без костра… и сырость… и всё остальное. — Лежи. — Не могу. Надо идти. Если я останусь здесь… — Если ты останешься здесь, ты отдохнёшь и придёшь в себя, — перебил Мальгарот. — А если пойдёшь сейчас — упадёшь через час, и я не смогу тебя поднять. Я не руки, Снежинка. Я голос. И копьё. Но носить тебя на себе не умею.       Она хотела возразить, но поняла, что он прав. Силы были на исходе. Если она сейчас двинется в путь, то очень скоро просто рухнет, и тогда её найдут — стражники, звери, или кто похуже. — Хорошо, — сдалась она, откидываясь на стену. — Немного посижу. Но потом… — Потом будет потом. Сейчас — отдыхай.       Она закрыла глаза, чувствуя, как тепло уходит из тела, сменяясь ознобом. Руки дрожали, зубы стучали, и даже плащ, натянутый до подбородка, не спасал. Она попыталась свернуться калачиком, прижав колени к груди, но холод всё равно пробирал до костей. — Травы, — вспомнила она. — У меня есть травы. В рюкзаке. — Какие? — Сушёная окопная. От простуды. Мать учила.       Она с трудом развязала рюкзак — пальцы не слушались, узлы не поддавались, и она чуть не заплакала от бессилия. Но справилась. Вытащила холщовый мешочек, отсыпала горсть сушёных листьев в кружку. Воды рядом не было — пришлось выйти из пещеры и набрать из ручья, шатаясь и держась за стволы деревьев. Каждый шаг давался с трудом, но она справилась.       Настой получился горьким, противным, но горячим — она развела небольшой костёр прямо у входа в пещеру, чтобы вскипятить воду, и тут же затушила его, как только кружка оказалась в руках. — Это было рискованно, — заметил Мальгарот. — Знаю. Но мёртвой мне риск не страшен.       Она пила маленькими глотками, обжигаясь, но не останавливаясь. Тепло разливалось по телу, прогоняя озноб, и через час она почувствовала себя немного лучше. Не здоровой — нет, но способной идти. — Теперь — в путь, — сказала она, поднимаясь. — Уверена? — Нет. Но выбора нет.       Потухший костер она закидала землёй, чтобы не оставлять следов, и двинулась дальше. Лес встретил её всё той же прохладой, но теперь она была не такой страшной — настой согрел изнутри, и даже ветер казался не таким ледяным.       Она шла медленно, останавливаясь каждые полчаса, чтобы перевести дыхание. Голова всё ещё гудела, но дышать стало легче. К полудню она почувствовала голод — вчерашний сухарь давно переварился, и желудок требовал чего-то более существенного. — Надо поохотиться, — сказала она, осматриваясь. — Ты в таком состоянии хочешь бегать за зайцами? — усмехнулся Мальгарот. — Не бегать. Думать.       Она нашла следы кролика недалеко от тропы — свежие, ещё не затянутые. Потом ещё одни. А потом придумала ловушку: натянула между двумя деревьями верёвку из шнурков, выдернутых из сапог, и насыпала приманку — горсть сухарей, растёртых в крошку. — Это сработает? — спросил Мальгарот с сомнением. — Должно. Отец учил.       Она ждала недолго — кролик, молодой и глупый, попался через полчаса. Задняя лапа застряла в петле, и он бился, пытаясь освободиться, но Ковентина подошла быстро и одним точным ударом охотничьего ножа прервала его мучения. — Прости, — прошептала она, глядя в тёплые, ещё живые глаза. — Но мне нужно выжить.       Она разделала тушку быстро, привычно — шкурка снята за минуту, внутренности выброшены в кусты, мясо промыто в ручье. Кровь на руках она смыла тут же, холодной водой. — Вкусный ужин будет, — заметил Мальгарот. — Если найду место для костра.       Она нашла поляну — круглую, открытую, с сухой травой и старым пнём в центре. Здесь, в глубине леса, где не ступала нога человека уже много лет, можно было рискнуть.       Ковентина собрала дрова — сухие ветки, валежник, бересту для растопки. Вырыла руками небольшую ямку, обложила её камнями — теми, что нашлись под старыми деревьями. Потом выложила дрова, положила бересту и начала высекать искры огнивом.       Огонь не загорался. Пальцы дрожали от холода и слабости, искры падали в трут, но он не вспыхивал. — Давай же, — прошептала она, пробуя снова. — Давай.       С пятой попытки трут задымился, потом затлел, а потом — вспыхнул, выбрасывая вверх маленький, но уверенный язычок пламени. — Есть! — выдохнула Ковентина, чувствуя, как тепло касается лица.       Она подкладывала ветки, раздувала огонь, пока он не разгорелся как следует. Потом насадила куски мяса на прут и начала жарить. — Опасно, — сказал Мальгарот. — Дым видно издалека. — Знаю. Но я замёрзла. И голодна. И мне плевать. — Вот это настрой, — усмехнулся демон.       Кролик получился жестковатым, но вкусным — во всяком случае, для человека, который не ел горячего несколько дней. Ковентина ела медленно, растягивая удовольствие, грея руки над огнём.       Стемнело быстро. Тени сгустились, и только костёр отбрасывал оранжевый свет на поляну, делая её похожей на маленький островок жизни в чёрном океане леса. — Завтра двинемся дальше, — сказала она. — К северу. Там, где леса гуще. — А если тебя найдут? — Не найдут. Я далеко.       Она говорила это скорее для себя, чем для него. Убеждая саму себя, что всё будет хорошо. Что она в безопасности. Что никто не придёт.       Но в глубине души знала — рано или поздно кто-то придёт.

***

      Время шло к полуночи.       Ковентина сидела у костра, подкидывая дрова, чтобы огонь не утихал. Тепло разливалось по телу, прогоняя остатки болезни, и она чувствовала, как силы понемногу возвращаются. Не так быстро, как хотелось бы, но возвращаются. Она даже позволила себе снять перчатки и погреть руки над пламенем — пальцы, побелевшие от холода, начали розоветь. — Ты сегодня молодец, — сказал Мальгарот. — Выжила. Не сдалась. — Ещё не вечер, — ответила она, глядя на тлеющие угли. — Уже ночь. И ты жива. Это уже победа.       Она хотела ответить, но замерла.       Сзади, за спиной, кто-то был.       Она не слышала шагов — только почувствовала. Тот самый холодок, который бежит по позвоночнику, когда на тебя смотрят. Ковентина медленно повернула голову.       Из темноты, на границе света и тени, выходила фигура. Высокая, сутулая, с луком за спиной и кинжалами на поясе. Чёрные волосы, жёлтые глаза.       Крест.       Он был один. Без оружия в руках, без намёка на агрессию. Просто шёл — спокойно, размеренно, как будто они договорились о встрече заранее. — Ты… — начала Ковентина, сжимая копьё. Пульсация стала чаще — Мальгарот тоже почувствовал опасность. — Я, — ответил он, останавливаясь в нескольких шагах от костра. — Не бойся. Я не за этим. — Зачем тогда?       Он сел на землю, положив арбалет рядом, и уставился на огонь. В его позе не было угрозы — скорее усталость. — Продолжить разговор. Тот, который прервали.       Ковентина молчала, глядя на него. Его лицо в свете костра казалось старше — морщины у глаз стали глубже, а жёлтые глаза, которые она помнила горящими ненавистью, сейчас были спокойными. Уставшими. — Ты мог убить меня сто раз, пока я спала, — сказала она. — Почему не убил? — Потому что я не убийца, — ответил он. — Я охотник. А охотник не убивает добычу, которая не может дать отпор. Это не охота. Это бойня. — Ты убивал людей. — Я убивал тех, кто заслужил. Или тех, за кого платили. Но я никогда не убивал тех, кто лежит больной и беспомощный. Есть границы, которые я не переступаю.       Ковентина усмехнулась — горько, безрадостно. — Похвально. — Не иронизируй, — Крест поднял на неё взгляд. — Я пришёл поговорить. По-настоящему. Без криков, без угроз. Ты хотела объяснить — объясняй. Я слушаю.       Она молчала несколько секунд, собираясь с мыслями. Потом начала говорить.       Рассказала о том, как взяла копьё отца. О том, как Мальгарот заговорил с ней впервые — испуганным, но любопытным голосом. О том, как она боялась его первые годы, как пыталась не призывать, как училась контролировать. Рассказала о том, как тратила призывы на других — на тех, кто нуждался в помощи, кто был на грани смерти. О тех двоих из парка, которых она спасла, рискуя собой. — Я видел, — тихо сказал Крест. — Я был там. В ту ночь. Видел, как ты призвала демона, чтобы спасти их. Я мог напасть на тебя, пока ты была без копья. Пока он был далеко. Но я не сделал этого. — Почему? — Потому что я увидел в тебе то, чего не ожидал. Не чудовище. Не убийцу. Просто… человека, который пытается исправить то, что не может исправить.       Ковентина опустила взгляд. — Я не пытаюсь исправить. Я просто… не могу пройти мимо. — Знаю, — он помолчал. — Я знаю о твоей погибшей любви. О том, как ты не смогла его спасти. И о том, как ты с тех пор спасаешь всех подряд, как будто хочешь искупить вину. — Это не искупление. Это… — она запнулась. — Это попытка не сойти с ума. Если я перестану помогать, я останусь одна со своими мыслями. А мысли эти… они меня убьют быстрее, чем любой враг.       Крест кивнул, словно понимал. — Я тоже остался один. После того дня. После того, как твой демон убил мою семью. Я думал только о мести. Три года я шёл за тобой, и каждый раз, когда я видел тебя — спасала кого-то, помогала кому-то, рисковала собой ради чужих людей — я понимал, что ты не чудовище. Что ты такая же, как я. Просто… по другую сторону.       Он повернулся к ней. Его глаза были влажными. — Но это не отменяет того, что я должен сделать. — Что ты должен сделать? — спросила Ковентина. — Убить меня? — Не знаю, — честно ответил он. — Может быть, просто привести тебя в горы. Пусть старейшины решают. Может быть, ты сможешь искупить свою вину. Может быть, они отпустят тебя. Или казнят. Или… я не знаю. Она хотела ответить — сказать, тоже что и тогда, что не позволит связать себя, что лучше умрёт здесь, чем вернётся в те места, где её проклинают. Но Крест заговорил первым. — Ты не хочешь идти к старейшинам, я понимаю. Но и оставлять всё как есть я не могу. Поэтому я предлагаю другой выход. — Какой? — Бой до первой крови. Не насмерть. Только ты и я. Без демона. На равных.       Ковентина задумалась. Предложение было странным — нелогичным, почти бессмысленным. Но в нём было что-то… правильное. Как будто Крест предлагал не драку, а искупление. Возможность поставить точку. — Ты сейчас больна, — продолжил он. — Ты слаба. Ты не сможешь драться по-настоящему. Я не буду бить лежачего. Так что — не сейчас. Восстановись. Наберись сил. А потом… потом встретимся. И решим. — А если я откажусь? — Тогда я буду ждать. У меня есть время.       Она смотрела на него, пытаясь понять — не ловушка ли это? Не обман ли? Но в его жёлтых глазах не было хитрости. Только усталость и, как ни странно, что-то похожее на надежду. — Как тебя зовут? — спросила она. — Настоящее имя.       Он усмехнулся — криво, безрадостно. — У меня его нет. Старейшины стёрли моё имя, когда я поклялся отомстить. С тех пор я — просто Крест. И это имя я носил, пока шёл за тобой. Пока не увидел, кто ты на самом деле. — А теперь? — тихо спросила она.       Он не ответил. Вместо этого он поднял голову и замер.       Шаги. Много шагов. Где-то в лесу, за поляной, кто-то шёл. Не один — человек пять, а то и больше. Ветки трещали, слышались приглушённые голоса, лязг металла. Они шли по кругу... Окружали их.       Крест вскочил, схватил арбалет. Ковентина поднялась, сжимая копьё. — Ты привёл их? — спросила она, глядя на Креста, хотя его реакция говорила не в пользу ее теории. — Нет, — ответил он, и в его голосе впервые прозвучала тревога. — Я пришёл один.       Его рука легла на рукоять арбалета и спусковой крючок. — Но кто-то ещё идёт по твою душу, — добавил он. — И их много.       Ковентина схватила копьё, вскочила на ноги. Сердце колотилось где-то в горле, кровь шумела в ушах. — Бежим? — спросил Мальгарот в её голове. — Не успеем, — ответила она.       Они стояли у костра, глядя в темноту, откуда доносились шаги. Ближе. Ближе. Ещё немного — и первые фигуры покажутся из-за деревьев.       Крест приготовился. — Кто бы это ни был, — сказал он, — я не дам тебя в обиду. Не сегодня.       Ковентина сжала древко. Пульсация была сильной, ровной — Мальгарот был готов. — Спасибо, — прошептала она. — Не благодари, — ответил Крест. — Мы ещё не закончили.       Из леса вышли первые силуэты.