Восстановление — первая неделя в рейде.
13 мая 2026 г., 10:03
После разговора с Наджендой и того глубокого, без сновидений сна, который казался ей самым долгим за последние три года, начались первые тяжёлые дни. Дни восстановления после боя, после долгих дней ходьбы, после бесконечных погонь, после того, как её тело наконец получило разрешение остановиться. Но самое главное — после трёх лет одиночества нужно было учиться доверять людям и находиться рядом с ними. Это была не самая простая задача, и казалась в равной мере почти невыполнимой. Но упрямой жительнице гор, привыкшей выживать там, где другие ломались, и не такое было по плечу.
Снежинка? — спросил Мальгарот.
— Нормально, — ответила она. — Просто непривычно.
— Привыкай.
***
День первый. Тишина и первые шаги Она проснулась, когда солнце уже стояло высоко — золотистые лучи проникали сквозь узкие бойницы, оставляя на каменном полу светлые прямоугольники. В лазарете пахло травами, чистым бельём и чем-то ещё — тем особым запахом, который бывает только в местах, где лечат раны. Йод, валерьяна, сушёная окопная трава, которую Шелли добавляла в чай для тех, кто терял много крови. Ковентина лежала с открытыми глазами, глядя на высокий сводчатый потолок. Копьё лежало рядом, прижатое к правому боку, и пульсировало — слабо, размеренно, как второе сердце. Мальгарот не спал. Она чувствовала его присутствие — не словами, а тем особым теплом, которое разливалось по древку, когда он был рядом. — Ты сегодня не пытаешься встать, — заметил он. — Умнеешь, Снежинка. — Лекарь велел отдыхать, — усмехнулась она в ответ, даже не шевеля губами. — А спорить с лекарем, который спас тебе жизнь, — глупо. — С каких пор ты стала умной? — С сегодняшнего утра. Мальгарот издал негромкий смешок, похожий на треск сухой ветки. — Посмотрим, как долго продлится твоя мудрость. Она не ответила. Вместо этого повернула голову к окну, за которым виднелись верхушки сосен и клочок голубого неба. Где-то там, за лесом, была столица с её патрулями, портретами на столбах и бесконечной суетой. А здесь — только камни, тишина и люди, которых она ещё не знала. Люди, которые спасли меня, — подумала она. — Которым я ничего не должна. И которые ничего не должны мне. Странное чувство.***
Первые несколько часов никто не заходил. Ковентина оставалась одна, если не считать Мальгарота. Она медленно пила воду из кружки, которую Шелли оставила на тумбочке, жевала сухарь — тот самый, последний, из рюкзака — и размышляла. Вспоминала лес, каменные стены, странное чувство, когда её несли на плече Булата. Она тогда была в полубреду, но запомнила: твёрдое плечо, запах кожи и металла, и чей-то тихий голос: «Держись, девчонка. Мы почти у цели». Это говорил Булат. Она узнала его потом, когда увидела на базе — высокий, мускулистый, с волосами, зачёсанными вверх. Он напоминал ей отца — такой же надёжный, спокойный, несуетливый. /Интересно, он всегда такой? Или только когда нужно?/ Она не знала ответа. Но почему-то чувствовала, что это правильный вопрос. К полудню в лазарет заглянула Шелли. Она вошла тихо, с подносом, на котором парила миска супа, лежал ломоть хлеба и стояла кружка с мятным чаем. — Доброе утро, — сказала Шелли, ставя поднос на тумбочку. — Хотя уже почти день. Как спалось? — Хорошо, — Ковентина приподнялась на локтях, морщась от боли в боку. — Давно так не спала. — Это кровопотеря, — пояснила Шелли, поправляя очки. — Организм восстанавливается. Тебе нужно много отдыхать и много есть. — Есть — это я могу, — усмехнулась Ковентина, беря ложку. Суп оказался наваристым, с кусочками мяса, картофелем и морковью. Он пах травами — не теми, что она собирала в горах, а другими, южными, с пряным оттенком. — Вкусно, — сказала она, сделав несколько глотков. — Кто готовит? — Все по очереди, — ответила Шелли, садясь на стул. — Сегодня очередь Булата. Он говорит, что хороший солдат должен уметь не только убивать, но и кормить своих товарищей. — Мудро. — Да. Он вообще мудрый. И добрый. Хотя видами может напугать. Ковентина кивнула, продолжая есть. Она чувствовала, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки слабости. — А остальные? — спросила она, поднимая взгляд. — Я почти никого не видела. — Будут, — заверила Шелли. — Но Надженда велела не беспокоить тебя в первый день. Отдыхай, набирайся сил. Завтра, если захочешь, сможешь выйти в общий зал. — Познакомишь меня со всеми? — Если захочешь. Но предупреждаю: они все странные. Ковентина чуть улыбнулась. — Я тоже странная. — Тогда вы найдёте общий язык. Они помолчали несколько секунд. Шелли смотрела на неё внимательно, чуть склонив голову, и вдруг сказала: — Ты сильно изменилась с той ночи, когда я впервые тебя увидела. Тогда ты была… потерянной. Испуганной. А сейчас — спокойнее. Твёрже. — Просто я перестала убегать, — ответила Ковентина. — Хотя бы на время. — Это уже много.***
День второй — четвёртый. Разговоры по душам Следующие несколько дней Ковентина провела в лазарете, почти не выходя из него. Раны заживали медленно, но верно — Шелли меняла повязки дважды в день, проверяла, не началось ли воспаление, поила её травяными отварами. Ковентина не жаловалась. Она привыкла к боли, а к чужой заботе — нет. Чаще всего она общалась именно с Шелли, которая приходила проведывать её по нескольку раз на дню. Они говорили о многом — ни о чём важном, просто так, чтобы скоротать время. О погоде, о лесе, о том, какое сегодня небо. О книгах, которые Шелли читала, об охоте, которой Ковентина занималась в горах. Через Шелли Ковентина узнавала понемногу об остальных. — Лабока иногда ловят за подсматриванием за женской половиной рейда на озере, — рассказывала Шелли, и её щёки слегка розовели. — Булат потом его стыдит, но беззлобно. Лабок просто… эксцентричный. Но он хороший. И надёжный. — Он твой друг? — Скорее, товарищ. Мы все здесь товарищи. Семья, которую мы выбрали сами. Ковентина задумалась над этими словами. /Семья, которую выбрали сами./ У неё никогда не было такой. После гибели родителей остался только клан, холодный и отчуждённый. Потом — одиночество. Потом — копьё и демон, который стал её единственным собеседником. — А Булат? — спросила она. — Ты сказала, он как старший брат. — Булат — душа нашего отряда, — ответила Шелли, поправляя очки. — Он всегда поддержит, всегда подбодрит. Даже когда самому тяжело. И он очень силён. Не только телом — духом. — И он тоже владеет тейгу? — Да. Инкурсио. Доспехи, которые делают его почти неуязвимым. Он учит Тацуми управляться с ними — Тацуми недавно в отряде, он… он ещё новичок, но старательный. — Я видела его. Он сидел рядом, когда я очнулась. — Тацуми — хороший парень, — Шелли улыбнулась. — Добрый. Иногда слишком добрый для убийцы. Но он учится. Ковентина кивнула. — А Леоне? Она выглядит… опасной. — Леоне — опасна, — согласилась Шелли. — Но она также весёлая и энергичная. Её тейгу — Лионель, он даёт ей силы зверя. Иногда она ведёт себя как кошка — игривая, но если разозлить — выпустит когти. — Я запомню. — Ещё есть Майн, — продолжала Шелли. — Она сложная. Её легко обидеть, но она быстро отходит. Она гениальный снайпер, её винтовка — тейгу Пампакин. Не рекомендую с ней спорить, когда она в плохом настроении. — Я постараюсь, — усмехнулась Ковентина. — И Акамэ, — Шелли понизила голос. — Она… немногословна. Предпочитает действия разговорам. Но она верный товарищ. Если она сказала, что защитит — она защитит. Ковентина запомнила и это имя. — А Надженда? — Надженда — наш лидер. Она была генералом империи, но перешла на сторону революции. Она умная, расчётливая и никогда не совершает необдуманных поступков. Ей можно доверять. — Ты так в этом уверена? — Я доверяю ей свою жизнь каждый день, — ответила Шелли, и в её голосе не было сомнений. Ковентина не стала спорить. Она ещё не знала этих людей достаточно, чтобы доверять или не доверять. Но чувствовала — они не лгут. По крайней мере, ей.***
За эти дни Ковентина и сама рассказывала многое. О горах, где родилась, о клане «Морозные вороны», о том, как её отец учил её держать копьё. О матери, которая знала травы лучше любого лекаря. О том, как после их гибели она взяла копьё и поклялась выжить. — Ты сильная, — заметила Шелли, когда Ковентина закончила. — Нет, — покачала девушка головой. — Просто упрямая. — Это одно и то же. Ковентина рассказала и о том, что видела за три года скитаний. Замки, которые превратились в руины. Дальние деревни, где люди ещё помнили, что такое честь. Небольшие города, где коррупция убивала быстрее, чем чума. Леса, где она пряталась от погонь. Опасные тропы, по которым не ходил никто, кроме неё и диких зверей. А ещё — о некоторых выходках демона. О том, как он пытался всю ночь доказывать ей вред одного лесного гриба, и в итоге оказался прав. О том, как они спорили, стоит ли доверять путнику на дороге. О том, как Мальгарот учил её распознавать ложь по голосам — не по словам, а по интонациям, по паузам, по тому, как человек дышит. — Он хороший учитель, — сказала Шелли. — Жаль только, что он не может выйти и поговорить с нами. — Он не хочет, — ответила Ковентина, глядя на копьё. — Он говорит, что его дело — наблюдать. И иногда — вмешиваться. — Но ты ему доверяешь? — Сейчас — да. Сначала — нет. Я боялась его. Думала, что он съест мою душу или что-то в этом роде. — А теперь? — Теперь я знаю, что он… не враг. Просто у него сложный характер. Шелли улыбнулась. — Как у всех нас.***
Эти дни стали облегчением. Выговориться после долгого молчания. Послушать кого-то, кроме демона и иногда охотника, который шёл по её следу три года. Посмотреть в глаза человеку, который не хочет тебя убить или обмануть. Просто побыть с кем-то — с обычным человеком, со своими чертами, характером, привычками. Но были и другие визиты. На третий день, когда Ковентина уже могла сидеть без боли, в лазарет заглянула Леоне. Она вошла без стука, улыбаясь, и плюхнулась на стул, закинув ногу на ногу. — Ну, привет, новенькая! — сказала она, оглядывая Ковентину с любопытством. — Ты уже на ногах? — Почти, — ответила та. — Вижу, Шелли тебя уже заговорила. Она у нас мастерица по части болтовни. — Ты что-то хотела? — осторожно спросила Ковентина. — Да просто познакомиться, — Леоне пожала плечами. — Ты теперь с нами, значит, надо знать, с кем имеешь дело. Я — Леоне. Мой тейгу — пояс Лионель. Даёт мне силы зверя. Если что — обращайся. Я люблю драться, но могу и просто поболтать. — Спасибо, — Ковентина не знала, что ещё сказать. — Ты говорила с Наджендой. Она тебе всё объяснила? — Да. О рейде, о революции. О том, почему вы боретесь. — И что думаешь? — Думаю, что у вас есть цель. И это важно. Леоне кивнула, одобрительно. — Правильно думаешь. А то некоторые приходят только ради денег или мести. А цель — это то, ради чего стоит умирать. И жить. Она встала, хлопнула Ковентину по здоровому плечу, та невольно вздрогнула, но стерпела. Леоне направилась к двери. — Выздоравливай. Потом покажу тебе лучшие места для тренировок. — Договорились. После её ухода Ковентина долго смотрела на дверь. /Они другие,/— думала она. — /Не такие, как все. Они живут не только ради себя. Может быть, поэтому я здесь./ — Ты как,***
На четвёртый день заглянул Тацуми. Он был робким, на грани смущения, и стоял у двери, переминаясь с ноги на ногу. — Можно войти? — спросил он. — Входи, — разрешила Ковентина. Он сел на стул, который до этого занимала Шелли, и несколько секунд молчал, не зная, с чего начать. — Я… я хотел тебя поблагодарить, — сказал он наконец. — За Шелли и Майн. Они… они мои товарищи. Я не хотел бы их потерять. — Я сделала то, что должна была, — ответила Ковентина. — Они спасли меня раньше. Это был долг. — Но ты могла не возвращать его. Многие не возвращают. — Я не многие. Тацуми кивнул, и на его лице появилась лёгкая улыбка. — Ты сильная. Я это понял, когда увидел, как ты дерёшься в лесу. Булат говорит, что ты владеешь копьём очень хорошо, он хотел бы посмотреть на тебя когда выздоровеешь. — Булат добр, — усмехнулась Ковентина. — Он честен, — поправил Тацуми. — Он никогда не врёт. — Тогда, наверное, я действительно неплохо дерусь. Помолчали. — Если тебе что-то понадобится, — сказал Тацуми, поднимаясь, — обращайся. Я хоть и новичок, но помочь могу. — Хорошо, — Ковентина кивнула. — Спасибо. Он вышел, и она снова осталась одна. Но теперь это одиночество не тяготило. Она знала, что за стенами есть люди, готовые прийти на помощь. И это было странное, непривычное, но какое-то тёплое чувство. — Ты меняешься, Снежинка, — сказал Мальгарот. — Мне кажется, или в твоём голосе одобрение? — Просто констатирую факт. Она усмехнулась и откинулась на подушку.***
День пятый. Первый выход в столовую К вечеру пятого дня Ковентина почувствовала, что может встать. Ноги дрожали, но держали. Она оперлась на край койки, сделала несколько шагов по лазарету, потом вернулась, переводя дыхание. — Торопишься, — заметил Мальгарот. — Пора. Нельзя вечно лежать. — У тебя раны ещё не зажили. — Они почти не болят. — Ты врёшь. — Немного. Она всё же решила выйти. Шелли, которая зашла проведать её перед ужином, не стала возражать — только предложила поддержать под руку. — Держись за меня, — сказала она. — И не геройствуй. Сегодня в столовой будут почти все. Ты готова? — Не знаю, — честно ответила Ковентина. — Но если не сейчас, то когда? — Ты права. Идём. Копьё осталось у изголовья койки — прислонённое к стене, пульсирующее ровно, спокойно. Ковентина не взяла его с собой. Она впервые за долгое время шла к людям без оружия, только с Шелли под руку и с лёгким, тянущим чувством в груди — не страхом, а скорее волнением. — Оставлю тебя здесь, Снежинка, — сказал Мальгарот в её голове. — Ты справишься. А я пока вздремну. Не подведи. — Постараюсь, — ответила она мысленно. Коридор, по которому они шли, был широким, с высокими каменными сводами. Кое-где на стенах висели факелы, отбрасывая жёлтый, чуть дрожащий свет. Шаги гулко отдавались в тишине, смешиваясь с далёкими голосами, доносившимися откуда-то из глубины замка — негромкий смех, звон посуды, чья-то оживлённая речь. — Мы почти пришли, — сказала Шелли, сворачивая в очередной проход. — Слышишь? Ковентина кивнула. Впереди, за поворотом, слышались голоса — несколько человек говорили одновременно, перебивая друг друга, но без злобы, скорее с той особенной фамильярностью, которая бывает только между своими. Они вошли в столовую. Помещение оказалось просторным — с высоким каменным потолком, тяжёлым дубовым столом в центре и большим камином, в котором весело потрескивали дрова. По стенам висели карты, оружие, старые гобелены с выцветшими гербами. Пахло дымом, хлебом, жареным мясом и ещё чем-то — тем особым, домашним запахом, которого не было в придорожных тавернах и дешёвых ночлежках. За столом уже сидели почти все. Булат — во главе, рядом с ним Тацуми, который что-то оживлённо рассказывал, жестикулируя. Леоне расположилась напротив, свесив ноги с лавки и лениво помешивая ложкой в миске. Лабок сидел с краю, подперев голову рукой, и с явным удовольствием наблюдал за спором между кем-то из невидимых Ковентине собеседников. При их появлении разговор стих. — О, наша беглянка пожаловала! — воскликнула Леоне, первой заметившая их. — А мы уж думали, ты решила проспать всю неделю. — У меня был тяжёлый месяц, — ответила Ковентина, чувствуя, как на неё устремляются взгляды. Булат поднялся, отодвинул лавку. — Садись сюда, — сказал он, указывая на место рядом с собой. — Будешь в центре внимания, но привыкнешь. — Спасибо, — Ковентина села, чувствуя, как Шелли опускается с другой стороны — поддержка, тихая и надёжная. Лабок, напротив, смотрел на неё с любопытством — и с той особой, чуть глумливой улыбкой, которая, впрочем, не казалась злой. — А ты красивая, — сказал он, подперев голову рукой. — Жаль, что ты уже с копьём обручена. А то мог бы пригласить тебя на свидание. — Лабок! — в один голос сказали Леоне и Булат, но без прежней строгости — скорее привычно. — Что? Я просто пошутил. Ковентина невольно улыбнулась. — Ты всегда такой? — спросила она. — Всегда, — ответил он, ничуть не смутившись. — Привыкай. Это часть местного колорита. Она взяла ложку, которую пододвинул Булат, и начала есть. Еда была простой, но сытной — тушёное мясо с овощами, свежий хлеб, компот из сухофруктов. — Спасибо, — сказала она, подняв взгляд. — За всё. — Не благодари, — ответил Булат. — Ты теперь с нами. Благодарность — это когда мы все выживем. — Ты пессимист? — Реалист. Они ели в тишине — не той, гнетущей, которая давит, а мирной, домашней. Кто-то спрашивал Ковентину о её прошлом, кто-то рассказывал смешные истории из жизни отряда. Она не запомнила половины имён и тем более подробностей, но чувствовала — это важно. Быть здесь. Слушать. Смотреть. Лабок рассказывал, как в прошлый раз пытался подшутить над Леоне, а она в ответ запустила в него табуретом. Булат вспоминал, как учил Тацуми держать меч, а тот умудрился чуть не отрубить себе ухо во время сложного приема. Майн, сидевшая по другую сторону стола, иногда вставляла колкие замечания, но без прежней едкости. Акамэ молчала, только изредка поднимала взгляд, и в этом взгляде не было ни враждебности, ни любопытства — только спокойное принятие. — Ну что, новенькая, — сказала Леоне, когда ужин подошёл к концу, — как тебе наше общество? — Шумно, — ответила Ковентина, и все рассмеялись. — Это да, — согласился Булат. — Мы не тихие. Но мы свои. Ковентина хотела ответить, но не успела — боль в боку напомнила о себе резкой вспышкой. Она поморщилась, прижала ладонь к повязке. — Отдыхать, — сказала Шелли, заметив её состояние. — Завтра продолжишь знакомство. — Я провожу, — вызвался Тацуми, но Шелли покачала головой. — Я сама. Ты ещё не закончил ужин. Она помогла Ковентине подняться, и они медленно двинулись к выходу. За их спинами снова зазвучали голоса — кто-то что-то спросил, кто-то ответил, послышался смех. Жизнь продолжалась.***
Они шли по тёмному коридору в тишине, нарушаемой лишь шарканьем её сапог по каменному полу. Вопреки усталости, на душе было тепло. Странное чувство — когда после долгого одиночества оказываешься среди тех, кто не прогоняет и не предаёт. Кто просто принимает тебя такой, какая ты есть. — Ты молодец, — сказала Шелли, когда они подошли к двери лазарета. — Держалась хорошо. — Боялась, что они будут меня расспрашивать. — Будут. Но не сегодня. Сегодня ты была гостьей. А завтра — станешь своей. Ковентина кивнула, вошла внутрь, и Шелли притворила за ней дверь. Комната была такой же, как и прежде, — тихой, сумеречной, с лёгким запахом трав и чистого белья. Лампа, оставленная на столе, горела слабо, отбрасывая тёплый жёлтый свет. Копьё стояло у изголовья койки, прислонённое к стене, и мерно пульсировало — ровно, спокойно. Ковентина подошла к койке, села на край и долго смотрела на древко. Пульсация была слабой, но уверенной — Мальгарот не спал. Он просто молчал, давая ей время прийти в себя. — Сегодня ты стала разговорчивой, — наконец произнёс он. В его голосе не было насмешки — только лёгкое, почти незаметное одобрение. — Даже слишком для той, кто недавно чуть не умерла. — Соскучилась по живому общению, — ответила она, откидываясь на подушку. — Это хорошо. Значит, жизнь в тебе бурлит. Идёшь на поправку. Она закрыла глаза, чувствуя, как усталость наваливается тяжёлым, но не враждебным грузом. Лампу она не погасила — не хотела оставаться в темноте. За окном, где-то высоко в чёрном небе, мерцали редкие звёзды. Месяц прятался за тучами, не желая светить этой ночью. Копьё тихо пульсировало — там, у изголовья, как часовой, охраняющий её сон. Мальгарот молчал, но она чувствовала его присутствие. Тёплое, надёжное, привычное. — Спасибо, — прошептала она в темноту. — Спи, Снежинка, — ответил он. — Завтра будет новый день. Она вздохнула, устраиваясь поудобнее, и провалилась в сон — глубокий, без сновидений, без страха, впервые за долгое время чувствуя, что за стенами этой старой крепости её кто-то ждёт. Не охотник с жёлтыми глазами, не стражники с арбалетами. А просто люди, которые сказали: «Ты не одна».***
День шестой. Лёгкость и знакомства Следующий день стал облегчением. Большинство ран перестало ныть, тело больше не напоминало о каждой стычке, каждом падении. Казалось, стало легче дышать — и не только потому, что спало воспаление, а потому, что впервые за долгое время Ковентина проснулась без привычного, въевшегося в подкорку страха. Не было мысли: «Кто сегодня придёт за мной?», не было этого липкого, холодного ожидания, которое сопровождало каждое утро последние три года. Было просто утро. Серое, пасмурное, с лёгким запахом дождя, просачивавшимся сквозь узкие бойницы. И это «просто» казалось почти счастьем. Сначала, как обычно, была перевязка. Шелли пришла рано, когда за окном только начинало светать. Она была сосредоточенной, молчаливой — но не той холодной тишиной, которая отгораживает, а тишиной мастера, занятого своим делом. Бинты сменились, раны осмотрены, края потянулись, покрываясь розовой, новой кожей. — Тех уже стало в разы меньше, — заметила Ковентина, глядя на стопку старых, пропитанных йодом повязок. — Скоро вообще не понадобятся, — ответила Шелли, закрепляя последний узел. — Ты быстро заживаешь. — Горы не прощают медлительных. Шелли улыбнулась, поправила очки. — Тогда не удивлюсь, если через пару дней ты начнёшь тренироваться. Ковентина усмехнулась. — Думаю, Булат будет рад. — Или Майн, — Шелли закатила глаза. — Она любит посоревноваться. Ковентина поднялась, разминая плечи. Копьё стояло у изголовья, пульсируя ровно, спокойно — Мальгарот дремал, не мешая, лишь изредка посылая лёгкое тепло в её ладони, когда она касалась древка. Сегодня она снова решила оставить его в лазарете. Не потому, что боялась выглядеть воинственно, а потому, что хотела идти к людям без оружия. Как равная. — Сегодня я хочу познакомиться со всеми, — сказала она, застёгивая рубашку. — Не все же время в четырёх стенах сидеть. — Я провожу, — предложила Шелли. — Хотя сегодня многие по делам. Они вышли в коридор. Замок жил своей жизнью — где-то хлопали двери, слышались шаги, приглушённые голоса. Пахло дымом из каминов и свежевыпеченным хлебом — кто-то уже возился на кухне.***
Первой, кого они встретили, оказалась Майн. Она сидела в зале, перематывая руку — ту самую, что была сломана в схватке с псом. Её розовые волосы были распущены, и она выглядела более расслабленной, чем в тот раз, когда Ковентина видела её мельком. Рядом суетилась Шелли — проверяла, не разошёлся ли шов, не покраснела ли кожа. — Ты сегодня ходячая, — заметила Майн, глядя на Ковентину. — А я думала, ты ещё неделю проваляешься. — Я бы провалялась, — ответила Ковентина, присаживаясь на соседний стул. — Но Шелли сказала, что движение полезно. — Перевязки меняют, а не марафоны устраивают, — фыркнула Майн, но без злости. — Ладно, садись, раз пришла. Только не мешай. — Не буду. Они посидели несколько минут в тишине. Майн иногда морщилась, когда Шелли туже затягивала бинты, но не жаловалась. Ковентина смотрела на неё и думала: «Такая же, как я. Не любит показывать слабость». — Спасибо, — вдруг сказала Майн, когда Шелли закончила. — За ту ночь. Я не говорила раньше, потому что… ну, ты понимаешь. — Понимаю, — Ковентина кивнула. — Не за что. Майн хмыкнула и отвернулась, но в её глазах мелькнуло что-то тёплое.***
Позже, когда Шелли ушла по своим делам, Ковентина отправилась бродить по замку. Она нашла библиотеку — небольшую, но с высокими стеллажами, заставленными книгами в кожаных переплётах. Нашла оружейную — там, в полумраке, тускло поблёскивали клинки и доспехи. И наконец наткнулась на Леоне. Та сидела на подоконнике в одном из дальних коридоров, свесив ноги наружу — за окном был крутой обрыв и бесконечный лес. В руках она держала яблоко, которое грызла с хрустом, не обращая внимания на ветер, трепавший её светлые волосы. — О, новенькая! — воскликнула она, заметив Ковентину. — Выбралась-таки из своей норки. — Решила проветриться, — ответила та, останавливаясь рядом. — Ты здесь одна? — А зачем мне кто-то, когда есть яблоко и красивый вид? — Леоне усмехнулась, откусила ещё кусок. — Присоединишься? — Не откажусь. Леоне молча вытащила из кармана второе яблоко и протянула Ковентине. Та взяла, надкусила — кисло-сладкое, с хрустом, напомнило о горах, о детстве, о доме. — Ты долго будешь здесь? — спросила Леоне, глядя на лес. — Не знаю. Надженда сказала, что я могу остаться, пока не поправлюсь. А потом — как решу. — А ты решила? Ковентина помолчала. — Ещё нет. — Ну и правильно, — Леоне пожала плечами. — Нечего спешить. Здесь все сначала не знали, оставаться или нет. Даже я. — И что тебя убедило? Леоне задумалась. — Наверное, то, что здесь я могу быть собой. Не притворяться. Не бояться, что за спиной всадят нож. Знаешь, это дорогого стоит. Ковентина кивнула. Она знала.***
После полудня она набрела на тренировочный двор — небольшую каменную площадку, окружённую невысокой стеной. Там, в центре, стояла Акамэ. Она была одна, но это одиночество не выглядело пустым — скорее сосредоточенным. Ковентина замерла у входа, не решаясь войти. Акамэ заметила её — повернула голову, и их взгляды встретились. — Не стой, — сказала Акамэ. — Заходи, если хочешь. Ковентина шагнула во двор, чувствуя себя неловко. Акамэ была такой же, как в их первую встречу — с длинными чёрными волосами, с непроницаемым лицом, с катаной, которая висела за спиной, готовая в любой момент выйти из ножен. Она не улыбалась, не хмурилась — просто смотрела. И этим взглядом, спокойным, внимательным, она как будто говорила: «Я слушаю». — Ты тренируешься одна? — спросила Ковентина, чтобы нарушить тишину. — Всегда, — ответила Акамэ. — Так проще. — Помешаю? — Нет. Они постояли несколько секунд в тишине. Ветер доносил шум леса, далеко за стеной кто-то перекликался. Акамэ вдруг заговорила — негромко, почти бесстрастно, но в её словах чувствовалась глубина. — Ты не спишь по ночам, — сказала она. — Это видно. Ковентина опустила взгляд. — Я привыкла. В дороге всегда нужно быть настороже. — Теперь не в дороге, — заметила Акамэ. — Теперь ты в безопасности. — Я знаю. Но тело ещё не верит. Акамэ кивнула, словно понимала. — У меня было так же, — сказала она. — Когда я только пришла в рейд. Я боялась, что меня предадут. Что это ловушка. Что Надженда использует меня и выбросит. — И что изменилось? — Время, — Акамэ посмотрела на неё. — И люди. Они доказали, что я могу им верить. Не словами — делами. Ковентина молчала, переваривая услышанное. — Ты похожа на меня, — продолжила Акамэ. — Даже не внешне — внутри. Та же грань, на которой ты балансируешь. Между жизнью и смертью. Между надеждой и отчаянием. — И как ты выдерживаешь? — Я помню, ради чего я здесь, — ответила Акамэ. — И ты вспомнишь. Она взяла катану, сделала несколько выпадов — быстрых, почти невидимых. Клинок рассекал воздух с тихим свистом, оставляя за собой серебристый след. — Ты хочешь найти способ снять проклятие, — сказала Акамэ, не оборачиваясь. — Надженда рассказала. — Да. — Это трудно. Возможно, невозможно. — Я знаю. — И всё равно ищешь. — И всё равно ищу. Акамэ остановилась, опустила катану. — Тогда мы с тобой похожи, — сказала она. — Я тоже ищу. Сестру. Долгие годы. И не сдаюсь. Ковентина подняла взгляд. В красных глазах Акамэ она увидела не холод, который пугал её в первое мгновение, а огонь. Тот же самый, что горел в ней самой. — Спасибо, — сказала Ковентина. — За разговор. Акамэ кивнула. — Приходи ещё. Если захочешь.***
День седьмой. Быт и первый вклад К утру седьмого дня Ковентина чувствовала себя почти здоровой. Раны затянулись, боль ушла, осталась только лёгкая слабость — напоминание о том, что организм ещё не до конца восстановился. Но сидеть без дела она больше не могла. Она вышла из лазарета рано, когда в замке ещё было тихо. Копьё осталось на месте — Мальгарот спал, и она не стала его будить. Вместо этого она направилась на кухню. Там уже кипела работа. Кто-то нарезал хлеб, кто-то помешивал кашу в большом котле, пахло жареным луком и специями. И посреди этой суеты, спокойная, как скала, стояла Акамэ. — Ты рано, — заметила она, поднимая взгляд. — Не могла спать, — ответила Ковентина. — Решила помочь, если не возражаешь. Акамэ посмотрела на неё несколько секунд, потом кивнула. — Режь овощи. Вон там, на столе. Ковентина взяла нож, встала у разделочной доски. Морковь, лук, картошка — всё это напомнило ей о доме, о матери, которая учила её готовить. Движения были привычными, почти автоматическими, и она поймала себя на том, что улыбается. — Ты умеешь готовить, — сказала Акамэ, наблюдая за ней краем глаза. — Немного. Мать учила. — Моя тоже, — Акамэ помолчала. — Давно. В другой жизни. Они работали молча, но это молчание не было тяжёлым. Наоборот — в нём чувствовалась какая-то особая, домашняя гармония. Ковентина резала, Акамэ помешивала, кто-то ещё, забегая на минутку, подкладывал дрова в печь и выходил. — Знаешь, — сказала Ковентина, когда каша была почти готова, — я не думала, что буду когда-нибудь делать это снова. Готовить. Не для себя — для других. — Привыкай, — ответила Акамэ. — Здесь так. К завтраку подтянулись остальные. Леоне первой ворвалась на кухню, потирая руки. Булат — следом, сонный, но улыбающийся. Майн пришла чуть позже, с заспанным лицом и взлохмаченными волосами. — О, новенькая у плиты! — воскликнула Леоне, заметив Ковентину. — Ну, теперь мы точно не умрём с голоду. — Не каркай, — буркнула Майн, садясь за стол. Они завтракали вместе. Ковентина ела молча, слушая, как Леоне рассказывает что-то смешное про вчерашнюю вылазку, как Булат спорит с Тацуми, который, оказывается, вернулся ночью, как Лабок отпускает шутки, от которых Майн закатывает глаза, но в уголках губ прячет улыбку. И вдруг она поняла: она здесь. Не временно. Не «пока не поправлюсь». А по-настоящему. Потому что эти люди — шумные, разные, иногда невыносимые — стали для неё чем-то большим, чем просто попутчиками. Они стали… своими. После завтрака она помогала убирать посуду, мыть столы, вытирать пол. Всё вместе — и Акамэ, и Шелли, и даже Леоне, которая ворчала, но делала своё дело. Ковентина чувствовала, как усталость накатывает снова — лёгкая, приятная, от которой хорошо спится. — Ты сегодня много сделала, — заметила Шелли, когда они остались вдвоём на кухне. — Не перетрудись. — Всё в порядке, — ответила Ковентина. — Мне даже нравится. — Привыкаешь? — Похоже на то.***
Вечер. Возвращение в лазарет Ночь опустилась на замок быстро, как всегда в этих северных лесах. Звёзды высыпали на чёрное небо, луна спряталась за тучи, и только редкие огоньки мерцали в окнах крепости. Ковентина вернулась в лазарет одна. Шелли сказала, что завтра она сможет переселиться в отдельную комнату — такую же маленькую, но свою. А пока — последняя ночь здесь, среди бинтов, склянок и запаха трав. Копьё стояло у изголовья, пульсируя ровно, спокойно. Мальгарот проснулся, когда она вошла. — Ты сегодня как муравей, — сказал он. — Всё утро носилась, помогала, готовила. Смотри, не переусердствуй. — Я в порядке, — ответила она, садясь на койку. — Даже хорошо. — Ты улыбаешься. — Улыбаюсь? — Только что. Краем губ. Она провела рукой по лицу, словно проверяя. — Наверное, есть чему. Она разулась, стянула рубашку, оставшись в лёгкой льняной сорочке. Кольчугу не надевала — не нужно. Здесь, в этих стенах, можно было позволить себе быть без брони. — Ты решила остаться? — спросил Мальгарот, когда она легла. — Пока не знаю, — честно ответила она. — Но… возможно. — Это хорошо, — сказал он. — Тебе нужно место, где ты можешь быть собой. Эти люди… они не враги. — Я знаю. Она закрыла глаза, чувствуя, как сон наваливается — тёплый, спокойный, без тревоги. — Спи, Снежинка, — прошептал Мальгарот. — Завтра будет новый день. Где-то в чёрной глубине леса, хрустнула ветка. Ковентина не услышала. Она уже спала, свернувшись калачиком под тонким одеялом. Копьё пульсировало — ровно, сильно, охраняя её сон. Демон не спал. Он смотрел в темноту, чувствуя, как за пределами старой крепости кто-то бродит далеко очень далеко... Но смотрит туда где была она. Не враг, не друг — тот, кто ещё не сделал свой выбор. — Иди своей дорогой, охотник, — прошептал он. — Пока мы не решили, что с тобой делать.
