Война началась.
17 мая 2026 г., 12:17
И вот настал тот день, после затишья. После прибытия Эсдес обратно в столицу всё замерло в напряжённом ожидании — как перед ударом грома, когда небо уже почернело, а молния ещё не родилась. Несколько дней прошли в тревожном бездействии: разведка доносила, что имперские войска перегруппировываются, патрули усиливаются, но открытых столкновений не было. Ночной рейд затаился, готовясь к худшему.
Это произошло не сразу после появления информации, которую рейду дал Крест, а спустя несколько дней. Словно кто-то ждал сигнала. Словно кто-то проверял, насколько далеко могут зайти — и не встретят ли сопротивления.
Первые вести пришли с юга, из прибрежных городов. Затем — с востока, где имперские дороги петляли между холмами, а маленькие деревни ютились у подножий скал. Потом — с запада, оттуда, где текли полноводные реки и стояли старые крепости, забытые империей, но не забывшие её.
По империи прокатилась волна убийств и расправ. Чиновники, их солдаты, а иногда и простые жители тех мест, где останавливались кортежи — все становились жертвами. Убийства были жестокими, вычурными, с такой степенью насилия, которая не вязалась с методами Ночного рейда. Рейд убивал быстро, чисто, оставляя лишь тело и, иногда, предупреждение. Здесь же... здесь оставляли горы трупов. Целые семьи. Стариков. Детей. Людей, которые просто оказались не в том месте, не в то время.
И на каждом месте расправ оставались листовки — с символикой Ночного рейда, с их именами, с лозунгами, которые никто из них никогда не произносил. «Смерть коррупционерам!», «Империя сгнила!», «Ночной рейд покарает всех!».
Это была потеря. Потеря невинных жизней — и репутационный удар, который революционная армия не могла позволить себе в преддверии решающей битвы. Народ, который начинал верить в справедливость, снова погружался в страх. Кто теперь различит правду и ложь? Кто поверит, что эти зверства — не дело рук тех, кто называет себя освободителями?
Всё это — деяния трёх зверей Эсдес. Элиты армии, трёх её верных телохранителей, которых она привезла с собой с севера. Они убивали, оставляли листовки Ночного рейда и горы трупов. Их имена уже знали в столице, произносили шёпотом, с ужасом: Даэдара, Лубба, Ньяв. Три тени, три клинка, три молота, которые Эсдес обрушила на тех, кто осмеливался поднять голову.
***
А на базе в это время Лабок, у которого сегодня был выходной в лавке, наслаждался редким бездельем. Он лежал на кушетке в одной из свободных комнат, читал старую книгу о морских путешествиях и потягивал чай с мятой. Он не любил суету, предпочитая наблюдать со стороны. Но сегодня что-то было не так. Где-то около полудня в дверь его комнаты тихо постучали — условным сигналом, который использовали только для срочных донесений. — Войдите, — сказал Лабок, откладывая книгу. Вошла Надженда и глянула на парня, так что казалось воздух был холоден. Значит все было очень и очень важно. — Лабок собирай всех срочное собрание! — сказала она, после чего вышла из его комнаты когда тот прямо выпрыгнул и уже собрался бежать вызыва всех. Лабок мгновено вскочив тут же ринулчя собирать всех бегая по базе и ища каждого из них. Он вышел в коридор и решительным шагом направился к тренировочному двору — там сейчас должны были быть Булат, Тацуми и Ковентина. По пути он завернул в лазарет, где Шелли меняла гипс Майн. Заглянул на кухню, где Акамэ и Леоне готовили обед. Каждому он говорил одно и то же: — Собрание у Надженды. Срочно. Все. Вопросов не задавали. Все знали: если Лабок, обычно спокойный и даже флегматичный, собирает всех лично — значит, случилось нечто серьёзное.***
Тацуми, Булат и Ковентина прервали тренировку. Они были во дворе, когда Лабок появился в дверях. Утро выдалось холодным, с низким серым небом, обещавшим дождь, но дождь всё не начинался. Ковентина стояла напротив Булата с деревянным копьём в руках — обычным, не тейгу, которое осталось в лазарете. Она решила начать тренировки, чтобы восстановиться телом и духом. Не использовать копьё с демоном, не полагаться на Мальгарота — только свои силы, только свои навыки, только то, чему учил отец. — Держи спину прямее, — говорил Булат, обходя её вокруг. — Копьё — продолжение руки, а не отдельный предмет. Если будешь думать о нём как об оружии, оно будет тянуть тебя вниз. Думай о нём как о части тела. Ковентина кивнула, выставила копьё вперёд, сделала выпад. Движение было резким, недостаточно плавным — Булат покачал головой. — Медленнее. Контролируй каждый сантиметр. Не торопись. Она попробовала снова. И снова. Тацуми, который тренировался рядом, отжимался от земли, иногда поднимал голову и наблюдал. Он тоже учился — у Булата, у Акамэ, у каждого, кто мог дать совет. Когда в дверях показался Лабок, Булат первым поднял голову. — Собрание, — сказал Лабок коротко. — У Надженды. Срочно. — Что случилось? — спросил Булат, но Лабок только покачал головой. — Узнаете на месте. Ковентина опустила копьё. Ей хотелось спросить, что случилось, но она не стала. Она уже знала: если Лабок созывает всех, значит, что-то серьёзное. Может быть, даже то, о чём предупреждал Крест. Они двинулись к главному залу — Булат впереди, широким шагом, Тацуми за ним, Ковентина чуть поодаль. — Ты как? — спросил Тацуми, поравнявшись с ней. — Нормально, — ответила Ковентина. — Немного устала. — Булат никогда не жалеет, — усмехнулся Тацуми. — Это хорошо. Значит, видит в тебе потенциал. — А Лабок? — спросила она. — Он всегда такой серьёзный? — Только когда дело серьёзное, — ответил Тацуми, и в его голосе прозвучала тревога. — Похоже, случилось что-то… большое.***
Шелли с Майн прервали снятие гипса и его замену. Майн сидела на табурете в лазарете, протянув руку, которую Шелли аккуратно распутывала. Бинты ложились ровными слоями, гипсовая корка отваливалась кусками, обнажая бледную, ещё не загоревшую кожу. — Ещё немного, — сказала Шелли, сосредоточенно работая. — Потерпи. — Да терплю я, терплю, — буркнула Майн, но не дёргалась. В дверь постучали — негромко, но настойчиво. Шелли подняла голову, поправила очки. — Войдите! Лабок просунул голову. — Собрание у Надженды. Срочно. Все. Шелли переглянулась с Майн. — Видно, стряслось что-то, — сказала та. — Видно, — согласилась Шелли, ускоряя движения. — Сейчас, подожди минуту. Она закрепила гипс — наспех, но надёжно — и помогла Майн надеть куртку. Они вышли из лазарета и двинулись к главному залу.***
Акамэ и Леоне пришли с кухни. Они готовили обед — Леоне резала овощи, Акамэ помешивала похлёбку, которая уже начинала пахнуть мясом и специями. День был обычным, спокойным — без вылазок, без погонь. Можно было передохнуть, набраться сил. — Ты слишком много соли положила, — заметила Акамэ. — Я люблю солёное, — ответила Леоне, не прекращая нарезать морковь. — И ты любишь. Не придирайся. Акамэ не стала спорить. Она помешивала варево, думая о своём — о сестре, о том, что уже давно не было вестей. О том, что Эсдес вернулась, и это, скорее всего, означало новые проблемы. В дверях появился Лабок. Он не вошёл — просто остановился на пороге и сказал: — Собрание. У Надженды. Немедленно. Леоне отложила нож, вытерла руки о фартук. — Ну вот, — сказала она беззаботно, но в глазах уже загорелся азартный огонь. — А ты говорила — день будет спокойным. Акамэ выключила огонь под похлёбкой, сняла фартук. Её лицо оставалось бесстрастным, но внутри всё сжалось. Спокойный день — это слишком хорошо, чтобы быть правдой. Они вышли из кухни — Леоне впереди, Акамэ следом.***
В главном зале горели все лампы, и камин был зажжён, хотя день был не холодным. Надженда стояла у стола, опираясь механической рукой на карту, развёрнутую на столешнице. Карта была старой, потрёпанной — на ней отмечали маршруты, места засад, расположение имперских войск. Сегодня на ней появились новые отметки — красные, зловещие. Все расселись. Булат и Тацуми — на лавке у стены, Ковентина — рядом с Шелли и Майн. Акамэ и Леоне встали по бокам от Надженды, как две молчаливые тени. Лабок занял своё обычное место в углу, откуда всё было видно. — Я собрал вас, — сказал Лабок, когда все замолчали, — потому что мы получили срочное донесение из города. Плохие вести. Он подошёл к столу и положил перед Наджендой конверт, который принёс связной. — По всей империи прокатилась волна убийств, — продолжила Надженда, разворачивая донесение. — Чиновники, их солдаты, мирные жители — все, кто попадался под руку. Она развернула карту, показывая красные метки. — Вот здесь, на юге, уничтожен целый караван. Тридцать человек, включая женщин и детей. Здесь, на востоке, вырезана деревня — чиновник, собиравший налоги, прятался там, и с ним расправились. Вместе со всеми жителями. В зале повисла тишина. Даже Леоне, всегда весёлая и беззаботная, притихла, глядя на карту. — И на всех местах преступлений — наши листовки, — продолжила Надженда. — Наши имена, наши символы. Империя делает всё, чтобы представить Ночной рейд как банду безумных убийц. — Но мы не убивали их, — сказал Тацуми. — Мы бы никогда… — Знаю, — перебила Надженда. — И вы знаете. Но народ не знает. Революционная армия знает, но она далеко. А здесь, в столице и вокруг, нас теперь считают чудовищами. — Это работа Эсдес, — сказала Акамэ, и в её голосе прозвучала сталь. — Её люди. Те трое, что приехали с севера. — Да, — кивнула Надженда. — Лабок подтвердил. Их зовут Даэдара, Ливер и Ньяв. Они — элита армии, телохранители Эсдес, и они умеют убивать так, что никто не отличит их почерк от нашего. — Информационная война, — подал голос Лабок из своего угла. — Та самая, о которой писал охотник. — Именно, — Надженда повернулась к карте. — И это только начало. Если мы не остановим их, они продолжат убивать. Наших союзников, наших сторонников, тех, кто мог бы помочь революции. — Что будем делать? — спросил Булат. Надженда выпрямилась, обвела взглядом собравшихся. — У нас есть информация о двух политических деятелях, которые могут быть следующими. Оба — противники премьер-министра. Оба — потенциальные союзники революции. И оба находятся в опасности. Она указала на карту. — Первый — один из чиновников. Он собирается в круиз на роскошном корабле через три дня. Второй — барон в одной дальней провинции. Она сделала паузу, давая всем осмыслить. — Наша задача — не допустить их убийства. Но есть условия. Мы не должны раскрывать себя. Не должны оставлять свидетелей. И не должны умирать. — То есть работаем в тени? — спросила Леоне. — Именно, — кивнула Надженда. — Вы будете охранять их, не вступая в открытый бой. Если нападут — отбиваетесь и уходите. Не преследуете, не оставляете следов. Главное — чтобы они остались живы. Она перевела дыхание. — Булат и Тацуми отправятся на корабль. Вы будете среди гостей — у меня есть люди, которые помогут с документами. Лабок и Акамэ — в поместье барона. Леоне получает отдельное задание: следить за Эсдес. Все взгляды устремились на Надженду. — Следить за Эсдес? — переспросила Леоне, и в её голосе впервые прозвучало не удивление, а напряжение. — Да. Только следить. Не вступать в бой. Если она заметит тебя — уходи. Любой ценой. Мы не готовы к прямому столкновению с ней. — Я поняла, — сказала Леоне, и её звериные глаза сузились. — Вопросы? — Надженда обвела взглядом зал. — Когда выступаем? — спросил Булат. — Сегодня ночью. Документы будут готовы к вечеру. Тацуми, ты пойдёшь под именем торговца. Булат — проникнешь на корабль с помощью инкурсио. Лабок и Акамэ вы также не появляетесь следите из леса или со стороны. — А Ковентина? — спросила Шелли. Надженда посмотрела на девушку с пепельными волосами. — Ковентина остаётся на базе. Ты ещё не восстановилась. И мы не знаем, кто может искать тебя. Пока — учись, набирайся сил. Твой час придёт. Ковентина хотела возразить, но промолчала. Она знала — Надженда права. Ещё не время. — Всем готовиться к выходу. Тацуми — ко мне в кабинет за документами. Остальные — на свои места. Собрание закончилось, и зал опустел так же быстро, как и наполнился. Тяжёлые шаги, шорох одежды, приглушённые голоса — всё смешалось в единый гул, который стих, едва последний из рейдеров переступил порог. Надженда осталась у карты, глядя на красные метки, которые с каждым часом становились всё многочисленнее. В камине догорали дрова, и их последние языки пламени отбрасывали на её лицо мерцающие тени. Механическая рука лежала на подлокотнике кресла неподвижно, но в сиреневом глазу читалась тревога, которую она не позволяла себе показывать при остальных. Война началась. Не та, к которой они готовились — с боями, засадами, открытыми столкновениями. Другая. Грязная. В которой враг убивал невинных и вешал на них свои преступления. И эта война была опаснее любой перестрелки, потому что в ней нельзя было выиграть одним лишь мечом или копьём.***
Вечер того же дня. База готовится к выходу. Первыми собрались Лабок и Акамэ. Лабок сменил свою обычную одежду на простую, неброскую — тёмная куртка, удобные штаны, сапоги без блеска. В таком виде он мог затеряться в любой толпе, а в поместье барона Эшера — смешаться с прислугой. Документы уже лежали во внутреннем кармане: поддельное удостоверение слуги, которое могли проверить разве что самые дотошные стражники. — Ты готов? — спросила Акамэ, стоя у порога. — Всегда, — ответил он, но в его голосе не было привычной игривости. Акамэ была одета в скромное платье — в свое привычное, не стесняющие движение и позволяющие ей с лёгкостью сражатьсч в бою и сверху накинула лёгкую куртку на случай холодов. — Мы не пойдём в само поместье, — напомнил Лабок. — Только наблюдаем со стороны. Лес вокруг, холмы — там можно укрыться. Если нападут, мы вмешаемся. Если нет — просто убедимся, что барон в безопасности. — Знаю, — кивнула Акамэ. — Надженда ясно сказала: не раскрывать себя. Они вышли из главного зала и направились к чёрному ходу. За ними никто не пошёл — они предпочитали уходить незаметно. Через час, когда солнце уже коснулось горизонта, они уже шли по лесной тропе, удаляясь от крепости. Впереди был долгий путь в несколько дней. Лабок шёл впереди, проверяя тропу. Акамэ — чуть позади, прислушиваясь к лесным шумам. Они не разговаривали — не нужно было. Каждый знал свою задачу, и каждый понимал, что от их успеха зависит чья-то жизнь.***
Часом позже из главных ворот крепости вышли Булат и Тацуми. Тацуми был одет в костюм зажиточного купца — тёмный сюртук, белая рубашка, сапоги из мягкой кожи. На поясе — кошель с монетами, в руках — дорожная сумка, в которой, кроме сменной одежды, лежали метательные ножи и его меч, спрятанный под подкладкой. — Ты похож на мальчика из хорошей семьи, — заметил Булат, оглядывая его. — А ты? — спросил Тацуми. Булат усмехнулся. Он был одет в простую, тёмную одежду, которая не привлекала внимания. Ничего, что могло бы выдать в нём воина — только натренированное тело и спокойный, уверенный взгляд. — Я — никто, тень которой нет, — сказал он. — хоть купцы и должны быть с охраной, но у меня... — он дотронулся до своего тейгу, — Инкурсио поможет, если понадобится спрятаться. — Ты будешь использовать его — константировал Тацуми. — Угу, поможет проникнуть на корабль, а также защитить в случае непредвиденных ситуаций. Они двинулись к югу, где в порту стоял корабль готовый принять на борт гостей. До отплытия оставалась день, и им нужно было успеть на борт до того, как поднимут трап. Тацуми шёл впереди, изображая беззаботного путешественника. Булат — за ним, на шаг позади, как и полагается телохранителю. Они не говорили — не рисковали привлекать внимание. Только иногда переглядывались, проверяя, всё ли в порядке.***
Когда последние силуэты исчезли в вечерних сумерках, на базе воцарилась тишина. Та особая, звенящая тишина, которая бывает только тогда, когда самые сильные уходят, а остальные остаются ждать. Леоне ушла на своё задание раньше всех — ещё до того, как стемнело. Её задание было самым опасным: следить за Эсдес. — Только смотри, — напутствовала Надженда, провожая её взглядом. — Не вступай в бой. — Я помню, — ответила Леоне, и в её голосе впервые не было беззаботности. Она ушла через северные ворота, растворившись в лесу быстрее, чем тень. Её тейгу позволял ей двигаться бесшумно, чувствовать запахи за версту и видеть в темноте почти как днём. Если кто и мог выследить Эсдес, не будучи замеченным, так это Леоне. Но даже она понимала: один неверный шаг — и ей конец. Эсдес была сильнейшим бойцом империи. Никто из рейда не мог сравниться с ней в открытом бою. Только скрытность, только удача, только осторожность.***
В лазарете Ковентина уже переоделась в тренировочную одежду — лёгкие штаны, рубашка с длинными рукавами, волосы собраны в тугую косу, чтобы не мешали. Копьё деревянное — то самое, которое выточил для неё Булат на первой тренировке, — лежало на койке, ожидая хозяйку. — Ты собралась тренироваться? — спросила Шелли, заходя в лазарет с охапкой чистых бинтов. — Булата нет, Тацуми нет. Даже Леоне ушла. С кем ты будешь? — Сама с собой, — ответила Ковентина, беря копьё. — Это лучше, чем сидеть сложа руки. — Ты не восстановилась, — заметила Шелли, но в её голосе не было осуждения — скорее беспокойство. — Не переусердствуй. — Не буду. Она вышла во двор. Было уже почти темно, но факелы, зажжённые по периметру, давали достаточно света. Ковентина встала в центре, закрыла глаза, вспоминая уроки Булата: «Держи спину прямее... Копьё — продолжение руки... Не торопись... Контролируй каждый сантиметр». Она сделала выпад. Потом ещё один. Потом — серию ударов, отрабатывая связки, которые когда-то показывал ей отец. Деревянное копьё рассекало воздух с тихим свистом. Ковентина двигалась плавно, но чувствовала, что силы ещё не те. Тело ныло, мышцы горели, и после получаса тренировок она уже тяжело дышала, опираясь на древко. — Неплохо, — раздался голос сбоку. Ковентина обернулась. У входа во двор стояла Шелли — в обычной одежде, с ножницами за спиной, очки блестели в свете факелов. — Ты зачем? — спросила Ковентина, вытирая пот со лба. — Смотреть. И помогать, если надо, — Шелли подошла ближе, осмотрела копьё. — Давай, покажи ещё раз. Медленнее. Я хочу увидеть, где ты ошибаешься. Ковентина хотела возразить — не из гордости, а из привычки делать всё самой, — но передумала. Шелли была не Булатом, не Тацуми, но она была бойцом. И если она предлагала помощь, глупо было отказываться. — Хорошо, — кивнула Ковентина. — Смотри. Она начала отрабатывать выпады снова — теперь медленнее, как просила Шелли. Та ходила вокруг, поправляла позу, положение рук, иногда просила повторить. — Твоя левая рука слабее правой, — заметила Шелли. — Ты переносишь вес на правую сторону, и удар получается короче. — Я знаю, — Ковентина вздохнула. — Булат говорил. Но я не могу переучиться. — Можешь, — Шелли покачала головой. — Просто нужно время. И терпение. — Времени у меня мало. — Времени всегда мало, — сказала Шелли. — Но если ты будешь торопиться, ты сделаешь только хуже. А потом придётся переучиваться заново. Ковентина замерла, опустив копьё. Она смотрела на Шелли и вдруг почувствовала то, чего не ощущала уже давно — тепло. Не от костра, не от физической нагрузки, а от простого осознания: она не одна. Кто-то рядом, кто-то заботится, кто-то хочет, чтобы она стала сильнее. Не ради себя — ради неё. — Спасибо, — сказала она тихо. — Не за что, — ответила Шелли, поправляя очки. — Давай дальше.***
Они тренировались ещё час. Ковентина отрабатывала выпады, блоки, уклоны. Шелли помогала, иногда подсказывала, иногда просто молчала, наблюдая. Потом, когда Ковентина уже почти выбилась из сил, Шелли сказала: — Достаточно на сегодня. Отдыхай. — Ещё немного, — попросила Ковентина, но голос дрожал. — Нет. Ты упадёшь, а мне потом тебя тащить в лазарет. Ковентина не стала спорить. Она опустила копьё, подошла к скамье у стены и села, тяжело дыша. Шелли села рядом, достала флягу с водой и протянула ей. — Пей. Ковентина сделала несколько глотков. Вода была холодной, почти ледяной, и она чувствовала, как она разливается по телу, прогоняя усталость. — Знаешь, — сказала Шелли, глядя на звёзды, — я может не так хороша в бытовых делах, в том чтобы готовить... Но я хороша в убийствах, особенно когда надо кого-то защитить... Особенно когда никого не осталось... — И тогда ты сражаешься ради них? Своей новой семьи? — Да, я нашла то, ради чего стоит драться, — ответила Шелли. — Друзей. Семью. Дело. И когда ты знаешь, ради чего ты бьёшься, удары становятся точнее, а страх — меньше. Ковентина промолчала. Она смотрела вверх, на бескрайнее звёздное небо, и думала о своём. О горах, где она родилась. Об отце, который учил её держать копьё. О матери, которая пекла пироги с яблоками и корицей. О Кресте, который шёл за ней три года и вдруг стал предупреждать об опасности. /Мир меняется,/ — подумала она. — /И я меняюсь вместе с ним./ — Снежинка, — раздался в голове голос Мальгарота. Тихий, почти нежный. — Ты улыбаешься. Ковентина провела рукой по лицу. И правда — уголки губ были приподняты. — Наверное, — ответила она мысленно. — Это хорошо, — сказал он. — Значит, ты не сломалась. — А ты думал, что сломаюсь? — Я думал, что ты уже сломалась, — честно ответил Мальгарот. — В той пещере. Когда не позвала меня. Но ты выжила. И стала сильнее. — Иногда мне кажется, что это не сила, а слабость, — тихо сказала она. — Я не могу пройти мимо чужой беды. Рискую собой ради других. Трачу призывы на тех, кого даже не знаю. — Это и есть сила, Снежинка, — сказал демон. — Не та, что в мышцах или в клинке. А та, что в сердце. Ты боишься, но идёшь вперёд. Ты теряешь, но не сдаёшься. Это дорогого стоит. — Ты сегодня философ, — усмехнулась Ковентина. — Просто у меня было время подумать, — ответил Мальгарот. — Пока ты спала и тренировалась. Шелли смотрела на неё, склонив голову. — Ты с ним говоришь? — спросила она. — Да, — кивнула Ковентина. — Он говорит, что я улыбаюсь. — А ты и правда улыбаешься, — заметила Шелли. — Чаще стала с тех пор, как ты здесь. Ковентина опустила взгляд. — Наверное, я начинаю привыкать. — Это хорошо, — Шелли улыбнулась — мягко, чуть смущённо. — Привыкай. Мы не кусаемся. — А Лабок? — Лабок кусается, — рассмеялась Шелли. — Но он безобидный. Они посидели ещё немного, глядя на звёзды. Где-то далеко, за лесом, шли к своим целям Лабок и Акамэ. Где-то на юге, в порту, Тацуми и Булат готовились подняться на борт корабля. А где-то в столице Леоне искала след Эсдес, рискуя жизнью. А здесь, в старом дворе, две девушки сидели на скамье и смотрели в небо. Одна — убийца с ножницами за спиной. Вторая — беглянка с демоном в копье. Разные, но чем-то похожие. — Пойдём, — сказала наконец Шелли. — Тебе нужно отдохнуть. — А ты? — Я посижу ещё. Подумаю. Ковентина кивнула, взяла копьё и направилась в лазарет. На пороге она обернулась. — Шелли. — Да? — Спасибо. За то, что осталась. Шелли улыбнулась. — Всегда, — сказала она. — А теперь иди. Ковентина скрылась в дверях. Шелли осталась на скамье, глядя на звёзды. — Странная она, — сказала она вслух. — Но хорошая. Никто не ответил. Только ветер шелестел листвой, да где-то в лесу кричала ночная птица. Ковентина вернулась в лазарет, переоделась, легла на койку. Копьё стояло у изголовья — пульсировало ровно, спокойно. Мальгарот не спал, но молчал, позволяя ей думать. — Ты знаешь, — сказала она шёпотом, — я впервые за долгое время чувствую, что не одна. — Я знаю, — ответил демон. — Я тоже. Она закрыла глаза и улыбнулась. За окном сияли звёзды, и где-то там, далеко, шла война. Но здесь, в этом старом замке, среди грубых каменных стен и таких же грубых, но родных людей, было тепло. И это тепло грело сильнее любого костра. /Спасибо,/ — подумала она. — /Всем./ И провалилась в сон — вновь без сновидений, но с лёгким, почти незаметным чувством покоя.
