память о вчерашнем счастье (ver. 2)

Нью-Йорк, месяц спустя. Они не договаривались об этом ритуале, просто как-то само получилось: Сонхва просыпался первым, ставил кофе, садился на широкий подоконник в гостиной и смотрел, как город просыпается. Через полчаса выползал Хонджун — заспанный, взлохмаченный, в растянутой футболке, — забирался к нему под бок, и они молча пили кофе, глядя на серые многоэтажки. Нью-Йорк не был красивым с утра. Грязный, шумный, серый. Солнце пробивалось сквозь смог, окрашивая небо в болезненно-жёлтый цвет, внизу надрывались клаксоны, где-то далеко выла сирена. Но в эти минуты, когда Хонджун прижимался и сонно тёрся носом о плечо, Сонхва казалось, что это и есть счастье. Может быть, — думал он, глядя на город, — может быть, мы действительно сможем. Может быть, здесь, вдали от всего, у нас получится. — О чём думаешь? — спросил однажды Хонджун, не открывая глаз. — О том, что мы никуда не опоздали, — ответил Сонхва. Хонджун хмыкнул, повернул голову и поцеловал его в ключицу. — Твоё тепло в моей руке, — прошептал он в кожу. — Всё остальное неважно. Сонхва улыбнулся, запустил пальцы в его спутанные волосы, перебирая пряди, накручивая на палец. — Откуда ты такой поэтичный по утрам? — От тебя, — Хонджун поднял голову, посмотрел серьёзно. — Ты меня таким сделал. В такие моменты Сонхва почти верил, что всё будет хорошо, но Хонджун всё чаще просыпался раньше. Пак замечал это по пустой половине кровати, по тишине, которая висела в квартире, когда он открывал глаза. Ким сидел на кухне, смотрел в одну точку и крутил в пальцах пустую чашку. Под глазами залегли тени, пальцы подрагивали, когда он тянулся за сигаретой. — Не спал? — спрашивал Сонхва. — Спал, — отвечал Хонджун и улыбался слишком старательно. Они оба знали, что это ложь, но Пак молчал. Если я надавлю, — думал он, глядя, как Хонджун отворачивается к окну, — если скажу хоть слово — он сломается. А если сломается — я не смогу его собрать. Он боялся спугнуть то хрупкое равновесие, которое установилось между ними. Боялся, что если надавить, то Хонджун сломается окончательно. А тот тем временем искал. В Нью-Йорке это оказалось проще, чем в Сеуле. Не нужно было ходить по тёмным переулкам, встречаться со скользкими типами, рисковать. Здесь всё работало как доставка пиццы: пара кликов в телефоне, и через час курьер привозит заказ в бумажном пакете. Он нашёл это на третьей неделе. Сначала просто смотрел на экран, не решаясь нажать «заказать». Пальцы зависали над кнопкой, сердце колотилось, во рту пересыхало. Это в последний раз, — говорил он себе. — Просто чтобы снять тревогу. Просто чтобы расслабиться. Просто чтобы не думать о том, что мы бросили всё, и я во всём виноват. Потом нажал. Потом ещё. И ещё. Он не говорил Сонхва. Просто принимал дозу, когда тот уходил в душ или спускался за продуктами. Доставал из тайника маленький пакетик, зеркальце, лезвие. Аккуратно растирал белый порошок на стеклянной поверхности, разбивая мелкие комочки, пока тот не превращался в тонкую, однородную пыль. Лезвием делил её на ровные дорожки. Потом доставал из кармана свернутую купюру — всегда одну и ту же, мятую, истрепанную по краям, — приставлял к носу и быстро втягивал. Ждал, когда отпустит тревогу. Это помогало. Ненадолго, но помогало. В тот день Сонхва вышел из душа раньше обычного. Вода была слишком холодной — видно, в подвале опять что-то случилось с бойлером. Он быстро сполоснулся, дрожа от холода, замотал бёдра полотенцем и шагнул в гостиную, чтобы спросить, не хочет ли Хонджун яичницу. И замер. Хонджун сидел на полу, склонившись над журнальным столиком. Перед ним лежала прозрачная упаковка, маленький пластиковый пакетик с белым порошком, зеркальце и лезвие. Всё разложено аккуратно, почти стерильно — как хирургический инструмент перед операцией. Сонхва перестал дышать. Парень не слышал его шагов — вода в душе всё ещё шумела за спиной. Он аккуратно распределял белый порошок по стеклу, делил на ровные дорожки, и пальцы его при этом совсем не дрожали. Движения были отточенными, привычными. Он делал это не впервые. Пак смотрел и не мог пошевелиться. Нет, — подумал он сначала. — Нет, это не то. Это не может быть то. Может, это что-то другое? Соль? Сахар? Лекарство? Но он знал. Внутри всё оборвалось. Провалилось куда-то вглубь, в чёрную пустоту, и исчезло. В ушах зашумело, на языке появился противный металлический привкус. Я должен что-то сказать, — мелькнула мысль. — Я должен закричать, выгнать его, выбросить это всё. Я должен... Но тело не слушалось. Он сделал шаг, потом ещё один. Хонджун поднял голову только когда тень упала на столик. Взгляды встретились. И в этот момент Сонхва увидел всё: испуг, вину, стыд и облегчение. Будто Хонджун ждал, что его поймают. Будто устал прятаться. Будто эта минута была неизбежна, как рассвет, как смерть, как конец света. — Сонхва... — голос сел, превратился в хрип. Пак ничего не ответил. Он опустился на диван рядом с ним и уставился в окно. За стеклом всё так же равнодушно текла жизнь чужого города, но сейчас она казалась далёкой, ненастоящей, нарисованной. Хонджун замер, не зная, что делать. Дорожка так и осталась нетронутой. Пальцы всё ещё сжимали лезвие. — Ты... — начал он. — Я подожду, — перебил Сонхва тихо. Голос звучал ровно, пусто, будто говорил не он, а кто-то другой, спрятанный глубоко внутри. — Делай что хотел. — Я не... — Делай. Слово упало в тишину, как камень в воду. Ким смотрел на него, и внутри всё разрывалось. Он хотел оправдаться, сказать, что это в последний раз, что он просто не справился, что без этого ему слишком страшно, пусто, одиноко даже здесь, даже с ним. Но слова застревали в горле, превращались в колючий ком, который невозможно было проглотить. Он уйдёт, — подумал Хонджун в панике. — Сейчас он встанет и уйдёт, и я останусь один, и я заслужил это, я всё заслужил... Но Сонхва не ушёл. Он сидел рядом и смотрел в окно. И тогда Хонджун отвернулся, склонился над столиком, втянул дорожку — быстро, жадно, почти с отчаянием. Приход накрыл его волной. Сначала просто тепло разлилось по груди, по ногам. Потом лёгкость — такая, какой не было уже много месяцев. Тревога отступила, вина спряталась куда-то глубоко, мысли перестали метаться и успокоились. Всё хорошо, — подумал Хонджун. — Сонхва рядом. Он не ушёл. Значит, всё правда хорошо. Он закрыл глаза, откинул голову, выдохнул. Вкус химии на языке, лёгкое жжение в носу и эйфория. Фальшивая, купленная, но такая сладкая. Я ненавижу себя, — подумал он следом, но мысль утонула в тепле, не долетев до сознания. — Ненавижу, но сейчас мне плевать. Сонхва сидел рядом и смотрел в окно. Ни одной эмоции на лице. Только пустота. Несколько минут прошло в тишине. Слышно было только дыхание — его и Хонджуна, которое постепенно выравнивалось, успокаивалось. За окном прокричала чайка — откуда она здесь, в центре города? — и стихла. Что я делаю? — думал Сонхва, глядя на серое небо. — Почему я просто сижу? Почему не кричу, не бью его, не тащу в больницу? Он знал ответ. Потому что это не поможет. Потому что Хонджун уже был в больнице, и это не помогло. Потому что если он начнёт кричать — Хонджун сломается. А если он сломается — Сонхва не сможет его собрать. Я должен быть сильным, — убеждал он себя. — Если я развалюсь, то мы оба пропадём. Надо просто быть рядом. Просто ждать. Но вера утекала сквозь пальцы, как вода. Когда Хонджун откинулся назад, прикрыв глаза, Сонхва спросил: — Помогло? Голос всё ещё был ровным, но где-то на дне его Хонджун расслышал то, чего боялся больше всего — усталость. Бесконечную, вселенскую усталость. Он устал от меня, — понял Хонджун. — Он устал, но не уходит. Почему он не уходит? Ким молчал долго. Потом кивнул. — Ненадолго, — добавил он тихо. — Но помогает. Сонхва кивнул, будто это было нормально. Будто они обсуждали погоду или что заказать на ужин. Может быть, это и есть нормально? — подумал Сонхва. — Может быть, теперь так и будет? Он будет принимать, я буду сидеть рядом. И это называется "мы вместе". Хонджун открыл глаза, посмотрел на него. Свет из окна падал на лицо Сонхва, делая его почти прозрачным, почти нереальным. — Ты единственный, кто у меня есть, — выдохнул Ким вдруг. Слова вырвались сами, без спроса, без разрешения. — Не бросай меня, слышишь? Не бросай. Пак повернул голову, посмотрел на него. Хонджун сидел, откинувшись на диван, с мокрыми ресницами, и было непонятно, когда он успел заплакать, с дорожкой порошка на столике, с такой отчаянной мольбой на лице, что у Сонхва сжалось сердце. Сжалось и замерло. — Не брошу, — ответил он. И сам не понял, обещание это или приговор. Они долго сидели в тишине. Сонхва на диване, Хонджун на полу, спиной к дивану, у его ног. Так и остались после того, как парень вышел из душа и сел, а Ким так и не встал с колен. Пак смотрел в окно, на огни Нью-Йорка, и считал про себя этажи соседнего небоскрёба. Раз, два, три... Хонджун дышал рядом — сначала тяжело, прерывисто, потом ровнее, спокойнее. Где-то внизу завыла сирена, где-то засмеялась компания, где-то хлопнула дверь. Город жил своей жизнью, а здесь, в их квартире, время будто остановилось. Сонхва всё ещё был в одном полотенце — влажном, холодящем кожу после душа. Он почти не замечал этого. Взгляд приклеился к окну, к бесконечным огням, к равнодушному небу. Только краем сознания чувствовал тепло, исходящее от Хонджуна. Потом почувствовал движение. Ким пошевелился, оперся рукой о диван, медленно поднялся. Сел рядом вплотную, бедро к бедру. Пак почувствовал жар его тела сквозь влажную ткань, и по коже побежали мурашки. — Ты дрожишь, — сказал Хонджун тихо. — Холодно, — ответил Сонхва, не глядя на него. — Иди сюда. Хонджун потянул его, прижимая к себе, укутывая руками. Сонхва уткнулся носом в его шею и выдохнул. От Хонджуна пахло потом, чем-то химическим, сладковатым, и всё равно — это был его запах. Родной. — Так лучше? — спросил Хонджун, гладя его по спине. — Лучше. Они сидели молча. Хонджун водил ладонью по голой спине Сонхва — по лопаткам, по позвоночнику, по пояснице, где полотенце уже сползло, открывая кожу. Движения были медленными, успокаивающими, почти гипнотическими. Пак закрыл глаза. Всё внутри было выморожено, но сейчас, в руках Хонджуна, холод отступал. Заполнялся чем-то другим — может, надеждой, может, просто теплом его тела. — Ты знаешь, — вдруг сказал Хонджун, и голос его звучал иначе — глубже, тягуче, будто каждое слово он пробовал на вкус, — какой ты красивый? Пак поднял голову, встретился с ним взглядом. Глаза Хонджуна горели чем-то другим — диким, живым, почти безумным. Зрачки расширились так, что радужки почти не осталось, и в этом чёрном омуте плескалось что-то, от чего у парня перехватило дыхание. Приход накрыл его. Сонхва видел это — видел, как расслабляются мышцы лица, как исчезает напряжение из плеч, как Хонджун вдруг становится другим. — Иди ко мне, — прошептал Ким, и в голосе его звучала такая нежность, смешанная с такой жадностью, что у Сонхва внутри всё сжалось. Он и так был рядом — сидел на диване, прижавшись к нему. Достаточно было просто повернуть голову, просто потянуться. — Я уже здесь, — ответил Сонхва тихо. — Мало, — выдохнул Хонджун. — Хочу чувствовать тебя всюду. Он потянулся и провёл пальцем по скуле Сонхва — медленно, почти невесомо. Кожа горела под этим прикосновением. Пальцы скользнули ниже, к шее, к ключице, к краю полотенца, которое уже почти сползло. — Можно? — спросил Хонджун, глядя в глаза. Сонхва знал, что это ненадолго. Но сейчас ему было всё равно. — Можно, — ответил Сонхва. И потянулся к нему сам. Потому что выбора не было. Потому что любил. Потому что даже фейковое счастье лучше, чем ничего. Хонджун выдохнул — шумно, дрожаще. Руки его уже действовали: рванули край полотенца, стянули с мокрых бёдер, отбросили на пол. Сонхва остался голым и даже не вздрогнул от холода. Взгляд Хонджуна жёг сильнее любого огня. — Иди сюда, — выдохнул Ким, хватая его за бёдра и рывком усаживая к себе на колени. Сонхва охнул, обхватив его плечи для равновесия. Теперь он сидел на Хонджуне верхом — кожа к коже, жар к жару, дыхание к дыханию. Чувствовал, как под ним пульсирует чужое возбуждение, как дрожат мышцы бёдер, как руки сжимают талию почти до синяков. — Ты чувствуешь? — прошептал Хонджун, вжимаясь бёдрами снизу. — Чувствуешь, как сильно я тебя хочу? — Да, — выдохнул Сонхва. — Мало. Хочу, чтобы ты это видел. Чтобы каждую секунду знал. Он потянулся к губам и поцеловал. Грубо, жадно, глубоко. Язык ворвался в рот без предупреждения, толкаясь, лаская, требуя ответа. Сонхва застонал, раскрываясь шире, отвечая тем же. Хонджун кусал его губы, сначала нижнюю, прикусывая до крови, потом верхнюю, зализывая ранки языком. Слюна смешивалась, стекала по подбородку Сонхва, капала на грудь, но им было плевать. — Громче, — выдохнул Хонджун в рот. — Хочу слышать тебя. Хочу, чтобы соседи знали, чей ты. Пак и сам не мог молчать. Стоны срывались с губ при каждом движении языка, при каждом укусе, при каждой секунде этого безумия. Хонджун оторвался от его рта только чтобы проложить дорожку из поцелуев вниз — по подбородку, по шее. Там, где губы касались кожи, оставались влажные следы, которые тут же превращались в засосы. Ким всасывал кожу, кусал, тянул зубами, оставляя багровые пятна. Одно, второе, третье — Сонхва сбился со счёта. — Ты мой, — шептал Хонджун между укусами. — Весь мой. Никому не отдам. — Твой, — выдыхал Сонхва, запрокидывая голову, открывая шею для новых поцелуев. Руки Хонджуна тем временем шарили по дивану и быстро нашли то, что искали. Тюбик со смазкой валялся под подушкой, там, где они оставили его после прошлого раза. И позапрошлого, и всех остальных. — Умница, — прошептал Хонджун, сжимая тюбик в руке. — Что оставил здесь. — Ты оставил, — выдохнул Сонхва сквозь стон. — Какая разница? Главное, что есть. Он не жаля выдавил смазку на пальцы. Холодный гель блеснул в свете уличных огней, и Хонджун на мгновение замер, любуясь этой картиной: Сонхва на нём верхом, раскрасневшийся, с припухшими губами, с засосами на шее, с расширенными зрачками, в которых плескалось доверие и желание. Энергия внутри Кима требовала выхода. Мефедрон делал каждое прикосновение невероятно острым, каждое ощущение — усиленным в сотни раз. Ему хотелось погрузиться в Сонхва целиком, раствориться в нём, стать одним целым. Но сначала — подготовить. Хонджун отстранился ровно настолько, чтобы видеть лицо любимого, и опустил руку вниз, между ними. Пальцы, скользкие от смазки, коснулись самого сокровенного и Пак вздрогнул всем телом, вцепившись в его плечи. — Смотри на меня, — приказал Хонджун. — Не отводи взгляд. Он ввёл первый палец — медленно, сразу глубоко, до упора. Сонхва вскрикнул, выгибаясь, но взгляда не отвёл. — Хорошо? — спросил Хонджун, двигая пальцем внутри. — Да, — выдохнул Сонхва. — Ещё.. Второй палец вошёл следом — резче, требовательнее. Хонджун растягивал его быстро, почти грубо, чувствуя, как тело под ним подстраивается, принимает, хочет большего. Смазка хлюпала при каждом движении. Сонхва громко стонал, не сдерживаясь. Каждый толчок пальцев отдавался во всём теле, заставляя выгибаться, вжиматься в парня, искать большего. И тогда Хонджун поднял свободную руку и положил ему на горло, обозначил присутствие. Тёплая ладонь, пальцы, обхватывающие шею, большой палец на пульсе, который бился так бешено, будто хотел вырваться наружу. — Ты чувствуешь? — прошептал Хонджун, двигая пальцами внутри и одновременно чуть сжимая горло. — Чувствуешь, как я держу тебя? — Да, — выдохнул Сонхва. Голос сел, превратился в хрип. Давление на шею было лёгким, но достаточным, чтобы каждый вдох приходилось брать с усилием. Голова начала кружиться, как после хорошего вина. — Ещё, — попросил Пак. Хонджун сжал сильнее. Сонхва закатил глаза, выдыхая со свистом. В ушах зашумело, перед глазами поплыли разноцветные круги — но внутри, внизу, пальцы Хонджуна продолжали двигаться, растягивать, готовить, и от этого контраста — удушья и удовольствия — сносило крышу окончательно. — Ты как? — спросил Хонджун, чуть ослабляя хватку. — Хорошо, — выдохнул Сонхва. — Очень хорошо, не останавливайся. Ким ввёл третий палец и Сонхва вскрикнул уже громче. Было тесно, почти больно, но эта боль была нужна, желанна. Хонджун двигал пальцами быстро, глубоко, растягивая, подготавливая, и при этом не отпускал горло — то сжимая, то ослабляя хватку, играя дыханием Сонхва как музыкальным инструментом. — Ты так красиво стонешь, — выдохнул Хонджун. — Так красиво, когда я делаю это с тобой. — Хонджун.. — выдохнул Сонхва. — Пожалуйста.. — Что? — Войди уже.. Я готов.. Хонджун улыбнулся самой безумной, эйфорической улыбкой. — Хорошо. Он убрал пальцы, оставляя Сонхва пустым, раскрытым. Ким откинулся на спинку дивана, разглядывая его сверху вниз, хотя сверху был как раз Пак, сидящий у него на бёдрах. В свете уличных огней тело парня казалось выточенным из мрамора — каждый мускул, каждая линия, каждый румянец на груди. Он сидел, тяжело дыша, с мокрыми от пота висками, с разбитыми губами, с багровыми засосами на шее и был до невозможности красивым. — Ты даже не представляешь, — выдохнул Хонджун, — какой ты сейчас. — Какой? — выдохнул Сонхва. — Невероятный. Хонджун одной рукой приспустил свои домашние брюки, в которых ходил по квартире каждый день. Стряхнул их с бёдер, отбросил в сторону, не глядя. Остался голым под Сонхва — разгорячённым, возбуждённым до дрожи, с пульсирующим членом. Он снова взял тюбик со смазкой, выдавил на ладонь — щедро, не жалея. Смазал по всей длине, чувствуя, как холодный гель обжигает разгорячённую кожу. — Смотри на меня, — приказал он. — Не отводи взгляд. Сонхва смотрел. И Хонджун, придерживая его за бёдра одной рукой, второй направил себя и медленно, но безжалостно вошёл в него до самого конца. Он замер на мгновение, давая им обоим привыкнуть. Чувствовал, как внутри Сонхва пульсирует, сжимается, принимает его. Как жарко, как тесно, как правильно. — Боже, — выдохнул он. — Ты такой.. такой... Слова кончились. Он начал двигаться. Сначала медленно, раскачивая бёдрами, входя глубоко и выходя почти полностью, дразня, растягивая удовольствие. Сонхва выгибался на нём, запрокидывая голову, и с каждым толчком с его губ срывались тихие, протяжные стоны — высокие, почти музыкальные, разлетающиеся по тёмной комнате. — Хонджун.. — выдохнул он, впиваясь пальцами в его плечи. — Да... вот так... Хонджун ускорился. Толчки стали жёстче, глубже, отчаяннее. Диван ходил ходуном под ними, скрипел на все лады, но им было плевать. Сонхва обхватил его ногами за талию, притягивая ближе, глубже, ещё. Пятки впивались в поясницу, заставляя входить до упора, до самого дна. — Ещё, — стонал Сонхва. — Ещё, сильнее, не останавливайся... Он не просто принимал — он участвовал. Работал бёдрами навстречу, в такт, в ритм, а потом вдруг откинулся назад, опираясь ладонями о колени Хонджуна позади себя. Эта поза открыла их обоих — Хонджун видел всё: как член входит в Сонхва, как растягивается его тело, как пульсируют мышцы живота. Сонхва двигался теперь отчаянно, быстро, жадно — бёдра ходили вверх-вниз, дрожали от напряжения, но он не останавливался. — Смотри на меня, — выдохнул он, глядя Хонджуну прямо в глаза. — Смотри, как я тебя люблю. Сонхва был прекрасен в этом движении — изящный, гибкий, текучий, как вода. Он извивался на члене, находя нужный угол, нужную глубину, и с каждым движением с его губ срывались стоны — то низкие, грудные, то высокие, почти визгливые, когда толчок попадал особенно точно. — Там? — спросил Хонджун, наблюдая за его лицом. — Да, — выдохнул Сонхва. — Там... не останавливайся... Но Хонджун не мог просто сидеть и смотреть. Он перехватил инициативу — рванул Сонхва на себя, обхватывая за талию, и задвигался снизу сам. Жёстко, глубоко, вдалбливаясь в него с какой-то животной одержимостью. Парень обвил его шею руками, прижимаясь грудью к груди, и теперь Хонджун контролировал всё — ритм, глубину, угол. — Да, да, да, — шептал Сонхва ему в ухо, кусал мочку, облизывал, стонал прямо в кожу. — Вот так.. трахай меня.. сильнее... Хонджун чувствовал, как внутри Сонхва всё сжимается в бешеном ритме, как дрожат его бёдра, как по спине текут струйки пота. Чувствовал запах его кожи, смешанный с запахом секса. — Ты мой, — рычал он в губы Сонхва. — Мой. Никому не отдам. — Твой, — отвечал тот. — Весь твой. Сонхва любил это. Любил каждую секунду секса с Хонджуном — будь то нежная, медленная близость по утрам или вот такое животное, грубое совокупление, когда любимый брал его как зверь, без жалости. Любил чувствовать себя в его власти, любил эту смесь боли и удовольствия, любил, когда Ким сходил с ума от желания. Особенно сейчас, когда в его крови бурлил мефедрон, когда каждое прикосновение становилось в тысячу раз острее, когда Хонджун был ненасытен — Сонхва готов был отдаваться ему снова и снова, до изнеможения, до потери сознания. Потому что в эти моменты он чувствовал себя нужным.По-настоящему нужным. Хонджун ещё не кончил внутри него, ещё пульсировал, содрогаясь от спазмов, но уже тянулся к горлу парня. Пальцы собственнически сомкнулись на мокрой от пота шее. — Ты принадлежишь мне, — прошипел он, глядя снизу вверх с такой дикой собственнической яростью, что у Сонхва перехватило дыхание. — Каждой клеткой. Пак закашлялся, хватая ртом воздух, но не сопротивлялся. Наоборот выгнулся, подставляясь, позволяя делать с собой что угодно. Глаза закатились, в ушах зашумело, перед глазами поплыли разноцветные круги. — Хон.. джун.. — выдохнул он, царапая его предплечья. — Что, милый? — Хонджун чуть ослабил хватку, давая глоток воздуха. — Хочешь ещё? — Да, — прохрипел Сонхва. — Души. Ким сжал снова и свободной рукой влепил пощёчину. Звук шлепка разнёсся по комнате, громкий, хлёсткий. Сонхва дёрнулся, выгнулся, и внутри него всё сжалось от возбуждения. Щека горела огнём, кожа под пальцами Хонджуна пульсировала, но это было именно то, что нужно. — Ещё, — попросил он. Хонджун ударил снова — сильнее. Голова Сонхва мотнулась в сторону, на глазах выступили слёзы, Но он улыбался. Безумно, счастливо, согласно. — Ты плачешь, — выдохнул Хонджун, слизывая слезу с его щеки. — Ты такой красивый, когда плачешь. — Бей ещё, — прошептал Сонхва. — Я хочу чувствовать тебя. Хонджун зарычал, впился в его губы поцелуем — диким, мокрым, с языком, со слюной, которая текла по подбородкам обоих. Он кусал его нижнюю губу до крови, зализывал ранки и снова кусал, пока рот Сонхва не превратился в сплошную рану. — Больно? — спросил Хонджун, отрываясь. — Да, — выдохнул Сонхва. — Продолжай. Ким впился зубами в его шею — там, где уже был багровый засос. Сжал челюсти, вдавливая зубы в кожу, пока Сонхва не закричал, а затем зализал укус языком, чувствуя, как под губами пульсирует жилка. — Здесь будет новый, — прошептал он. — Мой след, чтобы ты помнил. Сонхва плакал — беззвучно, счастливо. Слёзы текли по вискам, терялись в волосах, капали на диван. Кожа горела в тех местах, где Хонджун касался её — будто по ней прошлись наждачной бумагой. Щёки пылали от пощёчин, шея ныла от укусов, горло саднило от удушья. И это было чертовски хорошо. — Я люблю тебя, — выдохнул он сквозь слёзы. — Люблю, когда ты такой. — Какой? — Хонджун смотрел на него снизу вверх, тяжёлый, разгорячённый, с безумными глазами. — Безумный. Ким влепил ещё одну пощёчину и снова поцеловал, глубоко, жадно, вылизывая его рот, кусая язык. Сонхва чувствовал, как горят щёки, как саднит искусанная губа, как внутри всё сжимается от этой дикой смеси боли и наслаждения. Хонджун схватил его за бёдра и одним движением скинул с себя на диван. Пак охнул, ударившись грудью о подушки, но не успел опомниться, тяжёлая ладонь опустилась на ягодицу. Громкий шлепок разнёсся по комнате, и следом пришла боль — острая, жгучая, заставившая выгнуться. — Ах! — выдохнул Сонхва, впиваясь пальцами в диван. Кожа на ягодице горела, будто по ней провели раскалённым железом. Он знал, что останется красный след — яркий, чёткий, отпечаток ладони Хонджуна. И от этого знания внутри всё сжалось в сладком спазме. — Тихо, — прошептал Хонджун, поглаживая горящее место. — Ты моя вещица. Моя игрушка. Можно делать с тобой что угодно? — Да, — выдохнул Сонхва, зарываясь лицом в подушку. Он приподнял бёдра, принимая нужную позу — прогнулся в пояснице, развёл колени шире, открываясь полностью. Весь дрожал от предвкушения, от унижения, от счастья. Чувствовал себя именно тем, кем его назвали — вещью, игрушкой. Хонджун замер на мгновение, любуясь открывшейся картиной: Сонхва на четвереньках, с разведёнными ногами, с красным следом на ягодице, с мокрым от слёз и слюны лицом, с искусанными губами. Совершенный. Покорный. — Красиво, — выдохнул он. И вошёл. Сразу резко, на всю длину. Сонхва вскрикнул, вцепившись в подушку, но Хонджун уже двигался — жёстко, отчаянно, вколачиваясь в него с какой-то первобытной яростью. Звуки наполнили комнату: влажные шлепки тел, сталкивающихся в бешеном ритме; стоны Сонхва — высокие, протяжные, летящие к потолку; хриплое дыхание Хонджуна; cкрип дивана, готового развалиться от такой нагрузки. — Да, — стонал Сонхва от каждого шлепка тело о тело, закатывая глаза. — Да, да, да.. Каждый толчок простреливал позвоночник, взрывался в голове. Внутри всё горело — член Хонджуна двигался глубоко, доставая до самых чувствительных мест, и от каждого касания по коже бежали мурашки. Ким одной рукой держал его за бедро, второй вцепился в плечо, сжимая до синяков. Он вдалбливался, вбивался, брал своё с какой-то одержимостью. Мефедрон всё ещё бурлил в крови, не давая останавливаться, заставляя хотеть ещё и ещё. Сонхва чувствовал, как внутри нарастает давление. Как мышцы живота начинает сводить судорогой. Как член пульсирует в такт толчкам, готовый взорваться в любой момент. — Я сейчас... — выдохнул он, всхлипывая. — Я сейчас кончу... — Нет, — рыкнул Хонджун, замедляясь ровно настолько, чтобы отодвинуть оргазм. — Рано. Я только начал. Сонхва заскулил — тонко, жалобно, по-щенячьи. Внутри всё горело огнём, требовало разрядки, но Ким не позволял. Двигался медленнее, но глубже, растягивая каждое движение, доводя до исступления. — Пожалуйста, — прошептал Сонхва. — Пожалуйста, Джуни... — Потерпи, — ответил тот, наклоняясь и кусая его лопатку. — Ты справишься, ты же хороший мальчик. Сонхва выл в подушку, чувствуя, как слёзы снова текут по щекам. Внутри всё пульсировало, кричало. Он был на грани и Хонджун держал его на этой грани, не давая упасть, заставляя это безумие длиться. Он вышел из него и Сонхва всхлипнул от потери — пустота внутри была невыносимой, тело требовало заполнения, дрожало, сжималось впустую. Мышцы спазмировали, ища то, что только что было так глубоко. Он повернул голову, встретился с ним взглядом и уже хотел попросить вернуться, умолять, кричать, но не успел. Звонкая пощёчина обожгла щёку. Звук удара разнёсся по комнате, громкий, хлёсткий, как выстрел. В ушах действительно зазвенело — высоко, тонко, пронзительно, заглушая на мгновение все остальные звуки. Сонхва мотнул головой, чувствуя, как горит кожа, как пульсирует кровь в месте удара, как щека наливается жаром. Перед глазами на секунду потемнело, вспышка боли ослепила, а когда зрение вернулось, он увидел Хонджуна — нависающего, безумного, прекрасного в своей одержимости. — Ты моя куколка, — прошипел тот и снова схватил за горло. Пальцы сомкнулись на шее — сильно, до полной блокировки воздуха. Сонхва захрипел, беззвучно разевая рот, ловя губами пустоту. Лёгкие горели, в глазах снова поплыли тёмные пятна, и в этот момент Хонджун впился в его губы поцелуем. Диким. Глубоким. Невозможным. Язык Хонджуна ворвался в его рот — властный, настойчивый, скользящий, заполняющий собой всё. Он обводил нёбо, дразня и исследуя, задевал зубы, оставляя на них привкус крови и соли, переплетался с языком Сонхва, заставляя отвечать, двигаться навстречу, несмотря на удушье. Слюна текла по подбородкам, смешивалась в общем потоке, капала на грудь. Ким отстранился на секунду, тяжело дыша, глядя на него безумными глазами. Между их губами тянулась тонкая ниточка слюны, блестящая в полумраке. Сонхва судорожно вдохнул, но Хонджун не дал ему опомниться — снова прижался, облизнул его язык, дразняще, медленно, и вновь углубил поцелуй, жадно, до хлюпающих звуков, до полного исступления. Он целовал его и душил одновременно, то сжимая пальцы до звёзд в глазах, то ослабляя хватку ровно настолько, чтобы Сонхва мог судорожно глотнуть воздуха прямо в поцелуй. Это было чертовски сексуально. Не разрывая поцелуя, он подхватил парня под ягодицы и рывком поднял с дивана. Пак вскрикнул ему в рот от неожиданности. Ноги рефлекторно обхватили бёдра Хонджуна, руки — шею. Он повис на нём, как на единственной опоре в этом тонущем мире, чувствуя, как под кожей любимого перекатываются стальные мышцы, удерживающие его вес без малейшего усилия. — Ты с ума сошёл, — выдохнул он, с трудом отрываясь от губ, ловя ртом воздух. — Я всегда схожу с ума, когда ты рядом, — ответил Хонджун и прижал его спиной к стене. Холод штукатурки обжёг разгорячённую кожу, контраст был настолько резким, что Сонхва выгнулся, вжимаясь в Хонджуна, ища его жара, но через секунду стало всё равно. Парень вошёл в него одним движением и мир схлопнулся до этой точки. Стоя. Прижатый к стене. На руках у человека, который только что принял дозу и теперь обладал нечеловеческой силой. — Как ты... — выдохнул Сонхва, чувствуя, как член Хонджуна заполняет его до самого горла. Каждый миллиметр внутри был растянут, занят. — Мефедрон, — усмехнулся тот безумно. — Держись крепче. И задвигался. Стена холодила спину, но грудь горела там, где вжимался разгорячённый Хонджун. Ноги дрожали от напряжения, мышцы сводило судорогой, но Сонхва не мог упасть — его держали сильные руки, а каждое движение Хонджуна отдавалось глубоко внутри, заставляя мир схлопываться до одной единственной точки их соприкосновения. Ким двигался жёстко, глубоко, отчаянно. И каждый толчок — каждый, сука, каждый — попадал точно в то самое место. В ту запретную точку внутри, от которой у Сонхва темнело в глазах, разрывало грудную клетку и вышибало дух. — Ах! — вскрикивал он при каждом движении, голос срывался на визг. — Да! Там! Там! Ещё! Перед глазами мелькали звёзды — белые, золотые, разноцветные искры, взрывающиеся фейерверками в такт толчкам. Сознание плыло, тело превратилось в один сплошной нерв, натянутый до предела. Он чувствовал, как член Хонджуна пульсирует внутри него в такт бешеному сердцу. Чувствовал каждую венку, каждое движение. Слышал, как хлюпает смазка при каждом толчке, как влажно и громко сталкиваются их тела, как его собственные крики отлетают от стен и возвращаются эхом. Запах пота, секса, возбуждения заполнял комнату, смешиваясь с запахом их кожи, с ароматом остывающего кофе на кухне, с вязкой атмосферой безумного вечера. — Смотри на меня, — приказал Хонджун, перехватывая его подбородок свободной рукой. — Смотри, когда я тебя трахаю. Сонхва смотрел а эти безумные, расширенные зрачки, в которых плескался мефедрон и любовь. В эти губы, разбитые их поцелуями. В это лицо, которое он любил больше жизни. — Я люблю тебя, — выдохнул он, чувствуя, как внутри нарастает оргазм, и с каждым толчком Хонджуна шептал: — Люблю.. люблю.. люблю.. — Я знаю, — ответил Хонджун, ускоряясь. — И я тебя люблю. Сонхва не кончил — Ким снова замер на грани, не давая упасть, держа на этом тонком волоске между наслаждением и безумием. А пзатем вышел из него, подхватил под колени и понёс. — Куда? — выдохнул Сонхва, бессильно обвисая в его руках. — На кухню, — ответил Хонджун. — Я ещё не закончил. Кухня встретила их холодным светом уличных фонарей, пробивающимся сквозь незашторенное окно. Парень поставил Сонхва на пол, развернул спиной к себе и одним движением уложил животом на обеденный стол. Дерево было холодным — обжигающе, контрастно после разгорячённых тел. Пак выдохнул, прижимаясь щекой к гладкой поверхности, чувствуя, как столешница холодит грудь, живот, бёдра. Руки упёрлись в дерево, но Хонджун перехватил их, завёл за спину и сжал оба запястья в своей ладони. — Не двигайся, — приказал он. И вошёл глубоко, без предупреждения. Сонхва вскрикнул, вцепившись пальцами в пустоту, но Хонджун держал его руки мёртвой хваткой, не давая пошевелиться. Холод стола под животом. Жар Кима сзади. Толчки — глубокие, размеренные, беспощадные. — Ах.. хах... ммм.. — выдыхал Сонхва в такт каждому движению, голос срывался, разбивался о столешницу. Хонджун трахал его жестко, размеренно, как машина. Без жалости, без пощады, без остановки. Каждый толчок вбивал его в стол, заставляя тело вздрагивать, а зубы — стучать о дерево. — Терпи, — выдохнул Хонджун, наклоняясь и кусая его плечо. — Ты хотел быть моей вещью — так будь. Сонхва и был. Полностью, без остатка. Он чувствовал, как запястья ноют от стальной хватки, как дерево натирает соски и живот, как член Хонджуна двигается внутри, доставая до самых глубин. Чувствовал, как силы постепенно покидают тело — ноги подкашивались, руки немели, в голове шумело. Он оттрахает меня на всех поверхностях в этой квартире, — подумал Сонхва сквозь пелену удовольствия и усталости. — Диван, стена, стол.. Пол будет следующим? Подоконник? Мысль эта не испугала. Наоборот — где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, она вызвала удовлетворение. Они давно не занимались таким диким сексом — без тормозов, без контроля, без ничего, кроме животной страсти и мефедронового безумия. Он любил это. Любил чувствовать себя беспомощным в руках Хонджуна. Любил эту боль, смешанную с наслаждением. Любил, когда тот брал его без спроса, без нежности, потому что в эти моменты он чувствовал себя нужным. — Держись, — выдохнул Хонджун, ускоряясь. — Я сейчас. Сонхва и держался. Прикусил нижнюю губу до крови, впился ногтями в собственные ладони — единственное, что он мог сделать, потому что руки были заломлены за спину и стиснуты в железном захвате. Лишь бы не потерять сознание раньше, чем Хонджун позволит ему упасть. Тело кричало, молило о пощаде, но он не останавливался. Ритм стал невыносимым — глубокие, сильные толчки, от которых мир схлопывался до одной точки. Пак чувствовал, как внутри нарастает давление, как мышцы живота начинают сводить судорогой. Он кончил с тихим, разорванным стоном, выгибаясь на столе, впиваясь ногтями в собственные ладони. Сперма брызнула ему на живот, на бёдра, тёплыми липкими струйками стекла по коже, закапала на пол. Предэякулят смешивался с потом, размазывался по низу живота, делая кожу влажной и скользкой. Ноги дрожали так, что он едва стоял, колени подгибались, мышцы сводило судорогой после долгого напряжения. Он уже хотел сползти вниз, упасть, но Хонджун не дал. Сильные руки схватили его за бёдра, рывком развернули, поставили на колени прямо на холодную плитку. Сонхва поднял глаза — всё ещё не понимающие, что будет дальше. Хонджун смотрел на него сверху вниз. Тяжело дышал. Глаза горели тем самым безумным огнём, от которого у Сонхва всегда перехватывало дыхание. Рука взметнулась и пощёчина обожгла левую щёку. Звонкая, хлёсткая, от которой голова мотнулась в сторону. А следом — тыльной стороной ладони по правой, снова, резко, так, что в глазах потемнело. Сонхва всхлипнул, но не отстранился. Только смотрел снизу вверх — покорно, жадно, с мокрыми от слёз ресницами, с горевшими щеками, с разбитыми губами. Ждал. Хонджун схватил его за волосы — крепко, до боли в корнях, запрокидывая голову. Потянул на себя, приставляя член к мокрым, припухшим губам. Провёл головкой по нижней губе, размазывая слюну и смазку. — Открой рот, — приказал Хонджун. Голос был хриплым, низким, не терпящим возражений. Пак открыл. Покорно, бездумно. И Хонджун толкнулся внутрь — глубоко, сразу до горла, насаживая его рот на себя, заставляя принимать. Сонхва закашлялся, дёрнулся, но пальцы в волосах держали крепко, не давая отстраниться. Член заполнял рот, упирался в глотку, вызывая рвотные спазмы. Слёзы потекли по щекам, смешиваясь со слюной, которая текла по подбородку, капала на грудь, на пол. — Дыши носом, — прошипел Хонджун сверху. Пак пытался. Вдыхал отрывисто, со свистом, через нос, пока член двигался во рту — глубоко, ритмично, безжалостно. Он смотрел снизу вверх на парня, который стоял над ним, тяжело дыша, с безумными глазами, с лицом, искажённым наслаждением. — Смотри на меня, — выдохнул Ким. — Смотри, когда я трахаю твой рот. Сонхва смотрел. Давился, задыхался, плакал, но смотрел. Послушно принимал каждое движение, каждый толчок до самого основания. Горло саднило, воздуха не хватало, но он не сопротивлялся. Хонджун зарычал, толкнулся ещё несколько раз и кончил глубоко в горло. Горячая, солёная жидкость потекла по пищеводу, смешиваясь со слюной и слезами. Пак давился, пытался глотнуть, но часть вытекла обратно, потекла по подбородку, смешиваясь с влагой, уже покрывавшей его кожу. Ким отпустил его волосы. Сонхва осел на пол без сил. Рухнул на бок, чувствуя, как сперма стекает по бёдрам, смешиваясь со смазкой и потом, как чужое семя стекает по подбородку, пачкая пол. Дыхание вырывалось рваными всхлипами, тело горело, горло саднило, но внутри разливалось такое блаженное опустошение, какого не было уже очень давно. Он лежал на полу, глядя в потолок невидящими глазами, и просто пытался отдышаться. Хонджун сполз рядом, обнял, притянул к себе. — Ты как? — выдохнул он. — Жив, — ответил Сонхва. — Кажется. — Сильно устал? — Не то слово. Ким усмехнулся, поцеловал его в висок. — А я только начал. Сонхва засмеялся — тихо, обессиленно, счастливо. — Ты меня убьёшь когда-нибудь. — Но ты же любишь меня. — Люблю, — согласился Сонхва. — Потому и терплю.

***

Ночью Хонджуну стало плохо. Сначала просто лёгкая тошнота, головокружение. Он лежал на дорогих простынях, глядя в идеально белый потолок, и надеялся, что отпустит. Но отпускать не собиралось. А затем пришла боль. Она началась где-то в животе — тупая, тянущая, но через секунду взорвалась огнём, скрутила внутренности узлом так, что Хонджун вскрикнул, зажимая рот рукой, чтобы не разбудить, но Сонхва услышал даже сквозь сон. — Хонджун? Ответа не было. Только хриплое, сиплое дыхание и звук, с которым Хонджун вцепился в простыню побелевшими пальцами. Сонхва проснулся от того, что его трясли за плечо. Рывками, судорожно, отчаянно — будто тот, кто тряс, сам еле держался на ногах, будто это было последнее, что он мог сделать в этой жизни. — Сонхва... Сонхва, встань. Встань, пожалуйста.. Голос был чужим — хриплым, сдавленным, полным такого животного, первобытного ужаса, что у Сонхва сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле, бешено, как птица в клетке. Он открыл глаза и пожалел об этом. Хонджун стоял над ним — если это вообще можно было назвать «стоял». Он висел, опираясь на тумбочку из светлого дерева одной рукой, второй вцепившись в плечо Сонхва так, что ногти, наверное, оставили синяки. Лицо было серым, землистым, как у мертвеца, которого уже отпели. Мокрый от пота — волосы слиплись в сосульки, прилипли ко лбу, по вискам текли ручьи, капали с подбородка на дорогие простыни. Губы синие, трясущиеся, с белым налётом в уголках. А глаза... глаза были расширены так, что радужка почти исчезла, остались только чёрные провалы зрачков, и в этих провалах плескалась паника. — Мне плохо, — прошептал он, и голос сорвался в хрип, в бульканье, в какой-то нечеловеческий звук. — Очень плохо. Я... мне кажется, я умираю. Сонхва, я правда умираю. Пак вскочил так резко, что в глазах потемнело, а голова пошла кругом. Сердце колотилось где-то в ушах, заглушая всё. Он подхватил Хонджуна под руки и почувствовал, какой тот горячий. Слишком горячий. Горячее, чем должен быть живой человек. И мокрый от слёз, от чего-то ещё, липкого и противного. — Господи, — выдохнул он, чувствуя, как собственный голос дрожит. — Господи, только не это. Только не смерть. Только не сейчас, пожалуйста. Тело Хонджуна била крупная дрожь — такая сильная, что стучали зубы. Стучали громко, часто, как в лихорадке, как в ознобе, от которого умирают. Сонхва чувствовал эту дрожь каждой клеткой — она передавалась ему, пробирала до костей, выстукивала на рёбрах похоронный марш. — В ванную, — скомандовал он, хотя голос тоже дрожал, срывался, превращался в сип. — Давай, я держу. Обопрись на меня. Обопрись, пожалуйста, не падай. Он почти нёс его через гостиную. Хонджун спотыкался, ноги подкашивались, он повисал на Сонхва всей тяжестью, но Сонхва держал, вцепился мёртвой хваткой, тащил, не давая упасть, молясь всем богам, которых не знал. Мимо дивана, на котором несколько часов назад Хонджун был сильным, безумным. Мимо стены, к которой он прижимал его и шептал «ты моя куколка». Мимо стола, на котором... Сонхва затряс головой, отгоняя эти мысли. Ванная встретила их мягким, тёплым светом встроенных светильников. Белый мрамор пола, большая душевая кабина с тропическим душем, новая стиральная машина, идеально чистое зеркало во всю стену. Стерильная, дорогая чистота. Он помог Хонджуну опуститься на пол. Холод мрамора был таким резким, таким контрастным с горячей кожей, что Ким дёрнулся всем телом, жалобно заскулил, но сил встать уже не было. Он обхватил унитаз руками — белоснежный, идеально чистый, купленный ими в первом же магазине, — и его вырвало. Резко. С судорогой, от которой всё тело выгнуло дугой, а рёбра, кажется, хрустнули. Унитаз, который они выбирали вместе, смеясь и споря о дизайне, теперь был заляпан жёлчью и слизью. Сонхва сел рядом. Он просто сидел на холодном мраморном полу, в одних боксерах, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме этого ужаса, и держал Хонджуна за руку. — Тш-ш-ш, — гладил он по спине, чувствуя под ладонью каждый позвонок, каждый мускул, каждую судорогу. — Я здесь. Я рядом. Я никуда не уйду. Хонджуна рвало снова и снова. Желудок уже давно опустел, но организм продолжал избавляться от яда, теперь уже жёлчью, горькой, жёлтой, выжигающей пищевод. Рвотные массы текли в унитаз, пачкали его, и запах — кислый, химический, тошнотворный — заполнял эту стерильную ванную, смешиваясь с запахом пота и страха. Между спазмами Ким хватал ртом воздух, будто выныривал из воды. Всхлипывал, бормотал что-то бессвязное, бесконечное, как заевшая пластинка. — Прости.. прости меня.. я больше не буду.. я обещаю.. только не уходи.. пожалуйста, не уходи.. не оставляй меня здесь.. мне страшно.. мне так страшно.. я не хочу умирать один.. не оставляй меня... Слова перемешались рвотными позывами, захлёбывались, тонули в слезах и слизи. Хонджун плакал навзрыд, по-детски, размазывая слёзы по лицу грязными, мокрыми руками. Из носа текло, смешиваясь со слюной и слезами, лицо было мокрым, опухшим. Он был жалким. Он был страшным. Он был самым родным человеком на земле. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как внутри всё обрывается. Он умрёт, — думал он, глядя, как Хонджуна скручивает очередной спазм. Теперь уже сухой — желудок был пуст, но тело всё равно выгибалось, пытаясь избавиться от того, что уже нельзя было изгнать. — Он умрёт прямо здесь, на этом мраморном полу, в этой ванной, в чужой стране. Он умрёт, и я останусь один. Он гладил его по мокрой спине, чувствовал, как под ладонью ходуном ходят лопатки, как Хонджун пытается дышать, но вместо дыхания выходят только всхлипы, рвота и бесконечное «прости». Я не могу его спасти, — пришла вдруг мысль. Чёткая, холодная, как этот мрамор. — Я не Бог. Я просто человек. Я люблю его, но этого недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. Он должен был вызвать скорую. Должен был схватить телефон, набрать 911, пока Хонджуна выворачивало наизнанку, но телефон остался в спальне, а встать и пойти за ним — значило оставить его одного. Хотя бы на минуту. А ещё страх — липкий, холодный, въедливый. Он скрутил внутренности. Что будет, если приедут врачи? Что будут спрашивать? Откуда у двух азиатов без видимого дохода такая квартира? Почему в крови одного из них смертельная доза? А если начнут копать, если узнают, кто они, если это попадёт в прессу? «Ким Хонджун, бывший лидер ATEEZ, найден мёртвым в Нью-Йорке. Передозировка». Сонхва зажмурился, отгоняя эту мысль. Она не уходила. Он не мог допустить, чтобы Хонджун умер в больнице, под капельницами, среди чужих людей, в стране, где у них никого нет. Не мог допустить, чтобы его последние минуты были в руках равнодушных врачей, для которых он — просто очередной наркоман. Если умирать, то здесь. С ним. В его руках. Даже если эти руки ничего не могут изменить. Он перевёл взгляд на их переплетённые пальцы. Свои — тёплые, живые. Хонджуна — ледяные, дрожащие, с синевой под ногтями, которая поднималась всё выше, к костяшкам, к запястьям. За стенами их идеальной, новой, дорогой квартиры шумел Нью-Йорк. Миллионы людей. Миллионы жизней. Миллионы историй. Кто-то смеялся, кто-то плакал, кто-то занимался любовью, кто-то умирал. А здесь, на холодном мраморном полу дорогой ванной, которую они купили, чтобы начать новую жизнь, двое бывших айдолов сидели в обнимку, и один из них медленно убивал себя. И никто не знал. Никому не было дела. Где-то в параллельной вселенной, несколько часов назад, этот же человек брал его с животной страстью, шептал «ты моя куколка», оставлял засосы на шее и синяки на бёдрах. А теперь он трясся в рвотных судорогах, и изо рта у него текла жёлчь, смешанная с кровью. Мы заперты, — подумал Сонхва. — Мы совершенно одни. И никто нам не поможет. Мысль пришла и осталась. Легла на дно, тяжёлым камнем, на который можно опереться. Он поднял глаза и увидел в отражении зеркала их двоих. Себя — бледного, с красными глазами, в одних боксерах, сидящего на полу. И Хонджуна — скорчившегося у унитаза, жалкого, страшного, чужого. Зеркало было идеально чистым, дорогим, в красивой раме. Оно отражало их ад безжалостно и точно. Но я не могу уйти, — подумал он следом. — Я не могу его бросить. Потому что без меня он умрёт. А с ним... с ним, может быть, есть шанс. Он сжал руку Хонджуна крепче. — Я рядом, — сказал он тихо. Голос в тишине ванной прозвучал громко — неестественно громко, будто ударил по стенам, отразился от мрамора и вернулся эхом. — Я никуда не уйду. Слышишь? Никуда. Хонджун всхлипнул, уткнулся лбом ему в колено и замер. Только плечи вздрагивали — уже тише, реже, затихая. Сонхва гладил его по голове, перебирал слипшиеся от пота волосы, чувствуя, как под пальцами пульсирует горячая кожа, и смотрел на их отражение в зеркале. Двое в идеальной ванной. Двое в аду. Время тянулось бесконечно. Каждая минута длилась час, каждый вздох отдавался болью в груди. Где-то за стеной пробило три часа ночи, потом четыре, потом пять. Хонджун затих, провалился в тяжёлый, нездоровый сон, прижимаясь щекой к колену парня. А Сонхва всё сидел. Смотрел на их отражение. Думал. Всё будет хорошо, — сказал он себе. — Всё обязательно будет хорошо. Мы справимся. Мы всегда справлялись. Он почти не верил в это.