память о вчерашнем счастье (ver. 2)

После той ночи Хонджун пролежал в ванной до рассвета. Сонхва сидел рядом, держал его за руку, гладил по голове и смотрел, как за окном медленно зажигается серый, больной рассвет. Хонджун заснул только под утро, провалился в тяжёлый, нездоровый сон, прижимаясь щекой к его колену. Пак не спал. Он смотрел на их отражение в идеально чистом зеркале и думал о том, что эта квартира — самая дорогая клетка в мире. А потом наступило утро. Ким проснулся, посмотрел на него красными глазами и прошептал: «Прости». Сонхва кивнул. Они позавтракали в тишине. Хонджун поклялся, что это был последний раз. Сонхва хотел верить. Не верил, но хотел. Следующие дни тянулись вязко, как патока. Сонхва ловил себя на том, что прислушивается к шагам Хонджуна — не слишком ли они тихие, не крадётся ли он в ванную. Заглядывал в мусорное ведро, проверял карманы его куртки, когда тот спал, а потом ненавидел себя за это. — Ты чего? — спросил однажды Хонджун, застав его за этим занятием. — Ничего, — ответил Сонхва, отводя глаза. — Просто убираюсь. Хонджун кивнул, но в глазах его мелькнуло что-то.. Сонхва не понял что. Обида? Подозрение? Страх? Он отогнал эту мысль. Всё хорошо. Он держится. Они справятся.

***

Прошло две недели. Хонджун держался. По крайней мере, Сонхва не видел новых пакетиков, не находил зеркальце с белыми разводами. Хонджун даже начал выходить из дома, сначала до мусоропровода, потом до магазина за углом. Они снова гуляли по вечерам, держась за руки, и Нью-Йорк уже не казался таким чужим. Сонхва поймал себя на том, что перестал проверять карманы Хонджуна. Это казалось хорошим знаком. Но Хонджун менялся. Незаметно сначала — мелочи, которые Сонхва списывал на усталость. Ким стал дольше смотреть на него, когда они сидели на диване. Взгляд стал тяжелее, пристальнее. Сонхва ловил этот взгляд кожей и по спине бежали мурашки. — Что? — спрашивал он. — Ничего, — отвечал Хонджун и улыбался. — Просто смотрю на тебя. Сонхва не придавал значения. Зря.

***

Всё началось с курьера. Обычный доставщик еды — латиноамериканец, молодой, весёлый, с широкой улыбкой. Он привёз их заказ, Сонхва открыл дверь, расписался на планшете, забрал пакеты. Курьер пожелал хорошего вечера и ушёл. Хонджун стоял в коридоре, прислонившись к стене, и смотрел. Пак почувствовал этот взгляд раньше, чем увидел его — тяжёлый, давящий, будто кто-то сдавил грудную клетку изнутри. — Что? — спросил Сонхва, проходя мимо. Голос он старался делать ровным, но внутри уже зарождался холодок. — Ты ему улыбнулся. — Что? — Ты ему улыбнулся, — повторил Хонджун. Голос был ровным, но в глазах плескалось что-то тёмное, вязкое, как нефть. — Я всегда улыбаюсь курьерам, — Сонхва пожал плечами, чувствуя, как под рёбрами разрастается неприятное покалывание. — Это вежливость. — Слишком долго. — Хонджун, он просто забрал подпись. — Сонхва остановился, повернулся к нему. Хотел добавить что-то ещё, но увидел его лицо и слова застряли в горле. Хонджун смотрел не на него. Он смотрел на дверь, за которую только что вышел курьер. С таким выражением, будто тот унёс что-то очень важное. Что-то, что принадлежало только ему. — Хонджун? — Что? — он дёрнулся, будто очнулся и натянуто улыбнулся. — Всё нормально, прости. Он развернулся и ушёл в комнату, оставив Сонхва стоять в коридоре с пакетами в руках. Пак постоял секунду, глядя ему вслед. Холодок под рёбрами не проходил. Наоборот, ещё больше разрастался. Показалось, — подумал он. — Просто показалось. Но в глубине души он знал: не показалось.

***

Через два дня был сосед в лифте. Пожилой мужчина с пятого этажа, интеллигентный, в очках, всегда здоровался первым. В этот раз они зашли в лифт вместе, он кивнул Сонхва, сказал: «Good morning», Сонхва ответил тем же. Лифт проехал четырнадцать этажей, мужчина вышел, двери закрылись. И тут же Сонхва почувствовал этот взгляд. Тяжёлый, давящий, буравящий затылок. — Ты его знаешь? — голос Хонджуна прозвучал в тесной кабине неожиданно громко. — Нет. Он просто сосед. — Сонхва старался говорить спокойно, но голос предательски дрогнул. — Вы поздоровались. — Люди здороваются в лифте. Это нормально. — Ты с ним давно знаком? Сонхва повернулся. Хонджун стоял, вжавшись в угол лифта, сжав кулаки. Глаза его бегали, губы были плотно сжаты. — Хонджун, я вижу его второй раз в жизни. Он живёт этажом ниже. — Откуда он знает, как тебя зовут? — Что? — Сонхва растерялся. — Он не знает. Он просто поздоровался. — Он сказал «good morning». Он не знает, что ты кореец? Он не удивился? — Хонджун, это Нью-Йорк. Здесь все со всеми здороваются. Хонджун сжал челюсть, промолчал. Но взгляд его метался по стенам лифта, будто искал ответы там. Весь вечер он был тихим, замкнутым, отвечал односложно. Сонхва пытался завести разговор, но натыкался на стену. Стену, которую Хонджун строил между ними с каждым днём всё выше. Ночью Хонджун прижимался к нему особенно сильно, почти до боли впиваясь пальцами в плечи. Сонхва чувствовал, как дрожит его тело — мелко, часто, будто от холода, хотя в комнате было тепло. — Ты мой, — шептал Хонджун в темноте. — Только мой. — Твой, — отвечал Сонхва, гладя его по голове. — Только твой. Хонджун затихал, но Сонхва долго не мог уснуть, смотрел в потолок и слушал, как за стеной шумит Нью-Йорк. И думал. Что с ним? Что с нами? Он пытался убедить себя, что это просто усталость.

***

А потом случилось окно. Сонхва любил сидеть на подоконнике в гостиной. Это было его место — широкий мраморный подоконник, с которого открывался вид на город. Он мог сидеть там часами, пить кофе, смотреть на бесконечные огни, думать. В тот день он просто смотрел вниз, на улицу, где люди спешили по своим делам. Никого конкретно, просто поток, просто жизнь. Хонджун подошёл неслышно. Сонхва почувствовал его присутствие за секунду до того, как он заговорил — по тому, как изменился воздух, как напряглась спина. — На кого ты смотришь? Сонхва вздрогнул, обернулся. Хонджун стоял в двух шагах, бледный, с тёмными кругами под глазами, в руке он сжимал пустую чашку. — Ни на кого. Просто смотрю на город. — Ты смотрел вниз. Там кто-то есть? — Там миллион людей, Хонджун. Я не смотрю ни на кого конкретно. — Ты всегда так говоришь. — Потому что это правда. Хонджун подошёл ближе, встал рядом, уставился в окно. Взгляд его метался по прохожим, выискивая, ревнуя. Сонхва видел, как двигаются его глаза, как сжимаются челюсти, как вздуваются жилы на шее. — Красивый парень в синей куртке, — процедил он. — Ты на него смотрел. — Я даже не заметил никакого парня. — Он шёл и ты провожал его взглядом. — Хонджун, прекрати. — Голос Сонхва дрогнул от усталости. — Ты врёшь мне? Сонхва посмотрел на него. В глазах Хонджуна плескалась такая дикая смесь страха, злости и отчаяния, что у Сонхва внутри всё оборвалось. Тот холод, что копился все эти дни, вдруг прорвал плотину и затопил всё. — Я никогда тебе не вру, — сказал он тихо. Хонджун замер. Потом выдохнул, прижался лбом к его плечу. Сонхва чувствовал, как дрожит его тело. — Прости, — прошептал он. — Прости, я не знаю, что со мной. Я просто боюсь. Я так боюсь тебя потерять. Сонхва обнял его, прижал к себе. Механически. Руки двигались сами. — Не потеряешь. Я здесь. — Ты уйдёшь. Все уходят. — Я не уйду. — Обещаешь? — Обещаю. Хонджун затих в его руках, но Сонхва чувствовал, как колотится его сердце — бешено, испуганно. И чувствовал, как внутри самого себя разрастается что-то страшное. Что, блять, происходит? Ответ он знал. Но боялся признаться даже себе.

***

Разбитый телефон стал точкой невозврата. В тот день Хонджун был особенно нервным. Он не спал третьи сутки — лежал, ворочался, вставал, ходил по квартире, ложился снова. Сонхва слышал его шаги за стеной и считал минуты до рассвета. Пятнадцать шагов от спальни до кухни. Пятнадцать обратно. Снова и снова. Утром Хонджун нашёл телефон. Сонхва оставил его на кухне, когда пошёл в душ. Просто забыл — обычная рассеянность. На экране всплыло уведомление: сообщение в мессенджере от неизвестного номера. Ким взял в руки, пальцы дрожали, когда он вводил пароль — он знал его, конечно знал, Сонхва никогда не скрывал. Открыл чат. «Добрый день! Я дизайнер, с которым вы обсуждали доставку мебели. Хотел уточнить детали по срокам. Будьте добры, свяжитесь со мной, когда будет удобно. С уважением, Марк». Хонджун перечитал сообщение раз, другой, третий. «С уважением, Марк». «Будьте добры». «Свяжитесь со мной». В голове что-то щёлкнуло. Затмение накрыло волной. Он с ним переписывается. Он с ним встречается. Он мне изменяет. Все изменяют. Все уходят. Сейчас он выйдет из душа и скажет, что уходит к этому Марку. Мысли неслись вскачь, перепрыгивая друг через друга, рождая новые, ещё страшнее. Мефедрон всё ещё гулял в крови — той дозы, что он принял ночью, пока Сонхва спал, хватило бы на троих. Паранойя застилала глаза красной пеленой. Сонхва вышел из душа — мокрый, расслабленный, в одном халате. Увидел Хонджуна с телефоном в руках и замер. Сердце пропустило удар. — Хонджун? Что случилось? — Кто это? Голос был чужим. Сонхва никогда не слышал такого голоса. Так звучат звери перед тем, как убить. — Что? Дай сюда. — Он шагнул вперёд, протягивая руку. — Кто этот Марк? Дизайнер? Вы с ним встречались? — Хонджун отшатнулся, прижимая телефон к груди. — Хонджун, это дизайнер из магазина, мы заказывали у них стол. Я тебе говорил. — Ты мне ничего не говорил! — Говорил. Неделю назад. Мы вместе выбирали. — Голос Сонхва дрожал. Он чувствовал, как холод поднимается откуда-то изнутри, заливая всё. — Ты врёшь! Хонджуна трясло. Глаза горели безумным огнём, зрачки расширены до предела, дыхание сбитое, рваное. — Скажи мне правду! — заорал он. — Скажи, в кого ты влюблен?! В этого Марка? В курьера? В кого?! — Хонджун, успокойся. Ни в кого я не влюблен. Только в тебя. — Не смей мне врать! Он стремительно шагнул вперёд стремительно, Сонхва не успел отшатнуться. Удар пришёлся в лицо — скользящий, злой, задел и скулу, и губу. Пак отлетел к стене, ударился спиной, сполз вниз. В глазах потемнело, в ушах зазвенело. Горячая кровь брызнула из разбитой губы, смешалась с кровью из рассечённой скулы, закапала на белый пол. Тишина. Хонджун смотрел на свои руки. На костяшки, уже красные от чужой крови. Потом на Сонхва — сидящего на полу, прижимающего ладонь к лицу, смотрящего на него снизу вверх. Взгляд Сонхва был пустым. — Я... — голос Хонджуна сорвался. — Я не.. Сонхва, я.. Пак смотрел и молчал. Кровь текла сквозь пальцы, капала на пол, смешиваясь с водой из мокрых волос. — Прости, — выдохнул Хонджун. — Прости меня, пожалуйста. Я не хотел. Я не знаю, что со мной. Я... Он замер, глядя на свои руки, на костяшки, уже красные от чужой крови. В глазах его металась паника, смешанная с чем-то тёмным, что никак не хотело отпускать. Злость ещё не прошла, она клокотала где-то внутри, ища выхода, требуя продолжения. Но на кого злиться? На себя? На него? Он уже не понимал. Взгляд упал на телефон Сонхва, который минуту назад лежал на столе, а теперь валялся на полу, выпавший из рук. Целый. В отличие от них. Что-то щёлкнуло в голове. Хонджун рванул вперёд, схватил телефон, сжал в кулаке и с диким, нечеловеческим криком швырнул его в стену. Удар был такой силы, что экран разлетелся вдребезги. Осколки разлетелись во все стороны, застучали по полу, по мебели, по ногам. Ким схватился за голову, сжал виски. — Я схожу с ума, — зашептал он. — Я псих. Я больной. Я чудовище. Ты должен уйти. Спасай себя. Он опустился на колени прямо на осколки. Стекло впилось в кожу, проступила кровь, но он не замечал. Схватил осколки в ладони, сжал, и по пальцам потекли красные струйки — теперь уже свои, смешанные с чужой кровью. — Ты уйдёшь от меня, как все, — повторял он, раскачиваясь. — Я знаю. Я знаю, я это заслужил. Я убиваю тебя. Я уничтожаю всё, к чему прикасаюсь. Слёзы покатились по щекам, смешиваясь с потом, с кровью на руках. — Ты уйдёшь. Ты должен уйти. Почему ты не уходишь? Сонхва медленно поднялся. Прижал ладонь к разбитой губе. Подошёл к Хонджуну, опустился на корточки рядом с ним, прямо на осколки. Он ударил меня. Он меня ударил. Мысль билась где-то в голове, как муха о стекло. Не могла пробиться наружу, не могла оформиться в чувство. Стекло впивалось в колени, но он не чувствовал. Смотрел на руки Хонджуна — на окровавленные пальцы, на осколки, впившиеся в кожу. И видел только одно: ему больно. — Тихо, — сказал он ровно. Голос не дрожал. — Тихо, Джуни. — Не тихо, — всхлипывал Хонджун. — Я ударил тебя. Я тебя ударил. Я никогда... я никогда не думал, что смогу... — Я знаю. — Ты должен... ты должен ненавидеть меня. — Я не ненавижу. — Почему? Почему ты не ненавидишь? Сонхва посмотрел на него. Долго, пристально. В глазах не было злости. Не было обиды. Не было любви. Была только усталость. Бесконечная, вселенская усталость. — Не знаю, — ответил он. Пак поднялся, принёс аптечку. Молча обработал свои разбитые губы, потом порезы Хонджуна, замотал бинтами. Ким сидел на полу, глядя в одну точку, и не сопротивлялся. — Ложись спать, — сказал Сонхва. — Завтра всё будет по-другому. — Не будет, — прошептал Хонджун. — Ничего не будет по-другому. Я всегда буду таким. Сонхва не ответил. Он помог Хонджуну подняться, довёл до кровати, уложил. Ким свернулся калачиком, прижался к нему, и вскоре его дыхание выровнялось — он провалился в тяжёлый, нездоровый сон.

***

Вечером того же дня Пак проснулся от того, что Хонджун уже не спал. Он сидел на краю кровати, сжавшись в комок, и смотрел на свои забинтованные руки. Сонхва сел. Во рту всё ещё чувствовался привкус запёкшейся крови, скула ныла глухой болью. Он коснулся губы языком — ранка ещё не зажила. — Ты не спал? — спросил он тихо. Хонджун покачал головой, не оборачиваясь. — Сонхва, — голос его был хриплым, севшим. — Я боюсь себя. Я правда боюсь. Вчера... я не помню, как это случилось. Я просто... меня накрыло. Я не контролирую это. — Я знаю. — Ты не знаешь, — Хонджун резко повернулся. Глаза его были красными, опухшими, под ними залегли чёрные тени. — Ты не знаешь, блять, каково это — просыпаться и понимать, что ты монстр. Что ты способен ударить единственного человека, который у тебя остался. Что ты уничтожаешь всё, к чему прикасаешься. — Я знаю, что ты болен, — тихо сказал Сонхва. — И я хочу тебе помочь. — Чем ты можешь мне помочь? — горько усмехнулся Хонджун. — Ты не врач. Ты не Бог. Ты просто... — Я знаю, — перебил Сонхва. — Но есть места, где помогают. Реабилитационные центры. Там работают с такими, как ты. Хонджун замер. — Что? — Я говорю, тебе нужно лечь в клинику. Профессиональная помощь, врачи, психологи. Там ты сможешь... — Ты хочешь от меня избавиться? — голос Хонджуна дрогнул и в нём уже закипала истерика. — Ты хочешь сдать меня в дурку, чтобы я не мешал тебе жить? — Нет, я хочу... — Ты хочешь избавиться от меня! — Хонджун вскочил с кровати, заметался по комнате. — Я тебе надоел! Я тебе противен! Ты просто ищешь способ уйти красиво, чтобы не чувствовать себя виноватым! — Хонджун, послушай... — Не надо! — заорал он. — Я знаю! Все так делают! Сначала обещают, что будут рядом, а потом — «тебе нужна помощь», «ложись в больницу», «так будет лучше»! Лучше для кого? Для тебя! Чтобы ты мог спать спокойно, зная, что я взаперти! Сонхва смотрел на него. На его мечущееся по комнате тело, на его искажённое лицо, на его безумные глаза. И чувствовал только одно. Пустоту. Он медленно поднялся с кровати. Подошёл к Хонджуну. Опустился рядом на пол, обнял трясущиеся плечи. — Тише, — прошептал он. — Никуда я тебя не отправлю. Никого у меня нет, кроме тебя. Парень прижался к нему, вцепился мёртвой хваткой. — Обещаешь? — всхлипнул он. — Обещаешь, что не бросишь? — Обещаю, — ответил Сонхва. И сам не понял, спасает он его или убивает.

***

Они сидели на полу, обнявшись, пока за окном разгорался очередной серый нью-йоркский день. Сонхва гладил Хонджуна по голове, чувствуя, как под пальцами пульсирует горячая кожа, и думал о том, что только что закрыл для них обоих единственную дверь к спасению. Спасти его нельзя. Бросить — тоже. Они тонут вместе. И выхода нет. Мысль билась в голове, как заведённая. Снова и снова. Одно и то же. Хонджун всхлипнул, прижался крепче. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Сильнее, чем можно любить. Не уходи. — Не уйду, — ответил Сонхва. Где-то внизу завыла сирена. Город засыпал, погружался в свой бесконечный, равнодушный ночной сон. А здесь, в дорогой квартире на берегу чужого океана, двое утопающих держались друг за друга и не хотели спасаться. Спасение утопающего — дело рук самого утопающего. Хонджун не хотел спасаться. А он, Сонхва, уже не мог. Значит, они будут тонуть вместе. До самого дна. Сонхва закрыл глаза и провалился в тяжёлый, нездоровый сон — прямо так, сидя на полу, прижимая к себе спящего Хонджуна.