память о вчерашнем счастье (ver. 2)

После той ночи, когда Хонджун ударил его и разбил телефон об стену, наступило затишье. Оно всегда наступало после взрывов — как болото. Хонджун стал тихим, покладистым, почти незаметным. Он не пил, не нюхал, не скандалил. Лежал на диване, смотрел в потолок, молчал. На следующий день он ушёл куда-то на пару часов и вернулся с новой коробкой. Внутри лежал точно такой же телефон, как разбитый — та же модель, тот же цвет. Он протянул его Сонхва, не глядя в глаза. — Прости, — сказал он тихо. — Я купил новый. Сонхва взял коробку, посмотрел на неё, потом на Хонджуна. Хотел сказать что-то важное — может быть, что телефон не главное, что дело не в телефоне, что дело в его руках, в его кулаке, в его глазах, которые становятся чужими. Но сил не было. Совсем. — Спасибо, — ответил он. И они снова замолчали. Сонхва знал, что это затишье ненадолго. Что рано или поздно тишина взорвётся снова. Но он так устал, что даже не пытался готовиться. Он просто ждал.

***

В тот день Хонджун проснулся раньше. Пак чувствовал это сквозь сон — пустота рядом, холод простыни, отсутствие дыхания за спиной. Он открыл глаза, прислушался. Тишина. Только гул кондиционера и далёкие сирены за окном. — Хонджун? — позвал он. Никто не ответил. Сонхва сел на кровати, потёр лицо ладонями. Глаза слипались, тело ломило, как после долгой болезни. Он уже не помнил, когда спал нормально — не урывками, не в полглаза, не прислушиваясь к шагам за стеной, не вздрагивая от каждого звука. Он встал, накинул футболку, вышел в коридор. — Хонджун? Тишина. Гостиная встретила его серым утренним светом. Шторы были задёрнуты, но щель между ними пропускала тонкую полоску света — она падала на диван, на журнальный столик, на пол. На пол, где лежал Хонджун. Пак замер. Он лежал ничком, неестественно вывернув руку, раскинув ноги. Поза была неживой, кукольной — так не лежат живые люди. Рядом валялся маленький пластиковый пакетик, пустой, смятый. И зеркальце, забрызганное белым. И трубочка, свёрнутая из купюры. — Хонджун? — голос сорвался, превратился в хрип. Никакого движения. Сонхва рванул к нему, упал на колени, перевернул на спину. Голова мотнулась безжизненно, тяжело ударилась о паркет. Хонджун лежал неподвижно. Лицо было не просто бледным, оно отливало синевой, особенно вокруг губ и носа. Кожа на ощупь казалась холодной, липкой. Глаза закатились, видны были только белки с лопнувшими сосудами. Из приоткрытого рта тянулась тонкая ниточка слюны, смешанной с пеной. Грудь не поднималась. Сонхва замер, не веря своим глазам. — Хонджун? — позвал он. Голос сорвался, превратился в хрип. Никакого ответа. Ни вздоха, ни движения, ни даже дрожи век. Абсолютная, мёртвая тишина. — Господи, — выдохнул он. — Господи, только не это. Только не сейчас. Пожалуйста. Руки тряслись так сильно, что он едва мог держать телефон. Пальцы не слушались, экран расплывался перед глазами. Девять-один-один. Нажать. Ждать. Каждая секунда длилась вечность. — Emergency services, what's your address? — голос оператора был спокойным, будничным, почти скучающим. Сонхва закричал в трубку. По-английски, по-корейски, бессвязно, захлёбываясь словами. Адрес, имя, что случилось. Оператор что-то говорил, инструктировал, но слова не доходили до сознания, рассыпались на буквы, теряли смысл. Он положил трубку, снова склонился над Хонджуном. Вспомнил, что надо проверить дыхание, пульс, повернуть голову, чтобы язык не запал. Делал всё автоматически, как во сне, как робот, как заведённый механизм. — Пожалуйста, — шептал он, считая секунды между редкими вдохами. — Пожалуйста, только не умирай. Только не сейчас. Не оставляй меня одного. Он держал Хонджуна за руку, чувствуя, как пальцы холодеют, как кожа становится липкой, как пульс становится всё слабее и слабее. И думал о том, что скорая едет слишком долго. Что время остановилось. Что это конец. А потом ворвались парамедики. Их было двое. Мужчина и женщина, быстрые, деловитые, в синей форме. Они отодвинули Сонхва в сторону, даже не взглянув на него — как препятствие, как пустое место. Пак отлетел к стене, ударился спиной, сполз на пол и остался там, глядя, как чужие люди делают что-то с Хонджуном. Они перевернули его, что-то кололи, надевали маску, качали, слушали пульс. Говорили между собой быстро, непонятно, медицинскими терминами. — Сколько принял? — бросил мужчина, не оборачиваясь. — Я не знаю, — голос Сонхва дрожал, срывался. — Я не видел. Я проснулся, а он уже... — Давно? — Не знаю. Может, час. Может, два. Я не знаю. Парамедик хмыкнул, бросил короткий взгляд на пакетик на полу, на зеркальце, на трубочку. — Мефедрон? — Я не знаю. — Героин? — Я не знаю. — Ладно, потом разберёмся. Помогите поднять. Хонджуна грузили на носилки, и в этот момент свет от лампы в коридоре упал прямо на его лицо. Сонхва смотрел и не узнавал. Это было лицо чужого человека — заострившееся, с провалившимися щеками, с кожей, которая казалась восковой, почти прозрачной. Вены на висках проступили синей паутиной. Запёкшиеся губы потрескались, в уголках рта застыла белая пена, похожая на мыльную. Ноздри обведены красным, из одной тянулась тонкая полоска запёкшейся крови. Глаза были закрыты, но веки не дрожали, они были неподвижными, как у мертвеца. И вдруг Сонхва вновь подумал о том, что сейчас приедет полиция. Что начнутся вопросы. Кто они? Откуда у них деньги на эту квартиру? Почему двое азиатов живут в Нью-Йорке без видимых источников дохода? А если начнут копать? А если узнают, кто они? А если это попадёт в прессу? Мысли метались в голове, как обезумевшие птицы. Страх за Хонджуна смешивался со страхом разоблачения, страхом депортации, страхом всего сразу. — Вы с нами? — спросила женщина-парамедик, уже в дверях. Сонхва кивнул, вскочил, схватил куртку, ключи, телефон. Всё плыло перед глазами. Он бежал за носилками к лифту, к выходу, к машине скорой помощи, и думал только об одном: «Пожалуйста, пусть он выживет. Пожалуйста. А остальное потом». В машине скорой было тесно, шумно и страшно. Сонхва сидел на узкой скамейке, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел, как врачи делают свою работу. Они что-то кололи Хонджуну, ставили капельницу, слушали сердце, снова кололи. Хонджун лежал неподвижно, с маской на лице, с иглами в венах, и казался таким маленьким, таким беззащитным, таким чужим. — Стабилен, — сказал один из врачей другому. — Должен выкарабкаться. Сонхва выдохнул. Впервые за последние полчаса он позволил себе выдохнуть. — Повезло вашему другу, — врач обернулся к нему. Ещё молодой, уставший, с равнодушными глазами. — Ещё немного и могли не успеть. — Спасибо, — прошептал Сонхва. Врач кивнул и отвернулся. Сонхва смотрел на Хонджуна и думал о том, что этот равнодушный, уставший человек, который только что спас ему жизнь, видит такое каждый день. Для него Хонджун просто очередной наркоман. Очередной передоз. Очередная вызов. А для Сонхва — это всё. Весь мир. Всё, что у него осталось.

***

В больнице было светло, стерильно и бесконечно грустно. Хонджуна увезли куда-то вглубь отделения, оставив Сонхва в коридоре. Он сидел на пластиковом стуле, сжимая в руках телефон, и смотрел на двери, за которыми скрылась капельница с его парнем. Время тянулось бесконечно. Минуты складывались в часы, часы тянулись резиной, а он всё сидел. Спина затекла, шея затекла, глаза слипались, но он не мог уйти. Не мог даже пошевелиться. Мимо ходили люди. Медсёстры в белых халатах, врачи с уставшими лицами, пациенты в больничных пижамах. И другие, такие же, как он. Те, кто ждал. Сидели на таких же пластиковых стульях, сжимали в руках телефоны, смотрели в одну точку. Напротив него сидела женщина лет сорока, растрёпанная, в растянутом свитере, сжимала бумажный стаканчик и смотрела в пол. Дальше старик с тростью клевал носом. Обычные люди. С обычными проблемами. Сонхва смотрел на них и чувствовал зависть. У женщины, наверное, муж с аппендицитом. У старика — давление. Простые, понятные, решаемые вещи. А у него — наркоман. Передоз. Полиция, которая может прийти в любой момент. Тайна, которую нельзя раскрыть. Жизнь, которая рассыпается на глазах. Он завидовал им. Всем. Этой растрёпанной женщине, этому скучающему подростку, этому старому старику. Завидовал их обычности, их нормальности, их праву на простые проблемы. — Почему? — прошептал он в пустоту. — Почему у меня не может быть просто... обычной жизни? Почему я должен сидеть здесь и ждать, умрёт он или выживет? Почему я люблю его так, что не могу уйти, даже когда он меня бьёт? Ответа не было. Только тишина больничного коридора, запах лекарств и хлорки, и далёкие звуки чужой жизни за стенами.

***

Он потерял счёт времени. Медсёстры сменялись, пациенты приходили и уходили, женщина напротив ушла вместе с сыном, видимо, всё обошлось. Старика увезли на каталке. Молодая пара тоже исчезла. Пришли новые люди. Новые лица, новые истории. Сонхва сидел всё на том же стуле, в той же позе. Голод не чувствовался — желудок сжался в тугой комок и молчал. Во рту пересохло, но он не мог заставить себя пойти к кулеру. А вдруг именно в эту минуту выйдет врач? А вдруг что-то случится, а его не будет? Он боялся даже моргнуть. В какой-то момент медсестра принесла ему стакан воды. Поставила рядом на столик, ничего не сказав. Сонхва посмотрел на стакан, но не притронулся. Просто смотрел, как пузырьки воздуха поднимаются со дна. За окном давно стемнело. Огни Нью-Йорка зажглись — сначала робко, по одному, потом всё смелее, пока весь город не превратился в гигантскую светящуюся сеть, пульсирующую, живую, равнодушную. Где-то там люди ужинали, смотрели телевизор, занимались любовью, ссорились, мирились. Жили. А он сидел здесь и ждал.

***

Несколько раз он порывался встать, подойти к двери, заглянуть. Но каждый раз его останавливал взгляд таблички «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА» и страх услышать что-то, чего он не выдержит. Он считал плитки на полу. Потом трещины в стене. Потом лампочки под потолком. Потом снова плитки. Мысли в голове путались, цеплялись друг за друга, рождали кошмары. А если он не выживет? Если я больше никогда не увижу его живым? Если он умрёт там, один, без меня? Сердце сжималось до боли. А если выживет? Если всё повторится снова? Если я снова буду сидеть в этой проклятой больнице через неделю, через месяц, через год? Стыд за эту мысль накатывал сразу же. Как он может так думать? Как может желать ему смерти, пусть даже на секунду? Он закрывал глаза и видел лицо Хонджуна. Серое, безжизненное, с пеной у рта. И тут же — улыбающееся, живое. Пожалуйста, — шептал он в пустоту. — Пожалуйста, пусть он живёт. Я всё вытерплю. Только пусть живёт.

***

Ночь тянулась бесконечно. Где-то за полночь медсестра, которая сменилась несколько часов назад, подошла к нему. — Вы всё ещё здесь? — спросила она с лёгким акцентом. — Можете пойти домой, поспать. Утром придёте. — Я останусь, — ответил Сонхва. Голос охрип от молчания. Она пожала плечами и ушла. Он остался. В третьем часу ночи его начало трясти. То ли от холода, то ли от напряжения, то ли от всего сразу. Он обхватил себя руками, пытаясь согреться, но это не помогало. Дрожь шла изнутри. Сонхва вышел на улицу покурить. Холодный воздух ударил в лицо, заставил на секунду прийти в себя. Он закурил, глядя на пустую улицу, на редкие такси, на бездомного, который спал на скамейке через дорогу. Мы все чего-то ждём, — подумал он. — Кто-то смерти, кто-то спасения, а я жду его. Он докурил, зашёл обратно. Сел на тот же стул.

***

К утру больница ожила. Зашумели коридоры, забегали медсёстры, запахло едой из столовой. Сонхва сидел, вцепившись в подлокотники, и смотрел на дверь. Наконец она открылась. Вышел врач — тот самый, что принимал Хонджуна. Усталый, с кругами под глазами, но спокойный. — Ваш друг стабилен, — сказал он. — Мы его почистили, поставили капельницы. Сейчас спит. Если хотите, можете зайти, но ненадолго. Сонхва вскочил, чуть не уронив стул. Сердце забилось где-то в горле, заглушая всё. Палата была маленькой, на две койки, но вторая пустовала. Хонджун лежал на больничной кровати, бледный, с капельницей в руке, с синяками под глазами. Он был похож на собственную тень. Когда Пак вошёл, он повернул голову. В глазах стояли слёзы. — Прости, — прошептал он. Голос был хриплым, севшим, чужим. — Я слабый. Я не знаю, как быть сильным. Я не знаю, почему я такой. Я не хочу тебя мучить, но не могу остановиться. Сонхва подошёл, сел на край кровати, взял его за руку. Пальцы были холодными, в синяках от капельницы, дрожащими. — Тихо, — сказал он. — Главное, что ты жив. — Я не хочу жить, если так буду жить, — прошептал Хонджун. — Я лучше умру, чем буду видеть твои глаза, когда ты смотришь на меня. В них уже ничего нет. Только пустота. Пак молчал. Что он мог сказать? Что неправда? Что в его глазах есть любовь? Что всё будет хорошо? Враньё. Всё будет враньё. Он просто сидел, держал его за руку и смотрел в окно. За стеклом уже разгорался серый, больничный рассвет. — А я сильный? — спросил он себя впервые за всё это время. — Я сильный, потому что терплю? Потому что не ухожу? Потому что выношу всё это? Или я просто привязан к нему, как наркоман к дозе? Он вдруг понял: его зависимость невидима. Её никто не откачает. Она просто убьёт его медленнее. Он сжал руку Хонджуна крепче. — Я рядом, — сказал он тихо. — Я никуда не уйду. Хонджун всхлипнул, закрыл глаза. Сонхва смотрел на него и понимал, что это правда. Он не уйдёт. Ни завтра, ни через год, ни через десять лет. Он будет здесь. Всегда. До самого дна.

***

Выписали их после обеда. Сонхва заполнил какие-то бумаги, заплатил по страховке, выслушал напутствия врача. Избегать стресса, наблюдаться у психолога, при первых признаках срыва обращаться за помощью. Врач говорил это ровно, как говорят сотням таких же, и Сонхва кивал, не вникая в слова. Хонджун вышел в коридор в больничной пижаме, придерживаясь за стену. Своей одежды у него не было — в скорой её срезали, наверное, выкинули. Сонхва отдал ему свою куртку, и они пошли к выходу. В холле было людно. Женщина с ребёнком, старик на костылях, парень с загипсованной рукой. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к тому, что только что здесь, за этими стенами, один человек чуть не умер, а другой чуть не сошёл с ума от страха. Они вышли на улицу, и Нью-Йорк обрушился на них всей своей тяжестью. Гул машин, запах бензина и жареных орешков, ветер, несущий пыль и обёртки от фастфуда. Хонджун пошатнулся, слепящий свет ударил в глаза, и Сонхва вовремя подхватил его под локоть. — Я сам, — пробормотал Хонджун. — Я знаю, просто придерживаю. Такси поймали быстро. Хонджун забился в угол заднего сиденья, вжался в дверцу, глядя в окно пустыми глазами. Сонхва сидел рядом, чувствуя, как от него исходит мелкая, едва заметная дрожь. Всю дорогу молчали.

***

Квартира встретила их тишиной и серым светом, сочившимся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Хонджун замер на пороге гостиной. Его взгляд упёрся в пол, туда, где ещё вчера утром валялся пустой пакетик, зеркальце и трубочка. Сейчас там было пусто — парамедики затоптали, затолкали в пакеты, увезли с собой. Но пустота осталась. Она висела в воздухе, осела на стенах, въелась в обивку дивана. — Я здесь лежал, — выдохнул он. Голос был тихим, почти беззвучным. — Я тут умирал. Сонхва подошёл, встал рядом. Хотел сказать что-то ободряющее, но слова застряли в горле. Вместо этого он просто взял его за руку — холодные пальцы, дрожащие, с синяками от капельниц. — Но ты жив, — сказал он наконец. — Пока что. — Надеюсь надолго. Хонджун медленно опустился на диван, потом сполз на пол, сел, обхватив колени руками. Смотрел в одну точку перед собой. Пак сел рядом. Прислонился спиной к дивану, вытянул ноги. Так они и сидели — плечом к плечу, глядя в пустоту. — Что теперь? — спросил Хонджун спустя долгую минуту. — Не знаю. — Мы будем делать вид, что ничего не случилось? — А ты сможешь? — Нет. — Я тоже. — Тогда что? Сонхва повернул голову, посмотрел на него. Профиль Хонджуна был острым, кожа серая, губы потрескавшиеся. — Будем жить дальше, — ответил Сонхва. — Как получится. — А если я снова сорвусь? — Значит, снова сорвёшься. — И ты будешь рядом? Сонхва взял его руку, переплёл пальцы. — Буду. Хонджун уткнулся лбом в его плечо, замер. Пак чувствовал, как вздрагивают ресницы, касаясь ткани футболки. — Я не понимаю, — прошептал Хонджун. — Почему ты не уходишь? Я же мучаю тебя. Я ударил тебя. Я чуть не убил себя у тебя на глазах. Нормальные люди бегут от такого. — Я не нормальный. — Это точно. — Я люблю тебя, Хонджун. Я уже говорил это тысячу раз, и скажу ещё тысячу. Это не проходит. Я просто... прирос к тебе. Хонджун поднял голову, посмотрел на него в упор. В глазах блестело, но слёзы ещё не катились. — Это не любовь, — сказал он. — Это болезнь. Такая же, как моя. — Может быть. — Ты понимаешь, что ты говоришь? Ты называешь себя больным. — А я и есть больной. Правда, болен тобой. — Это не лечится. — Знаю. Хонджун закрыл глаза. Две слезинки всё-таки скатились — по одной с каждого глаза, синхронно, как близнецы. — Значит, мы обречены, — прошептал он. — Значит, да. — Вдвоём. — Вдвоём. Они замолчали. За окном гудел город, где-то внизу сигналили машины, орали подростки, лаяла собака. Мир жил своей жизнью, а здесь, на полу их дорогой, пустой, никчёмной квартиры, двое обречённых держались друг за друга. Сонхва смотрел в потолок и думал о том, что только что признался в самом страшном. Он не спасатель. Он не герой. Он просто зависимый, чей наркотик сидит рядом и смотрит на него заплаканными глазами. — Я хочу тебе помочь, — сказал он после долгой паузы. — Но я не знаю как. — Ты уже помогаешь, — ответил Хонджун. — Просто тем, что ты есть. — Этого мало. — Для меня — это всё. Сонхва повернул голову, встретился с ним взглядом. — Мы справимся? — Не знаю. — Но попробуем? — Попробуем. Они сидели на полу, прижавшись друг к другу, и смотрели, как за окном медленно зажигаются огни вечернего Нью-Йорка. Завтра будет новый день. Новая боль. Новые срывы. Новая надежда. Но это завтра. А сегодня они были живы. Оба. Пока хватало этого.