память о вчерашнем счастье (ver. 2)

Они вернулись в квартиру, и первое время было тихо. Так тихо, что Сонхва слышал, как тикают часы на кухне и Хонджун едва слышно дышит — будто боится занимать слишком много места в этом мире. Хонджун ходил по комнатам как тень. Бледный, опухшими от слёз глазами, которых никто не видел. Он садился на диван, сжимался в комок, обхватывал колени руками и смотрел в одну точку. Мог сидеть так часами. Иногда вздрагивал без причины всем телом, будто внутри него что-то обрывалось. Сонхва приносил ему чай, ставил на журнальный столик. Хонджун брал чашку, грел о неё руки, но не пил — просто держал, пока она не остывала. Тогда Сонхва забирал её и уносил на кухню. И так по кругу. Он приносил еду. Тарелки с тем, что Хонджун раньше любил: яичницу с овощами, суп, тосты с авокадо. Хонджун смотрел на еду, ковырял вилкой, отодвигал. Не потому что не хотел есть — потому что не замечал. Тело требовало, но сознание было где-то далеко. — Поешь, — говорил Сонхва тихо. — Потом, — отвечал Хонджун. Голос был хриплым, севшим, будто не его. И Сонхва отступал. Потому что сил настаивать не было. Ни на что не было. Сам он тоже почти не ел. Куски застревали в горле, приходилось запивать водой, чтобы проглотить. Спал урывками — проваливался в тяжёлый, мутный сон на пару часов, а потом просыпался от малейшего шороха. Прислушивался. Дышит ли Хонджун? Жив ли? Он дышал. Жил. Но был ли живым? Пак смотрел на него и не узнавал. Этот человек на диване, сжавшийся в комок, с пустыми глазами, с руками, которые даже чашку держали с трудом, — где тот Хонджун, который смеялся, пел, злился, любил? Который мог разбудить его среди ночи, чтобы показать новую мелодию? Который обнимал так, что мир исчезал? Этот был другим. — Может быть, это дно, — думал Сонхва, глядя на него. — Может быть, оттолкнувшись от дна, можно выплыть. Может быть, сейчас, когда хуже уже некуда, начнётся подъём. Он цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку. Потому что надо было за что-то цепляться, Иначе можно было просто лечь рядом и не вставать. Но Хонджун не отталкивался. Он просто лежал на дне и не двигался, а Сонхва стоял на краю, и ждал. Чего — он и сам не знал. Может, чуда. Может, знака. Может, сил, чтобы сигануть следом. Он ошибался.

***

На пятый день Хонджун начал говорить. Сначала просто так — о погоде, о еде, о том, что надо бы выкинуть мусор. Словно проверял, работает ли ещё его голос, слушает ли его Сонхва. Потом больше. Потом без остановки. Слова сыпались из него, как песок сквозь пальцы, — бессвязные, лихорадочные, цепляющиеся друг за друга. Пак слушал вполуха, кивал, отвечал односложно. Он устал. Так сильно, что даже кивать было тяжело. — Ты куда? — голос Хонджуна резанул по тишине, когда Сонхва поднялся с дивана. — На кухню, — ответил он, не оборачиваясь. — Зачем? — Воды попить. Пауза. Слишком длинная. Слишком тяжёлая. — Ты долго? Сонхва остановился. Вдохнул глубоко, считая про себя до трёх. Потом повернулся. Хонджун сидел на диване, вцепившись побелевшими пальцами в плед. Глаза его — расширенные, лихорадочно блестящие — метались по лицу Сонхва, будто пытались прочитать что-то, чего там не было. Губы дрожали. — Джуни, я на кухню, — сказал Сонхва как можно спокойнее. — Это три шага. Я вернусь через минуту. — А если не вернёшься? Вопрос повис в воздухе, липкий, как паутина. — Что? — А если ты просто выйдешь и не вернёшься? — голос Хонджуна сорвался на хрип. — Возьмёшь и уйдёшь? Как все? Как мать? Как отец? Как... как они все? Сонхва смотрел на него и видел, как внутри этого человека что-то разрывается. Страх плескался в глазах такой густой, осязаемой волной, что, казалось, его можно было потрогать руками. — Я вернусь, — сказал Сонхва устало. — Я всегда возвращался. — Но вдруг сейчас не вернёшься? Вдруг это тот самый раз? Вдруг ты уйдёшь на кухню, посмотришь в окно и поймёшь, что там, снаружи, есть жизнь? Что там можно дышать без меня? Слова падали часто, как пулемётные очереди. Хонджун уже не контролировал их, они лились сами, выплёскивая наружу всё то, что копилось внутри. — Вернусь, — повторил Сонхва твёрже. — Откуда ты знаешь? Откуда ты можешь знать?! Ты не можешь обещать такое! Никто не может! Сонхва смотрел на него. На этого человека, который когда-то был самым сильным, самым уверенным, который вёл за собой группу, покорял сцены, заставлял тысячи людей кричать от счастья. А теперь сидел, вцепившись в плед, и боялся, что любимый уйдёт на кухню за водой. — Потому что я тебя люблю, — сказал Сонхва. Слова упали в тишину и повисли там, тяжёлые, как камни. Хонджун замер, перестал дышать. Смотрел на него так, будто не верил, что эти звуки вообще существуют. — Что? — прошептал он. — Я люблю тебя, — повторил Сонхва. — Поэтому я вернусь. Хонджун моргнул раз, другой. Пальцы медленно разжались, отпуская плед. Он сглотнул, провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть наваждение. — Иди, — сказал он тихо. Голос сел, превратился в хрип. — Только быстро, пожалуйста. Сонхва кивнул и вышел. На кухне он прислонился к стене, закрыл глаза. Сердце колотилось где-то в горле, хотя он не бежал. Просто стоял и пытался отдышаться. Вода из крана текла холодная, почти ледяная. Он пил долго, чувствуя, как стынет горло, как внутри замерзает то, что пыталось согревать. Потом подошёл к окну. Внизу шумел Нью-Йорк. Машины, люди, огни, жизнь. Такая далёкая, такая чужая. Сонхва смотрел на эту суету и думал о том, что где-то там люди живут нормально. Не боятся уйти на кухню. Не считают каждый свой шаг. Не взвешивают каждое слово. Что с ним? Что с нами? Ответа не было. Только гул города за окном. Только он сам — стоящий у окна в чужой стране, с разбитым сердцем и человеком на диване, который боится остаться один. Он постоял ещё минуту, собираясь с силами. Потом выдохнул и пошёл обратно. В комнате горел свет. Хонджун сидел на том же месте, сжимая в руках край пледа. Увидел Сонхва и выдохнул. Так громко и облегчённо, будто тот вернулся с войны. — Я же сказал, — Сонхва сел рядом. — Я всегда возвращаюсь. Хонджун придвинулся, прижался к нему, уткнулся носом в плечо. — Прости, — прошептал он. — Прости, что я такой. Сонхва молчал. Гладил его по голове, чувствуя, как под пальцами дрожит каждый мускул, как пульсирует страх, как бьётся сердце — слишком часто, слишком неровно. — Всё хорошо, — ответил он. Хотя ничего хорошего не было. И уже давно. Но говорить правду было нельзя. Правда убивает быстрее, чем ложь. Особенно такая правда.

***

На шестой день Хонджун стал злым. Сонхва не сразу понял, что произошло. Просто утром, когда он спросил, что приготовить на завтрак, Хонджун вдруг взорвался. Всё это время он копил в себе. Каждый взгляд Сонхва, каждое его осторожное движение, каждую паузу в разговоре — всё это Хонджун собирал внутрь, как порох, пока фитиль не догорел до конца. — Ты меня за идиота держишь? — заорал он, вскакивая с дивана. Глаза его горели безумным огнём, руки тряслись. — Думаешь, я не вижу, как ты на меня смотришь? Как на больного урода какого-то? Сонхва замер с чайником в руках. Сердце пропустило удар, а потом забилось быстрее — не от страха, от усталости. Только не это. Только не снова. — Я не... — начал он. — Заткнись! — Хонджун шагнул к нему, сжимая кулаки. — Ты только и ждёшь, когда я сдохну, чтобы свалить отсюда! Чтобы найти себе нормального, здорового, без тараканов! Чтобы не тащить этот груз! — Хонджун, прекрати. — Не указывай мне! — закричал он так громко, что, казалось, стены задрожали. — Ты кто такой, чтобы мне указывать? Ты просто приживала! Без меня ты никто! Никто бы тебя не взял в группу, если бы не я! Никто бы тебя не любил, если бы не я! Ты обязан мне всем! Всем, слышишь?! Слова врезались в воздух. Каждое попадало в цель, каждое оставляло синяк. Сонхва стоял, слушая эту тираду, и чувствовал, как внутри что-то закипает. Не злость — обида? Тоже нет. Какая-то мутная, тяжёлая волна, поднимающаяся из самых глубин. Там, где он годами хоронил всё, что не мог сказать. Все обиды, всю боль, все моменты, когда хотелось крикнуть: «А я? А я для тебя кто?» Но он молчал. Всегда молчал. — Я пойду прогуляюсь, — сказал он ровно. Внутри разливалась эта мутная волна, затапливая всё. — Нет! — Хонджун рванул к двери, загородил проход. Встал, широко расставив руки, будто пытался защитить вход в пещеру с сокровищами. — Ты никуда не пойдёшь! Ты останешься здесь! Со мной! Сонхва смотрел на него. На этого человека, который минуту назад орал, что он никто, а теперь вцеплялся в него, как в спасательный круг. Глаза Хонджуна метались по его лицу, выискивая признаки предательства. — Я вернусь через час, — сказал устало Сонхва. — Врёшь! — голос Хонджуна сорвался на визг. — Ты не вернёшься! Ты уйдёшь к кому-то! К этому своему Марку! К курьеру! К любому, кто не такой сломанный, как я! — Хонджун, у меня нет никакого Марка. У меня вообще никого нет. Только ты. — Я тебе не верю! — Это твоё право. Сонхва обошёл его. Медленно, осторожно, будто обходил дикого зверя. Открыл дверь. — Не смей! — крикнул Хонджун. — Если ты выйдешь, я... я... — Что? — Сонхва обернулся. Впервые за долгое время в его голосе что-то дрогнуло. Усталость, такая глубокая, что она выплеснулась наружу одним этим словом. — Что ты сделаешь? Убьёшь себя? Опять? Хонджун замер. Слова ударили сильнее любой пощёчины. Он стоял, вцепившись в дверной косяк, и вдруг вся ярость из него вытекла, будто кто-то открыл невидимый кран. Лицо его изменилось — исчезла злость, исчезло безумие, осталась только растерянность. Растерянность ребёнка, которого поймали на лжи. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — защититься, объяснить, снова напасть, — но слова застряли в горле. Воздух выходил со свистом, но звука не было. Губы дрожали, беззвучно шевелясь, будто пытались поймать ускользающую мысль. Руки его, ещё секунду назад сжатые в кулаки, разжались сами собой. Пальцы безвольно обмякли, повисли вдоль тела, как у тряпичной куклы, в них не осталось силы. — Я... — выдохнул он наконец. Голос был тихим, сиплым, почти детским. Сонхва смотрел на него. На этого человека, который минуту назад кричал, что он никто, что он приживала, что он обязан всем. А теперь стоял, потерянный, с пустыми глазами, и не знал, что сказать. — Я просто выйду на час, — повторил Сонхва тише. — Подышу воздухом. И вернусь. Он вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком. Хонджун остался стоять в коридоре, глядя на белую поверхность двери. Руки всё ещё висели плетьми, дыхание сбилось, в глазах защипало. Он подошёл к стене, медленно сполз по ней на пол. Обхватил колени руками, уткнулся лбом. — Идиот, — прошептал он в пустоту. — Какой же я идиот.

***

На улице было холодно и ветрено. Нью-Йорк встретил его серым небом, мокрым асфальтом, отражающим огни витрин, спешащими людьми, которым не было ни до кого дела. Сонхва шёл быстро, не разбирая дороги, сворачивал, куда глаза глядят, лишь бы подальше от этого дома, от этой квартиры, от этого безумия. Он шёл и не понимал, что чувствует. Пустота? Да. Она всегда была с ним, этот постоянный фон. Облегчение? Немного, от того, что никто не кричит в ухо, не требует, не вцепляется. Страх? Тоже. Страх перед тем, что будет, когда он вернётся. Потому что он всегда возвращался. В висках стучало, ноги гудели, лёгкие жгло от холодного воздуха, но он не останавливался. Просто шёл и шёл, пока не оказался у какой-то двери с неоновой вывеской. Бар. Тёмное место с липкими столами и тусклым светом, где пахло дешёвым виски и жареным луком. Идеально. Здесь никто не смотрит на тебя, не задаёт вопросов, не ждёт объяснений. Сонхва сел в углу, заказал двойной виски. Стакан был холодным, обжигал пальцы. Он смотрел на янтарную жидкость, видел своё отражение. Кто этот человек с пустыми глазами и серым лицом? Он не знал. В баре играла старая музыка — какая-то блюзовая женщина пела о разбитом сердце. За соседним столиком смеялась компания: трое парней и девушка, они громко спорили о бейсболе, пили пиво, толкали друг друга локтями. В углу целовалась пара — молодые, красивые, им было всё равно на весь мир. Обычная жизнь. Обычные люди. Обычное счастье. Сонхва смотрел на них и чувствовал, как отпускает. Медленно, по миллиметру, напряжение последних недель стекало с плеч. Здесь, в этом прокуренном баре, среди чужих людей, ему не нужно было ничего. Ни спасать, ни ждать, ни бояться. Можно было просто сидеть и пить виски. Впервые за долгое время он не думал о Хонджуне. Не прислушивался к его дыханию. Не ждал взрыва. Не взвешивал каждое своё слово. Просто сидел, смотрел, как янтарная жидкость плещется о стенки стакана, и чувствовал, как внутри разливается тепло. Виски обжигал горло, оседал где-то в груди приятной тяжестью. Голова чуть кружилась — ровно настолько, чтобы мысли стали вязкими, медленными, почти сонными. Сонхва заказал ещё. За соседним столиком кто-то громко рассмеялся. Девушка из компании поймала его взгляд, улыбнулась по-дружески. Сонхва отвернулся. Ему не нужны были чужие улыбки. Ему нужно было только это — тишина, алкоголь, забвение. Я могу не возвращаться, — подумал он вдруг. Мысль пришла неожиданно, острая, как лезвие. Могу просто взять и не вернуться. Уехать. В другой город, в другой штат, в другую жизнь. Снять квартиру, найти работу, дышать. Просто дышать, не оглядываясь на чужое дыхание. Сердце забилось быстрее. Впервые за долгое время — не от страха, а от этой дикой, почти забытой возможности. Он зажмурился, но мысль не уходила. Она росла, расползалась, заполняла собой пустоту. Картинки всплывали перед глазами: маленькая квартира, где нет чужого запаха; утро, когда можно не бояться открыть глаза; вечер, когда никто не ждёт скандала. — Свобода, — прошептал он одними губами. — Вот она какая. Он заказал третий стакан. Руки дрожали от этого пьянящего чувства, от этой возможности, от этого «а что, если». А потом телефон завибрировал. Сонхва посмотрел на экран. Хонджун. Сбросил. Через минуту — снова. Снова сбросил. Телефон не унимался. Вибрировал снова и снова, настойчиво, отчаянно. А потом пошли сообщения. Одно за другим, одно за другим, заполняя экран, не давая забыть. «Ты где?» «Вернись» «Пожалуйста» «Я не могу без тебя» «Я сейчас выйду на балкон» «Я правда выйду» «Ты же знаешь, я сделаю это» «Прости меня, пожалуйста, вернись» «Я не хочу жить без тебя» «Я люблю тебя» «Прости» «Прости» «Прости» Сонхва смотрел на экран, и виски во рту становился горьким. Он знал, что это манипуляция. Знал, что так нельзя. Знал, что если он вернётся сейчас, то никогда не сможет уйти. Это будет навсегда. Но он также знал, что Хонджун не шутит. Он видел его глаза. Видел, как он срывается. Видел, как он теряет контроль. Видел, как он лежит на полу в гостиной, серый, мёртвый, с пеной у рта. — Блять, — выдохнул Сонхва. Он бросил деньги на стол и выбежал на улицу.

***

В такси он трясся, сжимая телефон в руке. Новые сообщения приходили каждые несколько секунд. «Я на балконе» «Холодно» «Страшно» «Но без тебя страшнее» «Ты придёшь?» «Пожалуйста, приходи» «Я подожду» «Я всегда буду ждать» Сонхва набрал его номер. Пальцы дрожали так, что он едва попал по кнопкам. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание, заглушая мысли. В такси было тепло, но его трясло, как в лихорадке. — Алло, — голос Хонджуна был тихим, почти спокойным. Таким спокойным, что у Сонхва внутри всё оборвалось. Этот голос он слышал однажды, когда Хонджун стоял на балконе в прошлый раз. — Я еду, — выдохнул Сонхва. Голос сорвался, превратился в хрип. — Я уже еду. Не делай глупостей, пожалуйста. — Ты врёшь? — В голосе Хонджуна вдруг проступила такая детская надежда, что у Сонхва защипало в глазах. — Ты правда едешь? Не бросаешь меня? — Правда. Я уже в такси, через десять минут буду. — Обещаешь? — Обещаю. Пауза.Сонхва слышал в трубке дыхание Хонджуна — прерывистое, неровное. И ветер на балконе. — Я тебя люблю, — сказал Ким. Голос его дрогнул. — Ты же знаешь? — Знаю, — ответил Сонхва. Слова застревали в горле. — Я тоже тебя люблю. Очень. Поэтому я еду. — Я не хотел тебя обидеть, — заговорил Хонджун быстрее, захлёбываясь словами. — Я не хотел говорить всё это. Я просто... я просто боюсь. Я так боюсь, что ты уйдёшь. Что однажды не вернёшься. Что я останусь один. Я не выдержу один, Сонхва. Ты же знаешь, я не выдержу.. — Я не уйду, — сказал твёрдо Сонхва, будто давал клятву. — Обещаешь? — Обещаю. Ещё одна пауза. В ней было слышно, как Хонджун всхлипнул, пытаясь сдержаться. — Я зайду внутрь, — сказал он наконец. — Буду ждать у двери. — Жди, — ответил Сонхва. — Я скоро приеду. — Сонхва? — М? — Спасибо за то, что ты есть. Сонхва сглотнул ком в горле. В глазах предательски щипало. — Жди, — повторил он. — Буду. Пак сбросил вызов, откинулся на сиденье. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел в окно на проплывающие огни Нью-Йорка и чувствовал, как по щекам текут слёзы и он даже не пытался их вытирать. — Я еду, — прошептал он в пустоту салона. — Я всегда еду. Всегда возвращаюсь. Таксист что-то спросил по-английски. Сонхва не расслышал. Он смотрел в окно и думал о том, что только что снова пообещал невозможное. Что эти обещания убивают их обоих. Что свобода осталась там, в баре, вместе с недопитым виски. Но выбора не было. Был только Хонджун.

***

Дверь квартиры была приоткрыта. Сонхва толкнул её, вошёл. В коридоре горел свет, из гостиной доносился тихий звук — кажется, плач. Хонджун сидел на полу. Он был в одной футболке, босиком, с растрёпанными волосами. В руках он сжимал чёрный кардиган, который Сонхва купил в их первый месяц в Нью-Йорке, который Хонджун всегда надевал, когда мёрз, который пах ими обоими. Он прижимал кардиган к лицу, вдыхал запах и плакал. Тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. Сонхва остановился в дверях, глядя на него. В комнате был разгром. Подушки валялись на полу, одеяло скомкано, на стене новый след — видимо, опять что-то кидал. На столе пустая бутылка из-под чего-то крепкого. Хонджун поднял голову, увидел его. Глаза красные, опухшие, лицо мокрое от слёз. — Ты пришёл, — прошептал он. — Пришёл. — Я думал, ты не вернёшься. Я думал, всё. — Я же обещал. Ким всхлипнул, сильнее прижал кардиган к груди. — Я ненавижу быть собой, — сказал он. Голос был почти детским. — Я ненавижу себя за то, что я такой. За то, что мучаю тебя. За то, что не могу остановиться. За то, что без тебя умираю. Сонхва молчал. — Но без тебя я умру, — продолжал Хонджун. — Ты же знаешь. Я правда умру. Я не могу без тебя. Ты всё, что у меня есть. Пак медленно подошёл, опустился на пол рядом с ним. Сел, прислонился спиной к холодной стене. Штукатурка холодила даже сквозь футболку, но он не чувствовал. Внутри было слишком пусто, чтобы чувствовать что-то ещё. — Я знаю, — ответил он. Голос звучал ровно, но где-то глубоко, на самом дне, дрожал. Хонджун поднял голову, посмотрел на него красными, опухшими глазами. Кардиган всё ещё был прижат к груди, будто последнее, что у него осталось. — Ты ненавидишь меня? — прошептал он. — Нет. — Должен бы. Сонхва посмотрел на него долго, очень долго. На этого человека, который только что орал на него, обвинял во всех грехах, шантажировал самоубийством. Который бил его, травился, уничтожал себя и его. Который сейчас сидел на полу, обняв его вещь, и плакал, как ребёнок, потерявшийся в супермаркете. — Не могу, — ответил он. — Почему? Слова повисли в воздухе. Сонхва слышал, как стучит его сердце — медленно, тяжело, будто через силу. Слышал, как за стеной гудит город. Слышал, как Хонджун дышит прерывисто, со всхлипами. — Потому что я тоже болен, — сказал он наконец. Голос сел, превратился в хрип. — Тобой. Хонджун замер, перестал всхлипывать. Просто смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых плескалось что-то, чему нет названия. — Что? — Я тоже ненавижу себя, — сказал Сонхва тихо. Слова падали в тишину, как камни в воду — медленно, тяжело, расходясь кругами. — Когда я с тобой. Хонджун смотрел на него, не моргая. Слёзы всё ещё текли по щекам, но он их не замечал. — Я ненавижу себя за то, что не могу уйти. За то, что терплю это. За то, что позволяю тебе себя уничтожать. За то, что мне это почти нравится. — Он замолчал, сглотнул. — Потому что тогда я чувствую, что нужен. По-настоящему нужен, хоть кому-то. Слова падали в тишину. Каждое оставляло след. На Хонджуне. На нём самом. На стенах этой квартиры, которая стала их тюрьмой. — Но я не знаю, кто я без тебя, — закончил Сонхва. Голос дрогнул, впервые за этот разговор. — Я забыл. Растворился. Остался только отпечаток. Тень человека, который когда-то был. Хонджун молчал долго. Очень долго. Смотрел на него, и в глазах его металась такая буря, что невозможно было разобрать ни одного чувства. Потом протянул руку, коснулся его щеки. Пальцы были холодными, дрожащими, но такими родными, что у Сонхва перехватило дыхание. — Прости меня, — прошептал Хонджун. — За всё. За каждый удар. За каждый крик. За каждый раз, когда ты смотрел на меня пустыми глазами. Я не хотел. Я никогда не хотел сделать тебе больно. — Я знаю. — Ты простишь? — Я уже простил. — Почему? Сонхва посмотрел в его глаза, которые он любил больше всего на свете. Которые сейчас смотрели на него с такой мольбой, с такой надеждой, с такой любовью, что сердце разрывалось. — Потому что люблю, — ответил он. — Потому что по-другому не умею. Потому что когда ты улыбаешься я готов простить всё. Хонджун всхлипнул, придвинулся ближе, прижался к нему всем телом, уткнулся лицом в плечо. Обнял, вцепился мёртвой хваткой, будто боялся, что Сонхва исчезнет, растворится в воздухе, оставив его одного. — Я исправлюсь, — забормотал он в его футболку. Слова были мокрыми от слёз, неразборчивыми, отчаянными. — Я обещаю. Я больше не буду пить, не буду нюхать, не буду кричать. Я буду хорошим. Я буду тем, кого ты заслуживаешь. Только не уходи, пожалуйста, не уходи. Я без тебя не могу. Ты же знаешь, я без тебя не могу. Сонхва гладил его по голове, по растрёпанным волосам, по вздрагивающей спине. Чувствовал, как под пальцами ходуном ходят мышцы, как пульсирует горячая кожа, как бьётся сердце. — Я здесь, — говорил он. Снова и снова, как мантру. — Я никуда не уйду. Я рядом. И чувствовал, как внутри разрастается пустота. Та самая, которая приходит, когда ложь становится правдой, а правда — ложью. Когда уже не различаешь, где любовь, а где привычка. Где надежда, а где самообман. Он не верил Хонджуну. Ни одному слову. Ни одному обещанию. Слишком много раз это было. Слишком много раз он слышал эти же слова, глядя в эти же глаза. Но он не мог уйти. Потому что без него Хонджун умрёт. А без Хонджуна... он сам уже не знал, кто он. Пустота внутри была единственным ответом. Так они и сидели на полу — двое утопающих, вцепившихся друг в друга, не умеющих плавать, но отказывающихся тонуть поодиночке. За окном светало. Серый, больничный рассвет пробивался сквозь щели в шторах, освещая комнату, разбросанные вещи, их двоих на полу. Хонджун заснул — прямо так, уткнувшись носом в плечо Сонхва, сжимая в кулаке край его футболки. Дышал тяжело, но ровно. Пак сидел, глядя в стену. Он думал о том, что только что сказал. О том, что это правда. Самая страшная правда в его жизни. Я ненавижу себя, когда я с тобой. Но я не знаю, кто я без тебя. Он провёл пальцами по волосам Хонджуна, убрал прядь со лба. — Что нам делать? — прошептал он в тишину. Ответа не было. Только гул просыпающегося города за окном. Только дыхание спящего рядом человека. Только пустота внутри, которая становилась всё больше. Сонхва закрыл глаза и провалился в сон — прямо так, сидя на полу, прижимая к себе самое дорогое и самое страшное, что было в его жизни.

***

Утром Хонджун проснулся первым. Сонхва чувствовал это сквозь сон — движение, вздох, осторожное прикосновение к лицу. — Сонхва, — тихий голос. — Сонхва, проснись. Он открыл глаза. Хонджун сидел рядом, смотрел на него. Лицо было опухшим, глаза красными, но взгляд — почти трезвый. — Я хочу сказать тебе кое-что, — начал Хонджун. — Только не перебивай. Сонхва кивнул. — Я знаю, что я чудовище. Я знаю, что мучаю тебя. Я знаю, что ты заслуживаешь лучшего. И я знаю, что никогда не смогу стать этим лучшим. Он замолчал, собираясь с мыслями. — Но я не могу без тебя. Не потому, что я слабый. А потому что ты — единственное, что у меня есть. Единственное, что было по-настоящему моим. Не слава, не деньги, не музыка. Ты. Пак смотрел на него, не моргая. — Я не обещаю, что исправлюсь, — продолжал Хонджун. — Я не хочу врать. Я, наверное, сорвусь ещё сто раз. Я буду кричать, ревновать, сходить с ума. Но я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя, правда. Не за то, что ты меня спасаешь, вообще не за это.. просто за то, что ты есть. — Я знаю, — ответил Сонхва. — И если ты уйдёшь однажды, я пойму. Я не буду тебя удерживать. Я не буду прыгать с балкона. Я... я попытаюсь жить. — А если я не уйду? — Тогда я буду благодарить Бога каждый день за то, что ты есть. Они замолчали. Пак смотрел на него и видел — впервые за долгое время — не безумца, не наркомана, не абьюзера. А просто человека. Сломленного, потерянного, но всё ещё того, кого он полюбил много лет назад. — Я не уйду, — сказал он. — Пока ты хочешь, чтобы я был рядом. — Я всегда хочу, чтобы ты был рядом. — Тогда я буду. Хонджун смотрел на него долго, очень долго. Глаза его всё ещё были красными, опухшими, лицо мокрым от слёз, но в этом взгляде не было безумия последних дней. Только что-то первобытное, давно забытое. — Можно? — спросил он тихо. Голос дрожал. — Можно я тебя поцелую? Сонхва замер. Вопрос прозвучал так неожиданно, так по-детски, так робко, что у него на мгновение перехватило дыхание. Они не целовались уже... он даже не помнил когда. Месяц? Два? Всё это время были только крики, слёзы, секс — животный, отчаянный, но без нежности. Без этого. — Можно, — выдохнул он. Хонджун потянулся к нему медленно, будто боялся спугнуть. Будто Сонхва был диким зверем, который мог исчезнуть от любого резкого движения. Ладонь легла на щеку — осторожно, почти невесомо, пальцы коснулись виска, убрали прядь волос. Их губы встретились. Это было прикосновение, полное такой хрупкой, такой ранимой нежности, что у Сонхва защипало в глазах. Губы Хонджуна были сухими, потрескавшимися, солёными от слёз, но такими родными, такими необходимыми, что всё остальное перестало существовать. Сонхва закрыл глаза и провалился в это ощущение. Тишина. Тепло. Губы, двигающиеся медленно, изучающе, будто они целовались впервые. Будто им снова по семнадцать, и они только что поняли, что любят друг друга, и боятся это спугнуть. Где-то глубоко в груди заныло. Тупая, тянущая боль разлилась за грудиной, отдала в ключицы, в горло. Это было похоже на тоску по чему-то безвозвратно утерянному. По тем временам, когда они могли просто лежать обнявшись и смотреть в потолок. Когда не было наркотиков, не было страха, не было этой чёрной пустоты между ними. Слёзы покатились по щекам Сонхва — он даже не заметил, когда они выступили. Просто текли, смешивались с солёным вкусом губ Хонджуна, делали поцелуй ещё более горьким, ещё более настоящим. Хонджун отстранился на миллиметр, коснулся лбом его лба. Дышал тяжело, часто, но в глазах его было что-то, чего Сонхва не видел уже очень давно. Свет. Надежда. Любовь. — Я так скучал по этому, — прошептал Хонджун. — По нам. По тому, какими мы были раньше. — Я тоже, — ответил Сонхва. Голос сел, превратился в хрип. — Ты простишь меня? За всё? — Я уже простил. — И мы... мы сможем быть снова? Как тогда? Сонхва посмотрел на него. На этого человека, который разбил его телефон, ударил его, чуть не убил себя у него на глазах, орал, обвинял, сходил с ума. Который сейчас смотрел на него с такой надеждой, с такой мольбой, с такой любовью, что сердце разрывалось. — Не знаю, — честно ответил он. — Но мы можем попробовать. — Прямо сейчас? — Прямо сейчас. Хонджун снова поцеловал его. Медленно, бережно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Всю свою вину, всю свою любовь, всю свою благодарность за то, что этот человек всё ещё здесь, рядом, не ушёл, не бросил. Сонхва отвечал. Гладил его по спине, по растрёпанным волосам, чувствуя, как боль в груди потихоньку утихает, сменяясь чем-то тёплым, почти забытым. Ким отстранился совсем чуть-чуть, чтобы посмотреть ему в глаза. Провёл большим пальцем по мокрой от слёз щеке, убрал влажную дорожку. Потом наклонился и поцеловал его в висок — невесомо, едва касаясь губами. В другую щеку. В уголок глаза, где ещё дрожала непролитая слеза. В переносицу. В кончик носа. В ямочку над верхней губой. Он целовал его лицо так, будто заново знакомился с ним. Будто боялся, что это в последний раз, и хотел запомнить каждую линию, каждую складочку, каждую родинку. Губы его двигались медленно, благоговейно, с какой-то молитвенной осторожностью, словно парень был его личным чудом, его спасением. Пак закрыл глаза, отдаваясь этим прикосновениям. Чувствовал, как тает напряжение последних недель, как расслабляются мышцы, как уходит куда-то вглубь тяжёлый ком, что сидел в груди всё это время. По телу разливалось тепло от этой почти забытой нежности. — Я так скучал по тебе, — прошептал Хонджун ему в губы. — По настоящему тебе. — Я никуда не девался, — ответил Сонхва. — Я всё время был рядом. — Я знаю. Но я тебя не видел. Я смотрел и не видел. Только сейчас... только сейчас вижу. Он снова поцеловал его — долго, глубоко, с какой-то новой, непривычной нежностью, от которой у Сонхва заныло под ложечкой. Когда они отстранились друг от друга, оба тяжело дышали, но впервые за долгое время это было дыхание не после скандала, не после секса, не после паники. Просто дыхание двоих людей, которые наконец-то вспомнили, как быть вместе. Хонджун откинулся назад, опёрся спиной о стену, держал за руку, переплетя пальцы, гладил большим пальцем костяшки. — Знаешь, — сказал он тихо, глядя куда-то в сторону, на разбросанные вещи, на след от удара на стене, на серое небо за окном. — Я тут подумал... — О чём? — Мы ведь с тобой даже ни разу не ходили никуда. Как нормальные люди. Сонхва повернул голову, посмотрел на него. — Что ты имеешь в виду? — Ну, свидание, — Ким усмехнулся — робко, почти виновато. — Кино там... Ресторан. Просто погулять, держась за руки, и не бояться, что кто-то узнает. Мы столько лет прятались, а теперь... теперь мы в Нью-Йорке, где всем плевать, и всё равно сидим дома, как затворники. Он замолчал, сжал его пальцы крепче. — Я соскучился по корейской еде, — добавил он вдруг совсем тихо. — Не по этим их бургерам и пицце. По кимчи, по пулькоги... Там, кажется, в Корейском квартале есть рестораны. Я читал. Сонхва смотрел на него и не верил своим глазам. Перед ним сидел не тот безумный, сломленный человек, который ещё вчера кричал на него и швырял вещи. Перед ним был тот самый Хонджун, которого он полюбил много лет назад. Тот, кто мог вот так, ни с того ни с сего, предложить пойти поесть ттокпокки, потому что соскучился по дому. — Ты серьёзно? — спросил он. — Абсолютно, — Хонджун посмотрел на него. В глазах его было что-то детское, почти несмелое. — Только... если ты хочешь, конечно. Если у тебя есть силы и если ты не слишком устал от меня. — Я никогда не устаю от тебя, — сказал Сонхва. — Я устаю от того, что с тобой происходит, но от тебя — никогда. Хонджун одарил его робкой улыбкой. — Тогда сегодня вечером? — предложил он. — Сходим в кино, а потом поедим как нормальные люди. — Как нормальные люди, — повторил Сонхва. Он не верил, что это происходит. Что после всего — после ударов, после передоза, после разбитого телефона, после истерик — они сидят на полу и обсуждают свидание, как будто можно перечеркнуть всё и начать заново. Может быть, нельзя. Но можно попробовать. — Хорошо, — ответил он. — Идём. Хонджун просиял. Вскочил, протянул ему руку, помог подняться. И вдруг замер, глядя на него. — Сонхва, — сказал он серьёзно. — Я знаю, что я много раз обещал и не выполнял. Я знаю, что ты мне не веришь и правильно делаешь, но я хочу, чтобы ты знал: я буду стараться. Не ради себя — ради тебя. Ради нас. Сонхва посмотрел на него долго, пристально. — Я знаю, — ответил он. — Я буду рядом. Они стояли посреди разгромленной комнаты, держась за руки, и смотрели друг на друга. За окном шумел Нью-Йорк, где-то внизу сигналили машины, где-то смеялись люди, а здесь, на пятнадцатом этаже, двое сломленных людей пытались склеить то, что осталось от их любви. Им было страшно, больно. Они не знали, получится ли, но держались друг за друга. И это было главное.

***

Вечером они оделись — просто, без выпендрежа, как обычные люди. Джинсы, свитера, куртки. Хонджун долго смотрел на себя в зеркало, пытаясь пригладить вечно торчащие вихры. — Нормально? — спросил он, обернувшись. Сонхва подошёл, поправил ему воротник, убрал прядь со лба. — Идеально, — сказал он. Ким улыбнулся. Они вышли из дома, и Нью-Йорк накрыл их вечерней суетой, огнями, шумом. В метро было людно, кто-то толкался, кто-то играл на гитаре, кто-то громко говорил по телефону. Хонджун взял его за руку. Крепко, как будто боялся потерять в толпе. Сонхва сжал его пальцы в ответ. В кинотеатре было темно и пахло попкорном. Они сидели на последнем ряду, смотрели какой-то глупый боевик и украдкой целовались, как подростки, боящиеся, что их застукают родители. После кино пошли в Корейский квартал. Нашли маленький ресторанчик с кривыми столами и пахнущей кимчи кухней. Заказали всё, что давно не ели: острую лапшу, свиные рёбрышки, ттокпокки, которое обжигало рот, но было таким родным, таким домашним. Хонджун ел жадно, макая куски в соус, и улыбался, обжигаясь. — Боже, — говорил он с набитым ртом. — Я забыл, каково это.. Настоящая еда, не эти их сэндвичи. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, давно замёрзшее. — Ты испачкался, — сказал он и потянулся салфеткой, вытирая соус с его щеки. Ким замер, поймал его руку, поцеловал ладонь. — Спасибо, — сказал он. — За то, что ты есть. — Не за что. Они сидели в этом маленьком ресторанчике, ели острую еду, пили рисовое вино и разговаривали ни о чём. О музыке, о фильмах, о том, что надо бы купить новые шторы. Обычные разговоры обычных людей. Впервые за долгое время Сонхва позволил себе забыть. Забыть о наркотиках, о ломках, о криках, о страхе. Просто сидеть и смотреть, как любимый человек ест ттокпокки и довольно жмурится. Он знал, что это ненадолго. Что завтра всё может вернуться. Что этот вечер всего лишь передышка в их бесконечной войне, но сегодня ему было всё равно. Сегодня они были просто вдвоём. После ужина они вышли из ресторана, и ночной Нью-Йорк встретил их миллионами огней. Горели витрины, светились вывески, неоновые буквы отражались в мокром после недавнего дождя асфальте. Где-то играла уличная музыка — саксофон, тоскливый и сладкий одновременно. Люди спешили по своим делам, смеялись, говорили на разных языках, и всем не было ни до кого дела. Хонджун взял его за руку, переплёл пальцы, сжал, и они пошли вдоль по улице, вливаясь в этот бесконечный поток. Пак краем глаза наблюдал за ним. Тот смотрел по сторонам с таким живым, почти детским любопытством, что сердце сжималось. Он вертел головой, разглядывал витрины, провожал взглядом жёлтое такси, улыбался прохожим, которые натыкались на него взглядом и отводили глаза. — Смотри, — сказал он, показывая на старика, который продавал хот-доги с тележки. — Прямо как в кино. Настоящий Нью-Йорк. — А что, до этого был ненастоящий? — усмехнулся Сонхва. — До этого была наша квартира, — ответил Хонджун. — А это — жизнь. Они шли медленно, не торопясь. Хонджун то отпускал его руку, то снова брал, будто проверял, что Сонхва никуда не делся. Останавливался у каждой витрины, комментировал, смеялся. — Ой, смотри, — он ткнул пальцем в магазин с дурацкими шляпами. — Тебе пойдёт. — Мне? — Да, ты будешь выглядеть как настоящий нью-йоркский хипстер. — Я не хипстер. — А кто ты? Сонхва задумался. Кто он? Хороший вопрос. — Твой человек, — ответил он просто. Хонджун остановился, посмотрел на него. Глаза его блестели в свете фонарей. — Мой, — повторил он. — Только мой. — Только твой. Ким потянулся к нему, но на улице было слишком много людей. Он оглянулся, заметил тёмный переулок между зданиями, схватил парня за руку и потащил туда. — Ты куда? — засмеялся Сонхва. — Тсс. В переулке было темно, только слабый свет пробивался с улицы, где-то наверху горело одинокое окно. Пахло мусорными баками и сыростью, но Хонджуну было всё равно. Он прижал Сонхва к стене, накрыл его губы своими. Поцелуй был нежным, почти робким. Парень целовал его медленно, смакуя, будто пробовал на вкус что-то очень дорогое, давно забытое. Руки его скользнули под куртку, нащупали талию, огладили кожу поверх свитера — тёплую, вздрагивающую от каждого прикосновения. — Ты пахнешь так вкусно, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Тот самый запах.. Я скучал по нему. — Я не менял гель для душа, — ответил Сонхва, и голос его дрогнул от смеха. — Не в геле дело, а в тебе. Он снова поцеловал его, и Сонхва почувствовал, как тает. Прямо здесь, в этом грязном переулке, прижимаясь спиной к холодной стене, чувствуя руки Хонджуна на своей талии и его губы на своих губах. — Я люблю тебя, — прошептал Хонджун между поцелуями. — Ты самый красивый. Самый лучший. — Ты пьян? — выдохнул Сонхва. — Только тобой. Сонхва засмеялся — тихо, счастливо, совсем по-детски. Хонджун подхватил этот смех, уткнулся носом ему в шею, задышал, щекоча кожу. — Не смейся, — пробормотал он. — Я серьёзно. — Я знаю. — Ты мой воздух, Сонхва. Ты моя земля, мой дом. — Ого, — Сонхва погладил его по голове. — А я думал, ты просто хотел поцеловаться. — И это тоже. Они вышли из переулка, держась за руки, и продолжили гулять. Город вокруг них жил своей ночной жизнью. Мигали огни такси, где-то играла музыка, компания подвыпивших туристов горланила песни. Холодный ветер трепал волосы, заставлял прятать носы в воротники, но им было тепло. Они шли по Бродвею, смотрели на огни Таймс-сквер, на рекламные щиты, на толпы людей. Хонджун то и дело поворачивался к парню, ловил его взгляд и улыбался. Просто улыбался, без причины, без повода, просто потому что он был рядом. Пак ловил эти улыбки и чувствовал, как в груди становится легко, почти невесомо. Как будто он снова тот семнадцатилетний мальчишка, который впервые влюбился в парня с безумными глазами и талантом писать музыку. — О чём ты думаешь? — спросил Хонджун. — О том, что мы снова как раньше, — ответил Сонхва. — Как подростки, которые сбежали с занятий. — А мы и есть подростки, — Хонджун усмехнулся. — Только в телах двадцатипятилетних. — Скоро тридцатилетних. — Молчи, я ещё не готов это слышать. Они засмеялись вместе. Громко, свободно, не стесняясь прохожих. На них оборачивались, но им было плевать. В какой-то момент Хонджун остановился посреди улицы, развернул Сонхва к себе и посмотрел в глаза. — Спасибо, — сказал он серьёзно. — За что? — За то, что ты есть. За то, что не ушёл. За то, что даёшь мне шанс снова и снова. Я не знаю, заслуживаю ли я это. — А ты не думай об этом, — ответил Сонхва. — Просто будь. — Просто быть? — Просто быть. Со мной. Хонджун кивнул, снова поцеловал его — быстро, легко, в уголок губ — и они пошли дальше.

***

Гуляли они долго. Пока не замёрзли, пока не устали, пока город не начал потихоньку затихать. Когда такси остановилось у их дома, оба уже почти спали на ходу. В лифте Хонджун прижимался к нему, положив голову на плечо, и тихо сопел. Сонхва обнимал его за талию, смотрел на цифры над дверью и думал. Думал о том, что сегодня был идеальный вечер. Самый лучший за последние годы. Что они смеялись, целовались, ели ттокпокки и чувствовали себя живыми. Думал о том, что завтра всё может вернуться. Что это, возможно, просто передышка. Что Хонджун может сорваться снова, и тогда будет ещё больнее. Но сейчас, в эту минуту, ему было всё равно. Сейчас он просто держал в руках самого дорогого человека и знал, что они есть друг у друга. — Я люблю тебя, — прошептал он в макушку Хонджуна. — М? — сонно отозвался тот. — Ничего. Спи. — Не сплю. Тоже люблю. Двери лифта открылись, и они вышли в коридор. Хонджун достал ключи, долго пытался попасть в замочную скважину, смеялся над своей неуклюжестью. Наконец дверь открылась, и они вошли в тёплую, тёмную квартиру. — Устал? — спросил Сонхва. — Очень, — признался Хонджун. — Но это хорошая усталость. Не та, от которой хочется умереть. — Ложись спать. — А ты? — Я рядом. Ким кивнул, стянул куртку, бросил на стул, и поплёлся в спальню. Сонхва запер дверь, выключил свет в коридоре и пошёл за ним. В спальне парень уже лежал под одеялом, глядя в потолок. Пак лёг рядом, и Хонджун тут же придвинулся, прижался, обнял. — Сонхва, — позвал он тихо. — М? — Мне не снилось ничего хорошего очень давно. Но сегодня, кажется, приснится. — Почему? — Потому что ты рядом. Сонхва улыбнулся в темноте, поцеловал его в макушку. — Спи, — сказал он. — Я здесь. Через минуту дыхание Хонджуна выровнялось, он провалился в сон — спокойный, глубокий, без кошмаров. Сонхва ещё долго лежал, глядя в потолок и слушая его дыхание. Думал о сегодняшнем вечере, о том, как они смеялись, как целовались в тёмном переулке, как ели острую лапшу и чувствовали себя почти счастливыми. Может быть, — подумал он, — может быть, у нас всё-таки есть шанс. Он осторожно высвободил руку из-под его головы, подождал секунду — не проснулся ли. Хонджун только вздохнул глубже и перевернулся на другой бок, поджав под себя одеяло. На цыпочках вышел из спальни, прикрыл дверь. В квартире было темно и тихо, только холодильник гудел на кухне, где-то далеко, за стенами, шумел вечный Нью-Йорк. Он прошёл на балкон. Ночной город распахнулся перед ним — бескрайнее море огней, уходящее за горизонт. Миллионы окон, миллионы жизней, миллионы историй. Где-то там сейчас кто-то тоже не спал, тоже смотрел на этот город и думал о своём. Сонхва достал сигарету, прикурил. Первая затяжка обожгла лёгкие, привычно закружилась голова. Он опёрся на перила, вдохнул холодный ночной воздух, смешанный с дымом, и позволил мыслям течь свободно. Сегодняшний вечер прокручивался в голове снова и снова, как любимый фильм, который хочется пересматривать бесконечно. Вот они выходят из ресторана, и Хонджун сжимает его руку так, будто боится потерять в толпе. Вот он тащит его в тёмный переулок, и глаза его горят тем самым светом, который Сонхва почти забыл. Вот они целуются, прислонившись к холодной стене, и Хонджун шепчет комплименты, от которых внутри всё тает. А вот они просто идут по улице, держась за руки, и Хонджун то и дело поворачивается, чтобы поймать его взгляд и улыбнуться. Просто улыбнуться — без причины, без повода, просто потому что они вместе. Сонхва затянулся ещё раз, глядя, как дым тает в ночном небе. Как же давно этого не было, — подумал он. — Как же давно мы не были просто... счастливы. Он вспомнил, как ел ттокпокки и смотрел на Хонджуна, который довольно жмурился, обжигаясь острым соусом. Как в какой-то момент Хонджун потянулся и вытер ему салфеткой щёку — хотя у Сонхва там ничего не было, просто захотел прикоснуться. Как они смеялись над глупым фильмом в кинотеатре и украдкой целовались на последнем ряду. Всё это было так обычно, так по-человечески просто. И одновременно — так невероятно, так невозможно ценно. Сонхва перевёл взгляд на огни города, прищурился. Завтра, — подумал он. — Завтра я встану пораньше и приготовлю настоящий корейский завтрак. Не эти их тосты с яйцом, а суп, который он любит. С кимчи, с тофу, с яйцом пашот. Он же соскучился по домашней еде. Мысли текли медленно, тягуче, как мёд. Сонхва позволял им течь, не цепляясь, не анализируя. Потом можно сходить в тот магазин корейских продуктов, который мы нашли в прошлый раз. Купить настоящей пасты для ттокпокки, может быть, даже пулькоги сделать. Он любит пулькоги. И рисовые пирожные на десерт. Он почти улыбнулся, представляя лицо Хонджуна, когда тот проснётся от запаха знакомой еды. А потом... потом можно просто лежать на диване и смотреть дурацкие шоу. Обниматься. Целоваться. Никуда не спешить. Ничего не бояться. Сонхва затушил сигарету, положил окурок в маленькую банку, которую они приспособили под пепельницу. Он смотрел на город и думал о том, как хочется, чтобы этот день не кончался. Чтобы завтра было так же. Чтобы послезавтра. Чтобы всегда. Пусть это будет не передышка, — подумал он. — Пусть это будет начало. Где-то глубоко внутри, в самом тёмном уголке сознания, шевельнулся страх. Тот самый, который напоминал: так уже было. Не раз. И каждый раз за светлой полосой следовала тёмная, ещё страшнее, ещё больнее. Сонхва отогнал этот страх. Не сейчас. Не сегодня. Сегодня он позволит себе верить. Он представил завтрашнее утро. Проснётся раньше парня, тихо выскользнет в коридор, загремит посудой. А Хонджун выйдет заспанный, взлохмаченный, и уткнётся носом ему в шею, обнимая со спины. — Чем это так вкусно пахнет? — спросит он хриплым со сна голосом. — Садись есть, — ответит Сонхва. — Остынет. И они будут сидеть за маленьким кухонным столом, есть суп, смотреть на серое нью-йоркское утро за окном и молчать. Потому что слова будут не нужны. Сонхва улыбнулся своим мыслям. Глупым, наивным, почти детским, но такими тёплыми. Он постоял на балконе ещё немного, вдыхая холодный воздух, слушая гул города. Потом развернулся и тихо вошёл в квартиру. В спальне было темно и тепло. Хонджун спал, раскинувшись на кровати, подмял под себя подушку и тихо посапывал. Пак лёг рядом, осторожно придвинулся, обнял его со спины, прижался грудью к тёплой спине. Ким во сне вздохнул, потянулся к нему, нащупал руку, переплёл пальцы. — Ммм, — промычал он довольно. — Ты где был? — Курил, — прошептал Сонхва в его затылок. — Спи. — Не уходи. — Не уйду. Хонджун снова провалился в сон, а Сонхва остался лежать с открытыми глазами, глядя в тёмный потолок и слушая его дыхание. Завтра я приготовлю суп, — подумал он. — А потом... потом будь что будет. Он закрыл глаза и провалился в сон.