память о вчерашнем счастье (ver. 2)

Та ночь на балконе стала поворотной. После неё всё изменилось. Сонхва не сразу поверил. Первые дни он просыпался с замиранием сердца, ожидая подвоха. Ждал, что Хонджун сорвётся, закричит, разобьёт что-нибудь. Но дни проходили, и ничего не случалось. Тот просыпался с улыбкой. Сам готовил кофе — впервые за долгое время. Сонхва выходил на кухню и заставал его стоящим у плиты, взлохмаченного, сонного, но улыбающегося. — Садись, — говорил Хонджун. — Я сам. И он садился. Смотрел, как парень возится с туркой, как проливает воду мимо чашки, как довольно улыбается своим маленьким победам. И внутри что-то оттаивало. Медленно, по миллиметру. Он напевал что-то под нос. Старые мелодии, новые мотивы, просто случайные ноты, которые приходили в голову. Сонхва ловил себя на том, что прислушивается, ловит эти обрывки, как давно забытые сны. А потом Хонджун снова начал подходить к роялю. Сначала робко. Просто садился, проводил пальцами по клавишам, не нажимая. Касался, будто проверял, не разучился ли. Потом всё смелее — брал аккорды, проигрывал гаммы, искал что-то. Сонхва не мешал. Просто слушал из другой комнаты, замирая при каждой ноте. А однажды утром он проснулся от знакомой мелодии. Он узнал её с первых нот, хотя не слышал уже много месяцев. Их первая песня. Та, которую Хонджун написал, когда они только начинали. Когда ещё не было славы, не было страха, не было этого безумия. Были только они двое и музыка. Сонхва лежал в кровати, слушал и не верил своим ушам. Музыка лилась из гостиной — чистая, грустная, красивая. Она заполняла пустоту, проникала в каждую щель, в каждую клетку. И внутри, там, где давно уже ничего не было, вдруг что-то дрогнуло. Сердце забилось быстрее. Он боялся дышать, боялся пошевелиться, боялся, что это сон. Что он сейчас откроет глаза и снова окажется в той реальности, где Хонджун лежит на полу, а рядом валяется пустой пакет. Но мелодия не исчезала. Она становилась громче, увереннее, живее. Сонхва встал. Ноги сами понесли его в гостиную. Он шёл босиком по холодному полу, чувствуя каждый миллиметр, каждую трещинку, каждую ноту, которая проходила сквозь него. Хонджун сидел за роялем. В одних пижамных штанах, взлохмаченный после сна, с растрёпанными волосами, падающими на глаза. Пальцы его летали по клавишам с такой лёгкостью, с такой свободой, будто не было этих месяцев молчания. Глаза были закрыты, лицо спокойное, почти счастливое. Сонхва остановился в дверях, боясь спугнуть. Мелодия лилась, растекалась по комнате, обволакивала, грела. Она была такой родной, такой знакомой, что у него защипало в глазах. Хонджун допел. Пальцы замерли над клавишами. Тишина повисла в комнате — не пустая, не давящая, а наполненная чем-то светлым. Он открыл глаза, повернулся, увидел Сонхва и улыбнулся. — Доброе утро, — сказал он просто. Голос его был хриплым со сна, но таким живым, что у Сонхва перехватило дыхание. — Доброе, — ответил он. Голос дрогнул, но он не стеснялся. Они смотрели друг на друга. Секунду. Две. Вечность. И в этот момент Сонхва понял: всё будет хорошо.

***

Следующие дни текли как мёд. Они гуляли по городу, держась за руки, и Сонхва ловил на себе случайные, скользящие взгляды прохожих. Два азиата в Нью-Йорке, два влюблённых идиота, которые не могли надышаться друг другом. Хонджун тащил его во все туристические места, куда раньше они боялись соваться. Таймс-сквер, Центральный парк, Бруклинский мост. Они фотографировались на телефон, ели хот-доги с тележек, целовались на скамейках, как подростки. — Смотри, — говорил Хонджун, показывая на небоскрёбы. — Мы в Нью-Йорке и мы наконец свободны. — Это точно, — соглашался Сонхва. Он и правда чувствовал свободу. Впервые за долгие годы. Не только от графиков, съёмок, фанатов, запретов. От страха. От постоянного ожидания срыва. От этого липкого чувства, что всё вот-вот рухнет. Оно не рухнуло. День проходил за днём, и Хонджун был прежним. Тем самым, из трейни-дома. Весёлым, безумным, нежным, живым. Сонхва ловил себя на том, что улыбается без причины. Что напевает, готовя завтрак. Что смотрит на спящего парня по утрам и чувствует, как сердце распирает от счастья. — Ты сегодня сияешь, — сказал как-то Хонджун, глядя на него за утренним кофе. — Правда? — Правда, как самая яркая звёздочка. Сонхва замер, чашка застыла в руках, не донесённая до губ. «Звёздочка» — это слово он не слышал с Кореи. С тех самых пор, когда они ещё прятались по съёмным квартирам, боясь каждого шороха, но просыпались в обнимку и Хонджун шептал ему на ухо: «Моя маленькая звёздочка». Тогда любовь ещё не была болезнью. — Ты помнишь? — выдохнул Сонхва. Голос дрогнул. — Я помню всё, — улыбнулся Хонджун. — Каждое утро, когда ты просыпался и улыбался мне сквозь сон. Каждую ночь, когда я смотрел на тебя и думал: «Как же мне повезло». Ты всегда был моей звёздочкой, даже когда я забывал об этом. Сонхва отвернулся к окну, делая вид, что рассматривает серое нью-йоркское небо, но Хонджун мягко перехватил его лицо ладонями, развернул к себе. — Не прячься, — прошептал он. — Я сделаю всё, чтобы ты сиял ещё ярче, чтобы ты ослеплял всех своим счастьем. Слёзы защипали глаза. Сонхва хотел снова отвернуться, но Хонджун держал крепко, смотрел с такой нежностью, что внутри таял даже тот лёд, что копился годами. — Я буду хорошим, — сказал Хонджун. — Обещаю. Ради тебя. Чтобы ты светился, чтобы весь мир видел, какая ты у меня звезда. Он поцеловал егов уголок губ, смахнув большим пальцем непрошеную слезу. Сонхва улыбнулся сквозь слёзы, прижался лбом к его лбу. — Ты уже хороший, — ответил он. — Ты есть и этого достаточно.

***

Они ходили в корейский ресторан уже три раза. Хозяин, пожилой мужчина из Пусана, узнавал их, тепло улыбался, каждый раз подкладывал добавку, приговаривая что-то про молодых людей, которые так соскучились по домашней еде. Они ели ттокпокки — острые, обжигающие рисовые палочки, от которых слёзы наворачивались на глаза, запивали всё соджу и чувствовали себя почти как дома. В этот вечер Хонджун был особенно расслаблен. Сидел напротив, подперев щёку рукой, смотрел, как Сонхва управляется с палочками, и улыбался. Просто улыбался без причины, просто потому что рядом. — Знаешь, — сказал он, жуя рёбрышко, — я тут подумал. Сонхва поднял глаза. Что-то в голосе Хонджуна заставило его отложить палочки. — О чём? — Может, нам стоит переехать в Корейский квартал? — Хонджун говорил буднично, но в глазах его плясали искорки. — Ну, не прямо сейчас, но вообще. Там больше наших, еда рядом, атмосфера... Представляешь: можно будет ходить сюда хоть каждый день. Он обвёл рукой ресторанчик, залитый тёплым светом, где пахло кунжутным маслом и чесноком, где за соседними столиками сидели такие же корейцы, громко разговаривали, смеялись, спорили. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. Такое редкое теперь, почти забытое. — Ты серьёзно? — спросил он. — А что? — Хонджун пожал плечами, но глаза его светились. — Мы же не привязаны к этой квартире. Купили — ну и ладно, можно продать. Или сдавать. А здесь... — он оглянулся вокруг, потом снова посмотрел на Сонхва. — Здесь жизнь. Люди, еда и ты. Последние слова он добавил тише, но Сонхва услышал. — Ты хочешь уехать из нашей квартиры? — переспросил он, просто чтобы продлить этот момент. — Я хочу жить, — ответил Хонджун просто. — А в той квартире мы только выживали. Я не хочу просыпаться и видеть тот пол. Он замолчал, поковырял палочкой в тарелке, собираясь с мыслями, потом поднял глаза и в них было столько искренности, что у Сонхва перехватило дыхание. — Я не хочу просыпаться и вспоминать, как лежал на том полу, — тихо сказал Хонджун. — Как ты сидел рядом, пока меня рвало. Как я... как я ударил тебя. Это всё там, в этих стенах. Каждый угол, каждая стена — всё кричит о том, какие мы были сломанные. А здесь... — он обвёл рукой пространство между ними, маленький столик, их руки, лежащие рядом. — Здесь хорошо.. Здесь только мы. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как внутри, в самой глубокой пустоте, загорается что-то тёплое. Маленький огонёк, почти незаметный. — Хорошо, — сказал он. Голос дрогнул. — Давай подумаем. Хонджун просиял. — Правда? — Правда. Ким потянулся через стол, взял его за руку, переплетая пальцы. — Я люблю тебя, — сказал он. Сонхва улыбнулся. Той самой улыбкой, которую Хонджун так любил — мягкой, чуть стеснительной, но настоящей. — И я тебя. Они чокнулись стаканчиками с соджу. Звон стекла прозвучал как тост за будущее. За новую жизнь. — За нас, — сказал Хонджун. — За нас, — эхом отозвался Пак. Они выпили, и Хонджун тут же потянулся за добавкой, подмигнул, улыбнулся. Сонхва смотрел на него и ловил этот свет в глазах парня — настоящий, не временный. Хозяин ресторана принёс им ещё порцию ттокпокки — бесплатно, просто так, с улыбкой сказал, что молодые люди должны хорошо питаться. Хонджун рассмеялся, поблагодарил, тут же впился зубами в рисовый шарик и замычал от удовольствия. — Обожгёшься, — сказал Сонхва. — Уже, — ответил Ким с набитым ртом. — Но оно того стоит. Сонхва покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. Они просидели в ресторане до закрытия. Говорили о всякой ерунде — о том, какую мебель можно купить в новую квартиру, если они решат переехать, о том, что надо бы научиться готовить пулькоги самим, о том, что неплохо бы завести кота. Просто говорили. Смеялись. Смотрели друг на друга. И в этих взглядах было столько любви, что, казалось, весь ресторан светился чуть ярче. Когда вышли на улицу, Нью-Йорк встретил их прохладой и огнями. Хонджун взял его за руку, переплёл пальцы. — Спасибо, — сказал он тихо. — За что? — За всё. Сонхва остановился, повернулся к нему. Посмотрел в глаза долго, пристально. — Ты мой человек, — ответил он. — Я всегда буду верить, пока ты даёшь мне эту возможность. Хонджун улыбнулся, потянулся и поцеловал его. Прямо посреди улицы, не боясь, что кто-то увидит. Так нежно, бережно, вкладывая в этот поцелуй всю свою благодарность. Горел Нью-Йорк. Спешили люди. Где-то сигналили машины, где-то смеялись прохожие, а они стояли посреди всего этого и целовались. И это было счастье.

***

В тот вечер они вернулись домой немного пьяные, счастливые, уставшие. Хонджун всю дорогу в такси держал Сонхва за руку, переплетал их пальцы, гладил большим пальцем костяшки и что-то тихо напевал себе под нос. Какую-то старую мелодию, знакомую и родную. Сонхва смотрел в окно на проплывающие огни Нью-Йорка, чувствовал тепло его ладони и думал о том, что это, наверное, самый счастливый момент в его жизни. Простой. Тихий. В лифте Хонджун прижал его к стенке. Резко, но мягко, будто боялся сделать больно даже в этом порыве. Заглянул в глаза, провёл пальцем по скуле, по линии челюсти, остановился на губах. — Можно? — спросил он. Пак кивнул. Поцелуй был долгим, глубоким, с привкусом рисового вина. Хонджун целовал его так, будто хотел запомнить этот момент навсегда — каждое движение губ, каждое дыхание, каждую секунду. — Я так счастлив, — прошептал он, отрываясь на миллиметр. Глаза его блестели от света, который был внутри. — Ты даже не представляешь. — Представляю, — ответил Сонхва. Голос дрогнул. — Я тоже.

***

Ночью они занимались любовью. Медленно, нежно. Хонджун раздевал его долго, словно распаковывал самый дорогой подарок в своей жизни. Касался губами ключиц, шеи, плеч, спускаясь всё ниже. Оставлял дорожки из поцелуев на груди, на животе, на внутренней стороне бёдер. Шептал такие искренние комплименты, что у Сонхва перехватывало дыхание. — Ты такой красивый, — выдыхал он в кожу. — Самый красивый. Ты знаешь это? Пак гладил его по голове, запускал пальцы в волосы, чувствовал, как каждое прикосновение отзывается дрожью во всём теле. Хонджун не торопился. Он словно заново знакомился с его телом — проводил кончиками пальцев по рёбрам, заставляя Сонхва вздрагивать и выгибаться навстречу. Опускался ниже, касался губами сосков сначала осторожно, почти невесомо, потом смелее, обводя языком, пока Сонхва не начинал тихо постанывать, вплетая пальцы в его волосы. Он целовал каждый сантиметр — ложбинку между ключицами, рёбра, выступающие косточки таза. Сонхва чувствовал, как под этими поцелуями тает всё напряжение последних недель. — Я люблю тебя, — шептал Хонджун в его кожу. — Каждую клеточку твоего тела. Сонхва тянулся к нему, гладил по спине, чувствуя, как под ладонью перекатываются мышцы, как дрожит его тело от сдерживаемого желания. Но Ким не спешил, он продолжал исследовать, целовать, ласкать, доводя до грани и отступая, чтобы начать снова. Когда он наконец вошёл в него — медленно, осторожно, — Сонхва закрыл глаза и позволил себе просто быть. Хонджун замер на мгновение, давая им обоим привыкнуть к этому такому правильному, такому долгожданному ощущению. А затем начал двигаться плавно, почти невесомо. Пак потянулся к его губам. Поцелуй родился сам — тихий, тягучий, полный всего того, что они не могли сказать словами. Он гладил его по щекам, проводил большими пальцами по скулам, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь. Хонджун целовал его бережно, осторожно, будто боялся разбить эту хрупкую тишину между ними. Сонхва стонал ему в губы — тихо, сдавленно, срывающимся шёпотом. Каждое движение Хонджуна отзывалось внутри сладкой дрожью, заставляя выгибаться, прижиматься ближе, искать ещё. Хонджун отстранился от его губ, чтобы проложить дорожку из поцелуев по подбородку, по шее. Когда его губы коснулись того места, где бился пульс, Сонхва запрокинул голову, вцепился пальцами в простыни, тихо застонав. Ким придерживал его за талию, чувствуя, как под ладонью перекатываются мышцы, как вздрагивает тело в такт движениям. Он провёл ладонью по бедру Сонхва — медленно, нежно, изучая каждый миллиметр кожи. Поднялся выше, к талии, к рёбрам, оглаживая каждый изгиб. Сонхва выдыхал прерывисто, плавясь под этими прикосновениями. Рука Хонджуна скользнула выше — по руке, от локтя до самой ладони, невесомо, едва касаясь. А затем переплёл их пальцы, сжимая ладонь Сонхва в своей. Пак сжал его руку в ответ, поглаживая большим пальцем костяшки — так нежно, так трепетно, что у Хонджуна перехватило дыхание. — Зайчонок, — выдохнул он, утыкаясь носом ему в висок. — Мой зайчонок. Сонхва замер. Это слово он тоже не слышал с Кореи. С тех самых времён, когда они ещё прятались по съёмным квартирам, боясь, что кто-то узнает. — Ты помнишь? — прошептал он. — Я всё помню, — ответил Хонджун, целуя его в висок. — Ты же знаешь. Он двигался медленно, нежно, глядя в глаза не отрываясь. В этом взгляде не было безумия, не было собственнической одержимости — только любовь. Чистая, без примесей. — Ты мой, — шептал Хонджун, двигаясь медленно, плавно, в такт их дыханию. — Только мой. — Твой, — отвечал Сонхва. — Навсегда. Они двигались в унисон, как одно целое. Спокойно, без лишней спешки. Просто были друг в друге, друг для друга, друг с другом. Сонхва чувствовал каждую клеточку своего тела, каждое прикосновение. Чувствовал, как внутри разливается наполняющее тепло. Когда он кончил — с тихим стоном, выгибаясь навстречу, сжимая пальцы Хонджуна в своей ладони, — парень смотрел только в его лицо. Ловил каждую эмоцию, каждую секунду. А следом, через несколько глубоких толчков, кончил и Хонджун — тихо рыча, сильнее сжав бёдра Сонхва и уткнувшись лицом ему в плечо. Они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота, тяжело дыша. Хонджун уткнулся лицом в изгиб его шеи, гладил по груди, по животу, по бедру. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Так сильно, что иногда мне кажется, что я этого не заслуживаю. — Не говори так, — ответил Сонхва, гладя его по голове. — Ты заслуживаешь всего. — А ты? — А я заслуживаю тебя. Хонджун поднял голову, посмотрел на него. Глаза его блестели в темноте. — Мы справимся? — спросил он. — Мы уже справляемся, — ответил Сонхва. — Прямо сейчас. Ким улыбнулся, поцеловал его в ключицу и снова уткнулся носом в плечо. Они лежали так долго. Слушали, как за окном гудит Нью-Йорк — где-то далеко сигналили машины, где-то смеялись люди, где-то играла музыка. Город жил своей жизнью, равнодушный и прекрасный. Слушали, как бьются их сердца — сначала быстро, потом всё ровнее, всё спокойнее, сливаясь в один ритм. Хонджун водил пальцем по его груди, чертил невидимые узоры, касался шрамов, которые остались от прошлых времён. Там, где когда-то были раны, теперь была просто кожа. — Знаешь, о чём я мечтаю? — спросил Хонджун. Голос его был тихим, сонным, но в нём не было той усталости, к которой Пак привык. Было что-то другое. Светлое. — О чём? — Сонхва повернул голову, чтобы видеть его лицо в темноте. — Чтобы мы состарились вместе, — сказал Хонджун. Глаза его блестели — в них отражались огни города за окном. — Чтобы у нас был дом с садом. Не большой, знаешь, такой... уютный. Чтобы по утрам я просыпался и видел твоё лицо. Чтобы мы ругались из-за того, кто будет мыть посуду. Чтобы ты ворчал, что я разбрасываю носки, а я делал вид, что не слышу. Чтобы всё было... обычно. Он замолчал, будто сам не верил, что говорит это вслух. Сонхва смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. — Обычно — это хорошо, — ответил он. — Обычно — это мечта, — поправил Хонджун. — После всего, что было. Обычная жизнь — это, оказывается, самое большое счастье. Он приподнялся на локте, посмотрел на Сонхва сверху вниз. Убрал прядь волос с его лба, заправил за ухо. Коснулся губами виска — невесомо, аккуратно. — У нас будет обычно, — сказал Сонхва. Твёрдо. Как обещание. — Обещаешь? — Обещаю. Хонджун улыбнулся. Той самой улыбкой — мягкой, тёплой, настоящей. Поцеловал его в ключицу, туда, где бился пульс. — Я люблю тебя, — прошептал он. Слова упали в тишину и остались там, согревая воздух вокруг. — И я тебя люблю, — ответил Сонхва. Они могли бы уснуть после этих слов. Могли бы просто закрыть глаза и провалиться в сон, счастливые и уставшие. Но вместо этого Хонджун снова потянулся к его губам. Поцелуй родился где-то на границе сна и яви — медленный, тягучий, будто они пробовали друг друга на вкус впервые. Губы Хонджуна скользили по его губам — сначала легко, почти невесомо, потом глубже, настойчивее, но без той животной спешки, что была раньше. Сонхва отвечал. Перебирал пряди его волос, проводил ладонями по шее, по плечам, чувствуя, как под пальцами дрожит каждая мышца, как часто бьётся пульс — там, под кожей, горячей и влажной. Медленно, ровно, но с каждой секундой всё быстрее, всё жаднее. Хонджун оторвался от его губ, чтобы проложить дорожку из поцелуев вниз — по подбородку, по шее, по ключицам. Там, где губы касались кожи, оставалось тепло, расходилось кругами по всему телу, заставляя Сонхва выдыхать тихо, приглушённо, почти неслышно. Хонджун задержался на ямочке у основания шеи — лизнул, прикусил, и Пак выгнулся, глухой стон сорвался с губ. — Я хочу тебя, — выдохнул он между поцелуями. — Не так, как тогда. Хонджун прижимался губами к его груди — медленно, благоговейно, будто каждая клеточка этого тела была священна. Останавливался там, где билось сердце, прижимался щекой, слушал его ритм. Сонхва провёл рукой по его спине, притягивая ближе. Кожа к коже, сердце к сердцу. — Я твой, — ответил он. — Весь. Хонджун поднял голову, встретился с ним взглядом. В темноте спальни, подсвеченной только огнями города, лицо Сонхва казалось выточенным из света — прекрасным, нереальным, бесконечно родным. — Тогда покажи мне, — прошептал Хонджун, укладываясь на спину и увлекая Сонхва за собой. — Я хочу видеть тебя. Хочу смотреть, как ты двигаешься. Сонхва оказался сверху — колени по бокам его бёдер, ладони на груди. В этом положении Хонджун мог видеть его всего — разгорячённого, с мокрыми от пота висками, с глазами, в которых плескалась такая нежность, что у него перехватывало дыхание. Он вошёл в него медленно — Сонхва сам опустился, принимая, заполняя себя до краёв. Выдохнул длинно, шумно, запрокидывая голову. Хонджун смотрел на него не отрываясь — на линию шеи, на кадык, дёрнувшийся от тихого стона, на грудь, вздымающуюся в такт дыханию. — Ты даже не представляешь, — прошептал Хонджун, и голос его дрожал от благоговения. — Как будто я держу в руках всё самое прекрасное, что есть в этом мире. Сонхва начал двигаться. Медленно, плавно, скользя бёдрами вперёд-назад, как волна, что накатывает на берег и отступает, чтобы накатить снова. Каждое движение отзывалось внутри сладкой дрожью, и когда головка касалась самого чувствительного места, Сонхва вздрагивал всем телом, тихий стон срывался с губ, и он на секунду замирал, чтобы перевести дыхание и начать снова. Хонджун смотрел на него снизу вверх и не верил, что это реальность. Что этот человек — здесь, с ним, двигается на нём с такой доверительностью, с такой любовью. Что в его глазах — не боль, не пустота, а свет. Настоящий, тёплый свет. Руки Хонджуна скользили по его бёдрам, придерживая, направляя, помогая найти тот самый ритм, который приносил наибольшее наслаждение. Он оглаживал кожу большими пальцами, чувствуя, как под ними перекатываются мышцы, как дрожит тело в такт движениям. Смотрел, как Сонхва прикусывает губу, стараясь сдерживать стоны, и улыбался — нежно, любяще, восхищённо. — Не надо, — выдохнул Хонджун. — Не молчи. Я хочу слышать тебя. Пак застонал — тихо, протяжно, запрокинув голову назад. Движения стали чуть быстрее, чуть смелее, но всё такие же плавные, такие же текучие. Он опирался ладонями о грудь Хонджуна, задавая ритм, который чувствовал сам, — глубокий, ровный, наполняющий. Хонджун не мог отвести взгляд. Смотрел на его лицо — прекрасное, искажённое наслаждением, на влажную кожу, на губы, приоткрытые в тихом стоне. Смотрел и думал, что никогда в жизни не видел ничего красивее. — Ты моя звёздочка, — прошептал он, проводя пальцами по его бедру, по колену, по икре. — Самая яркая. Ты даже не представляешь, как ты светишься. Для меня. Только для меня. Сонхва наклонился, потянулся к его губам. Поцелуй возник между ними сам собой — мягкий, неторопливый, будто они пробовали друг друга на вкус впервые, хотя знали уже тысячу лет. Губы двигались медленно, почти лениво, но в этом не было усталости — только глубокая, спокойная нежность. Сонхва касался его лица кончиками пальцев, водил подушечками по скулам, по линии челюсти, по вискам, словно пытался запомнить каждую черту на ощупь. Хонджун отвечал, целовал его бережно, осторожно, будто боялся разбить эту хрупкую тишину между ними. В темноте спальни, подсвеченной только огнями города, их глаза встретились. И в этом взгляде не было нужды в словах. — Я люблю тебя, — выдохнул Сонхва ему в губы. — И я тебя люблю, — ответил Хонджун. — Зайчонок. Время остановилось. Был только этот ритм — их дыхание, их движения, их общее сердцебиение. Каждое касание отзывалось где-то глубоко, стирая границы между телами, между прошлым и будущим. Когда волна накрыла их почти одновременно, Сонхва выгнулся, запрокидывая голову, сжимая пальцы на груди Хонджуна. Хонджун смотрел только в его лицо — ловил каждую эмоцию, каждую секунду, каждую дрожь ресниц. И чувствовал, как сердце разрывается от счастья. Внутри него самого всё сжалось в тугой узел, а потом взорвалось миллионом искр — жарких, слепящих, разбегающихся по каждой клетке тела. Он зажмурился на секунду, выгибаясь навстречу, чувствуя, как пульсация отдаётся где-то глубоко, горячо, невыносимо сладко. А когда открыл глаза — первое, что увидел, было лицо Сонхва. Запрокинутое, прекрасное, с приоткрытыми губами и мокрыми от слёз или пота ресницами. Они кончили почти одновременно — выдыхая друг в друга, сжимаясь в этом последнем, общем спазме, после которого не осталось ни мыслей, ни слов, только дрожь и тишина. Обессиленный, Сонхва опустился на грудь парня, уткнулся носом в изгиб его шеи. Хонджун дышал тяжело, но ровно — где-то над ухом, горячо, прерывисто. Пак чувствовал, как губы любимого беззвучно шевелятся, касаясь его виска, повторяя его имя снова и снова. Хонджун целовал его в ключицу. Потом ещё раз. Ещё. Целовал плечи, шею, щёки, лоб — медленно, бережно, не пропуская ни сантиметра. Будто хотел запомнить каждую клеточку его кожи на вкус. — Спи, — прошептал Сонхва. — Ты устал. — Боюсь, что это сон, — ответил Хонджун. — Что я проснусь, и ничего этого не будет. — Будет. — Обещаешь? — Обещаю. Хонджун вздохнул, прижался крепче и закрыл глаза. Через минуту его дыхание стало ровным, глубоким — он провалился в сон. Спокойный, без кошмаров, без вздрагиваний. Сонхва лежал, слушая это дыхание, чувствуя тепло его тела рядом, и думал о том, что это, наверное, самый счастливый момент в его жизни. Не тот, где были стадионы и овации. Не тот, где они покупали эту квартиру и строили планы. А этот — простой, тихий, обычный. Где они просто лежат вдвоём, и Хонджун дышит ему в плечо, и за окном шумит город, и завтра будет новый день. Думал о том, что всё, через что они прошли, было не зря. Каждый удар, каждая слеза, каждая передозировка — всё это привело их сюда. В эту точку. В этот момент. Думал о том, что они справились. Что теперь будет только лучше. Что этот свет в глазах Хонджуна — не временный. Что они смогут. Он поцеловал его в макушку, прижал к себе крепче, закрыл глаза. И позволил себе поверить. Он не знал, что это был пик.

***

Всё рухнуло на восьмой день. Сонхва проснулся утром один. Это было странно — Хонджун всегда спал до последнего, выползал из кровати только когда парень уже заканчивал готовить завтрак. Но в последние дни он просыпался раньше, а потом снова ложился, делая вид, что спал всю ночь. Пак замечал это по смятым простыням, по теням под глазами, по лёгкой дрожи в пальцах, которую Хонджун пытался скрыть. Но не спрашивал, боялся спугнуть ту хрупкую нормальность, что выстроилась между ними. Он прислушался. Тишина. — Хонджун? — позвал он. Никто не ответил. Сонхва встал, накинул халат, вышел в коридор. В гостиной было пусто. На кухне тоже. Рояль молчал. Он нашёл его на балконе. Хонджун стоял, опершись на перила, и смотрел вниз. Плечи его были напряжены, пальцы сжимали металл так, что костяшки побелели. — Ты чего не спишь? — спросил Сонхва, выходя на балкон. Хонджун не ответил. Сонхва подошёл ближе, встал рядом. И замер. Хонджун не ответил. Пак подошёл ближе, встал рядом. Заметил пустую бутылку из-под виски, валяющуюся в углу. И маленький пакетик. Пустой. Сердце упало куда-то вниз, в пропасть, и там застряло, не желая биться дальше. — Хонджун, — позвал он тихо. — Посмотри на меня. Хонджун медленно повернул голову. Глаза его были безумными. Зрачки расширены так, что радужка почти исчезла, лицо бледное, губы искусанные в кровь. Но под этой бледностью, под этой безумной маской Сонхва видел другое — синяки под глазами, запавшие щёки, дрожь в пальцах. Те самые признаки, которые он игнорировал последние дни. — Это ты виноват, — сказал Хонджун. Голос был ровным, пугающе спокойным. — Что? — Ты. Во всём виноват ты. Сонхва замер. Внутри что-то оборвалось. — Мы уехали из Кореи из-за тебя, — продолжал Хонджун, и голос его становился всё громче, всё увереннее. — Ты хотел спрятаться. Ты боялся, что нас раскроют. А мне было плевать! Мне было плевать на всё, только бы ты был рядом! А ты... — Хонджун, это же мы вместе решили... — Не перебивай! Голос сорвался на крик. Хонджун вцепился в его плечи, развернул к себе, заглянул в глаза. Пальцы впивались в кожу, оставляя синяки. — Я здесь один! — заорал он. — Я один, понимаешь? У меня никого нет, кроме тебя! А ты... ты только делаешь вид, что любишь меня! На самом деле ты меня жалеешь! Ты терпишь меня, потому что боишься, что без тебя я сдохну! — Это не так... — Это так! Я знаю, что это так! Ты смотришь на меня и видишь только проблему! Наркомана, психопата, обузу! Ты не любишь меня, ты просто привык! Сонхва чувствовал, как руки Хонджуна сжимают его плечи всё сильнее, до боли, до хруста. Но он не сопротивлялся. Не мог. Внутри всё замерло. — Отпусти, — попросил он тихо. — Не отпущу! — Хонджун истерично засмеялся. — Не отпущу, потому что ты единственное, что у меня есть! Ты не уйдёшь! Ты никуда не денешься! Он обнял его. Резко, сильно, прижался всем телом. Руки сомкнулись на спине — сначала нежно, как обычно, а потом всё сильнее, сильнее, пока не стало трудно дышать. — Дыши, — шептал он. — Дыши со мной. Ты чувствуешь? Мы одно целое. Ты не можешь без меня. Я не могу без тебя. Сонхва пытался вырваться, но хватка была мёртвой. Руки Хонджуна сжимались, как удавка, и с каждым вздохом становилось всё труднее дышать. Воздух застревал в горле, лёгкие горели. — Отпусти, — прохрипел он. — Пожалуйста. — Не-а, — Хонджун отстранился, посмотрел в глаза и жутко улыбнулся. — Ты никуда не уйдёшь. Я тебя не отпущу. Он разжал руки, отступил на шаг. Развернулся и ушёл в квартиру, оставив за собой тяжёлую, давящую тишину. Сонхва остался на балконе один. Он стоял, глядя на пустой пакетик, на бутылку, на утренний Нью-Йорк внизу. Город просыпался, зажигал огни, начинал новый день, такой же равнодушный, как и все предыдущие. И чувствовал, как внутри замерзает всё. То самое тепло, которое копилось неделю, исчезало, утекало сквозь пальцы. Каждый день, каждую минуту этих восьми дней он позволял себе верить. Позволял себе думать, что они справляются. Что этот свет в глазах Хонджуна — настоящий. Что всё будет хорошо. А теперь всё рухнуло. Сонхва закрыл глаза. В груди разрасталась пустота — та самая, которая приходит, когда надежда умирает. Он не заметил, как парень вернулся. Услышал только шаги — тяжёлые, неровные. Открыл глаза и увидел его в дверях балкона. Хонджун смотрел на него и в этом взгляде была только растерянность. — Ты плачешь, — сказал Хонджун. Голос его дрогнул. Сонхва провёл рукой по лицу. Щёки были мокрыми. Он и не заметил, когда начал плакать. Слёзы текли сами, и он не мог их остановить. — Да, — ответил он. И тогда Хонджуна прорвало. Он шагнул вперёд, схватил Сонхва за плечи — снова, будто пытался удержаться. Смотрел в его лицо, на слёзы, на искусанные губы, на пустые глаза. И в его собственных глазах что-то менялось. Безумие отступало, уступая место ужасу. — Ты плачешь, — повторил он, будто не верил. — Ты... ты никогда не плачешь. Ты всегда... всегда держишься. Сонхва не ответил. Просто стоял и смотрел на него. Слёзы текли по щекам, капали на халат, на пол. — Я не виноват, — забормотал Хонджун. — Это не я... это... это оно. Это оно во мне. Я не хотел... я не хотел тебя обидеть. Я просто... я не мог больше. Три ночи, Сонхва. Три ночи я лежал рядом и чувствовал, как меня выкручивает. Как кости ломит, как кожу жжёт, как внутри всё переворачивается. Я кусал подушку, чтобы ты не услышал. Я думал, что справлюсь. Думал, что смогу. А потом... Голос его сорвался, превратился в хрип. Он рухнул на колени, прямо перед Сонхва, вцепился в его халат, уткнулся лбом в живот. — А потом я не выдержал. Я нашёл тот пакет. Старый. Я думал, что один раз, только чтобы отпустило. Чтобы снова стать человеком. А потом ещё. И ещё. И я не помню, как оказался здесь. Не помню, что говорил. Не помню, что делал. Он поднял голову. Глаза его были красными, мокрыми. — Что я сказал тебе? Что я наделал? Сонхва смотрел на него сверху вниз. Чувствовал, как слёзы всё текут, и не пытался их остановить. — Ты сказал, что я виноват. Что мы уехали из Кореи из-за меня. Что я жалею тебя. Что я не люблю тебя. Просто привык. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. Хонджун замирал, с каждым словом всё больше. — Ты обнимал меня и душил. Говорил, что я никуда не уйду. Что ты меня не отпустишь. Ким закрыл лицо руками. Плечи его затряслись. — Прости, — выдохнул он. — Прости меня. Я чудовище. Я... я ударил тебя? Я сделал тебе больно? — Ты сжимал так, что трудно было дышать. Синяки останутся. Хонджун застонал. Не то от боли, не то от отвращения к себе. Он сполз ниже, коснулся лбом холодного пола балкона. — Я не хочу быть таким. Я не хочу делать тебе больно. Я хочу... я хочу быть лучше. Для тебя. Ради тебя. Но я не могу. Я слабый. Я сломанный. Я... Сонхва медленно опустился перед ним на колени. Взял его лицо в ладони, заставил поднять голову. — Посмотри на меня. Хонджун посмотрел. В его глазах было столько боли, столько страха, столько отчаяния, что у Сонхва сжалось сердце. — Я устал, — сказал Сонхва тихо. — Я так устал, Джуни. Я устал верить и разочаровываться. Я устал быть сильным за двоих, когда внутри всё рушится. Голос его дрогнул, слёзы снова потекли, но он не остановился. — Я поверил. В эти дни я поверил, что всё будет хорошо. Что ты справишься. Что мы справимся. Я позволил себе расслабиться, поверить в счастье. А ты... ты снова. Ты выбрал это. Ты выбрал наркотики вместо меня. Хонджун замотал головой, пытаясь вырваться, но Сонхва держал крепко. — Нет, нет, не вместо тебя. Я не... я не выбирал. Оно само. Я не хотел. — Ты хотел. Ты всегда хочешь. Потому что легче спрятаться в дозе, чем бороться. Легче сбежать, чем остаться. Хонджун замер. Смотрел на него, не моргая. — Я не знаю, сколько ещё смогу, — прошептал Сонхва. — Я не знаю, сколько во мне осталось сил. Но я хочу, чтобы ты знал: если я уйду, это будет не потому, что я тебя не люблю. А потому, что я люблю тебя. И любовь не должна быть такой. Она не должна убивать. В тишине, повисшей между ними, было слышно только их дыхание и далёкий гул города внизу. Хонджун смотрел на него. На слёзы, текущие по его щекам. На его руки, которые дрожали, но не отпускали. На его глаза — уставшие, опухшие, но такие родные. — Я сделаю, — сказал он вдруг. Голос был тихим, но твёрдым. — Я сделаю это. Для тебя. Для нас. Я пойду в реабилитационный центр. Я лягу на лечение. Я вылечусь. Я обещаю. Сонхва смотрел на него, не веря. — Ты уже столько раз обещал. — Я знаю. И каждый раз нарушал. Но сейчас... сейчас я смотрел на твои слёзы, Сонхва. Я видел, как ты плачешь. Ты никогда не плачешь. Ты всегда держишься. А сейчас... я увидел, что я с тобой делаю. Как убиваю тебя. Каждый день, каждый раз, каждый срыв. И если я не остановлюсь сейчас, ты просто исчезнешь. Не умрёшь — исчезнешь. Станешь пустотой. А я этого не переживу. Он протянул руку, коснулся его щеки. Стёр слезу. — Я люблю тебя, — сказал он. — По-настоящему. Не так, как умею сейчас, когда сломан. А так, как умел раньше. И я хочу снова научиться любить тебя правильно. Если ты дашь мне шанс. Сонхва молчал долго. Смотрел в эти глаза — уже не безумные, не пустые, а полные такой боли, такой надежды, такой любви, что сердце разрывалось. — Один шанс, — сказал он наконец. — Последний. Хонджун кивнул. — Я не подведу. — Не обещай. Просто сделай. Хонджун кивнул снова. Потянулся, обнял его, прижался всем телом. Не душил, не сжимал — просто держал. Как самое дорогое, что у него есть. Сонхва закрыл глаза. Слёзы всё ещё текли, но внутри, сквозь пустоту, прорастало что-то маленькое, хрупкое, почти невесомое. Надежда. Он знал, что она может убить. Но без неё не было жизни.

***

Они вернулись в квартиру, и Хонджун сразу упал на диван. Не то чтобы он хотел лежать — тело требовало движения, энергия всё ещё бурлила в крови, заставляя пальцы отбивать несуществующий ритм по подлокотнику. Но он боялся встать. Боялся, что если начнёт ходить, то не сможет остановиться. Что его снова понесёт, закружит, выбросит туда, где он снова станет не собой. Сонхва сел рядом, но не касался. Сидел и смотрел. Молча. — Я всё ещё под кайфом, — сказал Хонджун в потолок. — Чувствуешь? Я как проволока под напряжением. Если дотронуться — ударит током. — Чувствую, — ответил Сонхва. — Ты боишься меня. — Нет. — Должен. — Не могу. Хонджун повернул голову, посмотрел на него. Сонхва сидел, выпрямив спину, сложив руки на коленях. Лицо было спокойным, но под глазами залегли тени, а губы всё ещё были разбиты. — Я выгляжу как безумец, да? — Ты выглядишь как человек, который только что принял дозу, — ответил Сонхва. — Это пройдёт. — А если не пройдёт? Если я навсегда останусь таким? — Ты не безумный. Ты больной. Это лечится. — Ты правда в это веришь? После всего? — Должен, — Сонхва помолчал. — Иначе мне нечем дышать. Хонджун закрыл глаза. Внутри всё гудело, пульсировало, требовало движения, разговора, действия. Но он лежал неподвижно, сжимая кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. — Найди мне центр, — сказал он, не открывая глаз. — Реабилитационный. Прямо сейчас. Пока я ещё в сознании. Пока не передумал. Сонхва молчал секунду. — Что? — Ты слышал. — Хонджун сел, посмотрел на него. Руки дрожали, голос срывался, но слова были твёрдыми. — Я не знаю, сколько во мне этого решения. Оно как всё остальное — придёт и уйдёт. А я хочу, чтобы оно осталось. Хочу запереть себя там, где не смогу сбежать. Где не смогу сделать тебе больно. Сонхва смотрел на него, не веря. Хонджун видел это неверие и ненавидел себя за него. — Я не шучу, — сказал он. — Я больше не могу смотреть, как ты плачешь. Как сжимаешься, когда я подхожу. Как проверяешь мои карманы, когда думаешь, что я не вижу. Я это вижу, Сонхва. И я больше не хочу быть тем, кто заставляет тебя так жить. Он замолчал, сглотнул. В горле пересохло. — Я не знаю, получится ли. Не знаю, смогу ли. Но я хочу попробовать. По-настоящему. Не на словах. Не на обещаниях. А так, чтобы ты не боялся. Сонхва молчал долго. — Ты уверен? — спросил наконец. — Нет, — честно ответил Хонджун. — Но я хочу быть уверен. Поэтому и прошу: найди мне место. Пока я ещё могу это сказать. Сонхва кивнул. Достал телефон. Он вышел на кухню. Хонджун остался один в гостиной. Смотрел в стену, чувствуя, как тело всё ещё гудит, как пальцы отбивают ритм по колену, как в голове кружатся обрывки мыслей. Из кухни доносился тихий голос Сонхва. Он говорил по-английски, быстро, иногда запинаясь, подбирая слова. Хонджун закрыл глаза и представил, как это будет. Белые стены, расписание, чужие люди, такие же сломанные, как он. Групповые терапии, разговоры о чувствах, которых он боится. Дни без него. Ночи без его дыхания рядом. Страх сжал горло. Паника поднялась из желудка, заливая всё горячей волной. Я не смогу. Я не выдержу без него. Я сорвусь в первый же день. Он встал, подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Снаружи шумел Нью-Йорк — равнодушный, огромный, чужой. И такой же пугающий, как то будущее, которое он сам для себя выбрал. Сонхва вернулся через десять минут. — Есть место, — сказал он. — В Вермонте. Частная клиника, хорошие отзывы. Могут принять послезавтра. Хонджун кивнул, не оборачиваясь. — Послезавтра, — повторил он. — Ты не хочешь посмотреть? Почитать отзывы, сравнить... — Не надо. — Он повернулся. Сонхва стоял в дверях, сжимая телефон. — Если ты выбрал, значит, это лучший вариант. Я доверяю тебе. — Ты уверен? — Нет, — сказал Хонджун. — Поэтому давай сделаем это быстро. Пока я не начал придумывать причины, почему не надо. Сонхва шагнул вперёд, обнял его. Нежно, осторожно, будто боялся разбить. — Спасибо, — прошептал Хонджун ему в плечо. — За то, что веришь. За то, что даёшь шанс. За то, что ты есть. — Я всегда буду верить, — ответил Сонхва. — Пока ты даёшь мне эту возможность.

***

До вечера Хонджун держался. Он помогал Сонхва искать билеты, заполнять анкеты, созваниваться с клиникой. Сидел рядом, смотрел, как его пальцы бегают по клавиатуре, как он что-то записывает в блокнот, как иногда поднимает глаза и улыбается. Но внутри всё бурлило. Энергия, запертая в теле, не находила выхода. Пальцы отбивали ритм по столу, по колену, по подлокотнику. Голова кружилась, мысли скакали с одной на другую. Иногда он ловил себя на том, что смотрит в одну точку, не слыша, что говорит Сонхва. — Ты меня слушаешь? — спросил Сонхва. — Да, — соврал Хонджун. — Я спросил, хочешь ли ты взять с собой книги. — Те, что ты мне дарил. Первые. Сонхва посмотрел на него пристально, но ничего не сказал. К вечеру Хонджун не выдержал. Встал, начал ходить по комнате. Туда-сюда, туда-сюда, считая шаги. — Не могу сидеть, — сказал он, перехватив взгляд Сонхва. — Всё внутри кипит. — Я знаю. — Ты злишься? — Нет, — Сонхва отложил телефон. — Это пройдёт. — А если нет? Если я навсегда останусь таким? Дёрганым, безумным? — Пройдёт. — Сонхва встал, подошёл, взял его за руку. — Ты сможешь. Я в тебя верю. Хонджун сжал его пальцы. Слишком сильно, наверное, но Сонхва не отдёрнул. — Я боюсь, — признался он. — Не того, что не выдержу. А того, что выдержу. Что стану другим. Что ты меня разлюбишь. — Я люблю тебя, — просто сказал Сонхва. — Любого. Но я хочу, чтобы ты был здоров. Не для меня. Для себя. — А если я не знаю, кто я без этого? — Узнаешь. Я помогу. Они стояли, обнявшись, и смотрели, как город зажигает свои огни. Хонджун чувствовал, как внутри всё ещё гудит, как энергия ищет выход, как пальцы сами собой начинают выстукивать ритм по спине Сонхва. Он заставил себя остановиться, сжал их в кулаки. — Что мне делать? Я не могу лежать, не могу сидеть, не могу думать. В голове шум, в теле огонь. Я... — Тогда делай что-нибудь, — сказал Сонхва, поднимая голову. — Что хочешь. Хонджун замер, вглядываясь в его лицо. Сонхва смотрел спокойно, без страха, без осуждения. — Ты уверен? — спросил Хонджун. — Я сейчас не могу контролировать себя. Я не хочу сделать тебе больно. — Я тебе доверяю. Этого оказалось достаточно. Хонджун потянулся к его губам снова, и Сонхва закрыл глаза, чувствуя, как этот поцелуй прожигает его насквозь. Не жадный, не дикий — медленный, почти благоговейный. Губы Хонджуна двигались по его губам осторожно, будто он пробовал на вкус что-то очень дорогое, давно забытое, боясь спугнуть. — Я хочу тебя, — прошептал Хонджун между поцелуями, и голос его дрожал, но не от возбуждения — от того, что он пытался сдержать этот внутренний огонь, что сжигал его изнутри. — Не чтобы забыться. Чтобы чувствовать, что я ещё живой. Сонхва смотрел на него, чувствуя, как внутри поднимается волна — не страха, не привычной уже усталости, а чего-то другого. Того, что он не решался назвать. Он решился, — думал Сонхва, глядя в эти глаза — всё ещё расширенные, всё ещё горящие, но уже не тем безумным огнём. Он сам сказал. Он хочет лечиться. Он хочет стать лучше. Для себя. Для нас. Где-то глубоко в груди разливалось тепло. Такое редкое теперь, почти забытое. Гордость. Он не мог вспомнить, когда в последний раз чувствовал это. Когда Хонджун делал что-то не для того, чтобы заглушить боль, не чтобы убежать, а чтобы остаться. Остаться с ним. — Я здесь, — ответил Сонхва. — Я никуда не уйду. Но внутри уже копилось другое. Тень от прошлого раза, когда Хонджун был под мефедроном, накрыла сознание липкой, холодной волной. Сонхва вспомнил ту ночь — жёсткие руки, пощёчины, чувство, что он просто вещь. Он позволил тогда, потому что так было легче. Но сейчас этот раз будет другим. И он позволил. Позволил, потому что так было легче. Потому что в эти моменты он чувствовал себя нужным. Хотя бы так. Сейчас он тоже был готов позволить. Сонхва смотрел на Хонджуна, чувствуя, как его пальцы скользят по его талии, как дрожат, сжимаются, разжимаются. В глазах Хонджуна всё ещё горел тот внутренний огонь, который требовал выхода. И Сонхва знал, что этот огонь может сжечь его дотла. Как в прошлый раз. Я справлюсь, — подумал он, выдыхая. — Я выдержу. Если ему это нужно. Если это поможет ему продержаться эти последние часы перед тем, как он уедет. Я выдержу. Он чувствовал, как напряжение Хонджуна передаётся ему — в каждом движении, в каждом вздохе, в каждом касании. И готовился. К жёстким рукам, которые будут сжимать его бёдра до синяков. К резким толчкам, от которых будет темнеть в глазах. К поцелуям, которые будут больше похожи на укусы. К тому, что его будут брать снова и снова, пока в Хонджуне не утихнет этот бешеный, наркотический огонь. Он боялся. Не боли — к ней он привык. Не унижения — в этом была своя странная свобода. Он боялся, что Хонджун не сможет остановиться. Что этот раз будет как тот. Что он снова станет просто куклой, с которой можно делать всё, что угодно. И что в глубине души он будет почти рад этому — потому что тогда, хотя бы на несколько часов, он снова почувствует себя нужным. Но сейчас, глядя в глаза Хонджуна, он видел там что-то другое. Не ту животную, собственническую одержимость, что была тогда. Что-то более глубокое. Более хрупкое. Может быть, в этот раз будет по-другому, — подумал Сонхва, и эта мысль была страшнее, чем ожидание боли. Потому что если он снова поверит, а Хонджун снова сорвётся... это убьёт его. Окончательно. Хонджун почувствовал, как под его пальцами напряглись плечи Сонхва. Не оттолкнул, не отстранился — просто замер, будто готовился к чему-то знакомому. К чему-то, что должно было случиться. — Не надо, — прошептал Хонджун, касаясь губами его виска. — Не надо так. Я не сделаю тебе больно. Сонхва открыл глаза. В них не было страха — только какая-то странная, выученная покорность. Словно он уже знал, что будет дальше, и принял это. — Я знаю, — ответил он. Но его тело говорило иначе. Хонджун не стал спешить. Он просто стоял, глядя на него, и ждал, пока Сонхва сам выдохнет, сам расслабит плечи, сам перестанет сжимать пальцы на его предплечьях. Прошло несколько секунд. Минута. Две. — Я не хочу, чтобы ты боялся, — сказал Хонджун. — Я не боюсь. — Твой пульс говорит, что боишься. Сонхва опустил глаза. На его шее, там, где рука Хонджуна только что касалась, билась жилка — часто, нервно. — Ты похудел, — вдруг сказал Хонджун. Провёл пальцами по его ключицам, по плечам, по рёбрам. — Очень сильно. С того момента, как мы переехали. Я не замечал раньше. — Ты тоже похудел, — ответил Сонхва. Хонджун усмехнулся — невесело, с какой-то странной виной. — Я — понятно почему. Под мефедроном есть не хочется по несколько дней. А ты? Ты-то почему? Сонхва промолчал. Просто смотрел на него, и в этом взгляде было всё — и ответ, и боль, и любовь, и та самая усталость, которую Хонджун так боялся увидеть. — Из-за меня, — сказал он сам за него. — Ты не ешь, потому что переживаешь за меня. Потому что боишься. Потому что я... — Перестань, — перебил Сонхва. — Не надо. Сейчас не надо. — А когда надо? — Не знаю. Просто... не сейчас. Хонджун кивнул. Потянулся к нему, но не поцеловал — просто коснулся губами лба, скулы, уголка губ. Легко, почти невесомо. Словно извиняясь. — Можно я донесу тебя до кровати? — спросил он. Сонхва удивлённо поднял брови. — Зачем? — Хочу. Можно? Сонхва кивнул. И Хонджун подхватил его — под колени, под спину, прижимая к себе. Сонхва охнул, обхватил его шею руками, и на секунду замер, чувствуя, как легко его подняли. — Ты лёгкий, — сказал Хонджун, глядя ему в глаза. — Слишком лёгкий. Я не должен был этого не замечать. — Не вини себя, — ответил Сонхва. — Я тоже много чего не замечал. Он нёс его медленно, как самое дорогое, что у него было. В спальне было темно, только огни города светили в окно, и их тени скользили по стенам. Хонджун аккуратно опустил Сонхва на кровать, сам лёг рядом, на бок, лицом к нему. — Можно? — спросил он, касаясь края его футболки. — Можно. Он стягивал её медленно, будто снимал слои защиты. Сначала футболка, потом штаны, потом бельё. Каждое движение было осторожным, почти невесомым. Он не торопился. Пальцы скользили по открывающейся коже, задерживались на рёбрах, которые проступали слишком явно, на ключицах, которые стали слишком острыми. — Ты как будто исчезаешь, — прошептал Хонджун. — По миллиметру. А я даже не замечал. — Я не исчезаю, — ответил Сонхва. — Я здесь. — Здесь. Но не весь. Сонхва молчал. Смотрел на него, и в глазах его было что-то, чего Хонджун не мог прочитать. Не страх, не покорность, не усталость. Что-то другое. Может быть, надежда. Может быть, прощение. — Точно хочешь? — спросил Хонджун. — Мы можем просто лежать. Обниматься. Не обязательно... — Хочу, — перебил Сонхва. — Я хочу тебя чувствовать. По-настоящему. Хонджун замер. Потом наклонился, поцеловал его в ключицу. Потом в плечо. Потом в скулу. Поцелуи были медленными, почти невесомыми. Словно он боялся оставить след. — Ты знаешь, — прошептал он, касаясь губами его уха, — что я люблю тебя. Даже когда не помню себя. Даже когда не могу остановиться. — Я знаю, — ответил Сонхва. — Я не хочу быть таким, как в прошлый раз. Но если я... если я сорвусь... если начну делать больно... скажи. Сразу. Не терпи. Я не хочу, чтобы ты терпел. Сонхва протянул руку, коснулся его щеки. — Если тебе нужно, — сказал он, — если ты не можешь сдержаться... я выдержу. Я привык. — Не надо, — Хонджун перехватил его руку, прижал к своей груди. — Не надо привыкать. Не надо терпеть. Я не хочу, чтобы ты терпел. Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Хотя бы сейчас. Он замолчал, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце Сонхва — ровно, спокойно. Как будто он всё ещё ждал. Как будто всё ещё готовился к худшему. — Если хочешь, — сказал Сонхва, — можешь быть грубее. Можешь душить. Я не против. Я... я готов. Хонджун закрыл глаза. Вдохнул глубоко, выдохнул. — Я не хочу, — сказал он. — Я не хочу делать тебе больно. Ни сейчас. Никогда. — Но если тебе нужно... — Мне нужно, чтобы ты был рядом. Чтобы ты не боялся. Чтобы ты знал, что я могу быть другим. Что я хочу быть другим. Сонхва смотрел на него долго, очень долго. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Хонджуна когда-то останавливалось сердце. — Хорошо, — сказал он. — Тогда будь другим. Я буду рядом. Хонджун наклонился и поцеловал его. Медленно, бережно, вкладывая в этот поцелуй всё, что не мог сказать словами. Свою вину. Свою любовь. Своё обещание. Сонхва отвечал. Гладил его по щекам, по шее, по плечам. Не торопясь. Не требуя. Просто был рядом. — Я люблю тебя, — прошептал Хонджун ему в губы. — Я знаю, — ответил Сонхва. — И я тебя люблю, бельчонок. Хонджун расплылся в улыбке — не той, безумной и собственнической, что бывала раньше. Другой. Мягкой, почти детской, от которой у Сонхва что-то ёкнуло в груди. — Спасибо, — прошептал он. — За что? — спросил Сонхва. — За то, что ты есть. Он сполз с кровати, опустился на колени на пол. Так, чтобы смотреть на Сонхва снизу вверх. Тот лежал перед ним полностью обнажённый, и в полумраке спальни, подсвеченной только огнями города, его тело казалось выточенным из слоновой кости — бледным, тонким, слишком хрупким для всего, что ему пришлось вынести. — Ты даже не представляешь, — прошептал Хонджун, проводя пальцами по его животу, — какой ты. — Какой? — выдохнул Сонхва. — Ты само совершенство. Он наклонился и поцеловал низ его живота. Медленно, благоговейно, будто целовал святыню. Кожа под губами была горячей, чуть влажной от пота, и когда Хонджун провёл языком по линии мышц пресса, спускаясь ниже, Сонхва выдохнул — шумно, прерывисто. — Джуни... — Я здесь, — Хонджун поднял голову, посмотрел на него. — Позволь мне. Пожалуйста. Он целовал его бёдра — с внутренней стороны, где кожа самая тонкая, самая чувствительная. Сонхва вздрагивал при каждом прикосновении, пальцы его вплетались в волосы Хонджуна, гладили, перебирали пряди. Ким опускался ниже, к коленям, целовал чашечки, целовал икры, поднимался обратно. — Ты дрожишь, — заметил он. — Я... — Сонхва не договорил. Потому что дрожал не от холода. И оба это знали. Хонджун усмехнулся, снова поцеловал внутреннюю сторону бедра, задержался там, чувствуя, как под губами бьётся пульс. Сонхва был уже полностью возбуждён, и скрыть это было невозможно — член стоял, упираясь в низ живота, головка блестела в свете уличных фонарей. — Ты даже не представляешь, — прошептал Хонджун, касаясь губами его бедра, — как я люблю тебя видеть таким. — Каким? — Моим. Только моим. Он наклонился ниже, и Сонхва почувствовал его дыхание на самом чувствительном месте. Горячее, прерывистое. Пальцы его сжали бедра Сонхва, придерживая. — Можно? — спросил он, глядя снизу вверх. Сонхва кивнул. Слова застряли в горле. Хонджун коснулся языком головки — медленно, почти невесомо. Сонхва выгнулся, вцепившись в простыни. Хонджун облизал член по всей длине, потом взял в рот — осторожно, не торопясь, будто пробуя на вкус что-то очень дорогое. — Джуни, — выдохнул Сонхва, и голос его сорвался. Рука Хонджуна скользнула по его бедру, сжимая. Сильнее, чем он планировал — Сонхва почувствовал, как ногти впиваются в кожу. — Джуни, — повторил он, касаясь его головы. — Ослабь. Пожалуйста. Хонджун поднял голову, посмотрел на свои руки. На красные следы, которые оставили пальцы. — Прости, — прошептал он. — Я не... — Ничего, — Сонхва погладил его по щеке. — Просто... ослабь. Я хочу чувствовать только тебя. Хонджун кивнул. Снова опустился, но теперь держал его бережнее, почти невесомо. Сонхва закрыл глаза, отдаваясь ощущению. Язык Хонджуна двигался медленно, выписывая круги, то ускоряясь, то замедляясь. Руки гладили его бёдра, живот, грудь. Сонхва чувствовал, как внутри всё сжимается, как дыхание сбивается, как мир сужается до одной точки — до рта Хонджуна, до его языка, до его пальцев, которые сжимались и разжимались, не причиняя боли, только дразня. — Джуни... — выдохнул он. — Я сейчас... Хонджун не остановился. Только усилил давление, вбирая глубже, быстрее. Сонхва выгнулся, вцепившись в его волосы, чувствуя, как оргазм накатывает волной — горячей, слепящей, вышибающей все мысли из головы. Он кончил с тихим, разорванным стоном, выгибаясь навстречу, чувствуя, как внутри разливается тепло. Хонджун не отстранялся, принимая всё до последней капли, и только потом медленно поднял голову. — Ты как? — спросил он, облизывая губы. Сонхва смотрел на него, пытаясь отдышаться. В голове было пусто. Абсолютно, блаженно пусто. Не было ни страха, ни мыслей о завтрашнем дне, ни воспоминаний о прошлом. — Я... — начал он и замолчал. Потому что слов не было. Хонджун улыбнулся, забираясь обратно на кровать, прижимаясь к нему всем телом. Поцеловал в ключицу, в плечо, в уголок губ. Сонхва обнял его, чувствуя, как постепенно выравнивается дыхание, как уходит напряжение, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я тебя люблю, — ответил Хонджун. — Моё сокровище. Рука Хонджуна гладила его грудь, чертила невидимые узоры на коже, задерживалась на шрамах, которые остались от прошлых времён. Сонхва чувствовал, как под этими прикосновениями тает последнее напряжение, как уходит страх, как внутри разливается что-то тёплое, почти забытое. — Ты спишь? — прошептал Хонджун. — Нет, — ответил Сонхва. — Я тоже. Боюсь, что это сон. Что я проснусь, а тебя нет рядом. — Я здесь. Я никуда не уйду. Хонджун приподнялся на локте, посмотрел на него. В полумраке спальни, подсвеченной только огнями города, лицо его было спокойным, почти умиротворённым. Исчезло то напряжение, что держало его последние часы. Взгляд стал мягче, глубже. — Сонхва, — позвал он. — М? — Ты не боишься? Что я не справлюсь. Что сбегу. Что снова… — Боюсь, — честно ответил Сонхва. — Но я верю. Не в твои обещания. В тебя. В того, кого я знаю. В того, кто есть внутри. Хонджун опустил голову, уткнулся носом ему в плечо. Сонхва чувствовал, как его ресницы щекочут кожу, как губы беззвучно шевелятся, повторяя его имя. — Я хочу, чтобы ты гордился мной. — Я уже горжусь. Тем, что ты сказал. Тем, что решил. Это уже больше, чем было раньше. — А если не получится? — Получится. — Откуда ты знаешь? Сонхва погладил его по голове, чувствуя, как под пальцами пульсирует горячая кожа. — Потому что ты впервые захотел этого сам. Не потому, что я просил. Не потому, что врачи советовали. А потому, что ты сам решил. Это другое. Хонджун молчал долго. Потом поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Ты поедешь со мной? Послезавтра. До клиники. Я не хочу… не хочу ехать один. Сонхва улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Хонджуна когда-то останавливалось сердце. — Конечно. Я провожу. Буду ждать. Сколько нужно. — Каждую неделю, если можно. Приезжать. — Если позволят — каждую неделю. Если нет — буду писать. Звонить. Ждать. Хонджун снова уткнулся носом ему в плечо. Сонхва чувствовал, как постепенно расслабляются его плечи, как дыхание становится глубже, спокойнее. — Я так тебя люблю, — прошептал он. — Что иногда мне кажется, что я этого не заслуживаю. — Ты заслуживаешь, — ответил Сонхва. — Мы оба заслуживаем. Просто забыли об этом. Он продолжал гладить его по голове, перебирать волосы, чувствуя, как тело тяжелеет, проваливаясь в сон. — Не засыпай, — прошептал он. — Ещё не всё сказали. — Я слушаю, — сонно отозвался Хонджун. — Что ты хочешь, чтобы я приготовил, когда ты вернёшься? Хонджун приоткрыл глаза. — Всё. Суп, который ты варишь, когда я болею. Яичницу с овощами. Тот странный десерт, который ты пытался сделать в первый месяц и чуть не спалил кухню. — Я не спалил. — Я испугался, что спалишь. Но было вкусно. Очень. Сонхва улыбнулся в темноту. — Значит, суп, яичница и десерт. — И кофе. По утрам. Как сейчас. Как всегда. — Договорились. Хонджун вздохнул, прижимаясь ближе. — Сонхва? — М? — Спасибо, что не бросил. — Не за что, — ответил Сонхва. — Спасибо, что решился. Хонджун затих. Дыхание его стало ровным, глубоким. Сонхва смотрел в потолок, слушая этот звук, и чувствовал, как внутри, на месте привычной пустоты, прорастает что-то новое. Он не знал, что будет завтра. Через неделю. Через месяц. Не знал, справится ли Хонджун, выдержит ли лечение, вернётся ли тем, кого он полюбил. Но сейчас, в эту минуту, он просто держал в руках самое дорогое, что у него было, и знал одно: они сделали первый шаг. Вместе.