память о вчерашнем счастье (ver. 2)

Ночь началась как обычно. Сначала просто тишина. Та тишина, которая наступает после того, как затихают шаги в коридоре, закрывается дверь медсестры, и весь мир сужается до размеров маленькой палаты. Хонджун лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри, на месте привычной дневной надежды, начинает подниматься что-то другое. Что-то тёмное, липкое, знакомое. Он думал, что это прошло. Думал, что после двенадцати дней, после терапии, после того, как Сонхва приезжал и они сидели на кровати, держась за руки, — после всего этого он стал сильнее. Думал, что ломка осталась в первой неделе, вместе с бессонницей, рвотой и болью, которая выкручивала суставы. Ошибался. Тело помнило и требовало. Сначала просто дрожь — мелкая, неприятная, от которой стучали зубы. Потом жар, который сменялся ознобом. Потом боль в мышцах — не та, острая и выкручивающая, а глухая, ноющая, которая не давала найти положение, в котором можно было бы просто лежать. Он переворачивался на бок, на спину, на живот, сжимался в комок, вытягивался — ничего не помогало. А потом пришло то, что он боялся больше всего. Тяга. Она появилась не сразу. Сначала просто мысль, промелькнувшая где-то на задворках сознания: «Одна дорожка. Всего одна. И всё пройдёт». Он отогнал её, как отгонял уже сотни раз за эти двенадцать дней. Но она не уходила. Она росла, пульсировала, заполняла собой пустоту, которая так не хотела заполняться надеждой. Одна дорожка. Ты же помнишь, как это было. Как тепло разливается по телу. Как уходит боль. Как становится легко. Как всё становится правильным. — Нет, — прошептал он в подушку. — Нет. Но тело уже не слушалось разума. Оно помнило. Каждая клетка, каждый нерв, каждый миллиметр кожи помнили тот момент, когда порошок попадал в кровь, и мир становился цветным, а боль — далёкой. Пальцы сами начали искать то, чего не было. Шарить по простыне, по тумбочке, по карманам, где никогда ничего не лежало. Он заставил себя сесть. Сжал кулаки, впился ногтями в ладони, чувствуя, как боль возвращает его в реальность. — Я не хочу, — сказал он вслух. Голос был чужим, хриплым. — Я не хочу больше. А кто тебя спрашивает? — шептал внутренний голос. — Ты думал, что хочешь. Ты думал, что стал лучше. Но ты просто забыл, как это — быть нормальным. Забыл, как это — не чувствовать боли. Хонджун закрыл глаза. Перед внутренним взором встали картинки. Пакетик, который он прятал в кармане куртки. Зеркальце, которое всегда лежало в определённом месте, на определённом углу. Лезвие, которым он делил дорожку на ровные линии. Движения отточенные, привычные, такие родные. Ты же помнишь, как это. Как ты делал это сотни раз. Как это было правильно. Как это было — тобой. — Нет, — выдохнул он. — Это не я. Это оно. А кто сказал, что это не ты? Ты и есть оно. Ты и есть этот порошок. Без него ты никто. Без него ты не можешь жить. Он встал. Ноги дрожали, в ушах шумело, но он заставил себя встать. Подошёл к окну, упёрся лбом в холодное стекло. Лес спал, тёмный, бесконечный, без единого огонька. Только звёзды над верхушками сосен, маленькие, далёкие, равнодушные. Одна дорожка. Ты же знаешь, где можно достать. Здесь есть те, кто торгует. Ты видел их на прогулке. Они дадут. Всего одну. Только чтобы отпустило. — Я не хочу, — повторил он, но голос его уже не был твёрдым. Он слышал в нём слабость. Слышал ту самую слабость, которая всегда приводила его к пакетику. А чего ты хочешь? Хочешь мучиться? Хочешь лежать в поту, когда тебя выкручивает? Хочешь смотреть, как он приезжает, улыбается, а ты не можешь улыбнуться в ответ, потому что внутри пустота? Он вспомнил лицо Сонхва. Как он смотрел на него в тот день. Как говорил: «Ты выглядишь лучше. Гораздо лучше». Как он целовал его — медленно, осторожно, будто боялся сломать. Как сказал: «Я буду ждать». — Он ждёт, — прошептал Хонджун. — Я не могу. Я не могу подвести его снова. А он узнает? Он будет в Нью-Йорке. Он не узнает. Одна дорожка, одна ночь — и ты снова будешь собой. Сможешь спать. Сможешь дышать. Сможешь быть тем, кого он ждёт. Он сжал голову руками. В висках пульсировало, в груди горело, в пальцах жила своя, непонятная жизнь. Он чувствовал, как внутри что-то рвётся, как разум и тело воюют друг с другом, как та самая тяга, которую он считал побеждённой, поднимается из глубин и заливает всё. — Такое чувство, что от меня ничего не осталось, — прошептал он. — Что всё, что было во мне живого, уничтожили. А я... я был кем-то? Я был героем? Без этого? Без дозы? Он вспомнил сцену. Софиты, крики, музыка, которая была его кровью. Он вспомнил себя на сцене — сильного, свободного, настоящего. И не узнал. Того больше нет. Того убил ты сам. Дозой за дозой, днём за днём. А теперь ты хочешь быть другим? Без этого? Ты даже не знаешь, кто ты без этого. Он рухнул на колени. Пол был холодным, и этот холод пробивался сквозь пижамные штаны, сквозь кожу, сквозь кости. Он сидел на полу, сжавшись в комок, и чувствовал, как внутри нарастает волна. Не боли — отчаяния. — Я привык к этому, — понял он вдруг. — Я научился жить с этой болью. Я научился не замечать её, засыпать с ней, просыпаться с ней. Я чувствовал себя... почти комфортно. А теперь... теперь её нет. И я не знаю, кто я без неё. Он закрыл глаза. Представил, как было раньше. Как он просыпался, и первая мысль была о дозе. Как он ждал вечера, когда можно будет остаться одному, достать пакетик, сделать дорожку. Как мир становился цветным, и он снова мог дышать, творить, жить. Как это было — его единственным смыслом. Его единственным спасением. Ты хочешь этого сейчас. Ты хочешь этого всегда. Ты не сможешь без этого. Ты никогда не сможешь. — Нет, — прошептал он. — Я смогу. Я должен. Зачем? Ради него? А он знает, какой ты на самом деле? Он знает, что ты думаешь об этом каждую ночь? Что ты мечтаешь о том, чтобы снова взять в руки пакетик? Что ты не можешь спать, потому что тело требует того, чего у него нет? Хонджун сжал кулаки. Ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. Боль была острой, настоящей. Она возвращала его в реальность. — Я не хочу, — сказал он. Громко, чётко, как команду. — Я не хочу больше. Я хочу быть тем. Я хочу быть собой, без этого. А кто ты? — спросил внутренний голос. — Ты вообще знаешь, кто ты? Хонджун открыл глаза. Смотрел на свои руки, на свои пальцы, которые когда-то писали музыку, а потом искали дозу. Смотрел на свои ноги, которые когда-то держали его на сцене, а потом не могли удержать, когда его выворачивало в ванной. — Я не знаю, — ответил он честно. — Но я хочу узнать. В комнате было тихо. За окном ветер стих, и лес замер, будто слушал. Хонджун сидел на полу, сжавшись в комок, и чувствовал, как внутри, сквозь тягу, сквозь боль, сквозь отчаяние, прорастает что-то новое. — Всё внутри будто замерло, — подумал он. — Но я не тело. Я не эти руки, которые хотят взять пакетик. Я не этот мозг, который помнит каждую дорожку. Я — что-то другое. Что-то, что хочет жить. Он встал. Медленно, опираясь на стену, чувствуя, как дрожат колени. Подошёл к тумбочке, достал книгу. Открыл наугад. «Только когда касаешься самого дна, можно увидеть, что там, внизу. И понять, что темнота — не враг. С ней можно договориться». Он смотрел на эти слова и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Не полностью, не до конца. Но отпускает. — Темнота не враг, — повторил он вслух. — Я не враг себе. Я не враг. Он лёг на кровать, прижал книгу к груди. Смотрел в потолок, слушал, как за окном снова начинается ветер, как где-то вдалеке кричит птица, как тикают часы на стене. Тяга не ушла. Она была здесь, под кожей, в крови, в каждой клетке. Она шептала, уговаривала, обещала. Но он не слушал. — Я не хочу, — повторил он. — Я не хочу больше. Я хочу быть тем, кто сможет. Я хочу быть тем, кого он ждёт. Он закрыл глаза и попытался представить Сонхва. Его руки, его голос, его улыбку. Как он смотрел на него в тот день. Как говорил: «Ты выглядишь лучше». Как целовал — медленно, осторожно, будто боялся сломать. — Я не сломаюсь, — прошептал он. — Я не сломаюсь. Тяга отступила. Не сразу, не полностью. Но отступила. Боль в мышцах утихла, дрожь прекратилась, и он наконец смог лежать спокойно. Он не знал, сколько прошло времени. Минута, час, вечность. Но он лежал и смотрел в потолок, и чувствовал, как внутри, на месте привычной пустоты, прорастает что-то новое. Не надежда. Что-то другое. Что-то более твёрдое. Что-то, что могло выдержать эту ночь, и следующую, и все ночи, которые будут после. Сил не было. Но было желание. Было обещание. Было то, ради чего стоило жить. Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон. Без сновидений, без кошмаров. Просто в темноту. И в этой темноте он чувствовал себя не врагом. А тем, кто учится с ней говорить.

***

Утром он проснулся от того, что в дверь постучали. — Завтрак, — сказала медсестра. Хонджун сел. Голова кружилась, тело болело, но он чувствовал себя живым. Не сломленным, не побеждённым. Живым. Он встал, умылся, надел чистую футболку. Посмотрел на себя в зеркало. Бледный, уставший, с синяками под глазами. Но глаза были другие. В них не было того, что было вчера. Того, что было каждую ночь. В них появилось что-то новое — не свет, но искра. Маленькая, почти незаметная, но живая. — Я смогу, — сказал он своему отражению. В коридоре было шумно. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то шёл на завтрак. Джей ждал его у двери, прислонившись к стене, с неизменной кружкой кофе в руках. — Ты как? — спросил он, вглядываясь в лицо. — Нормально, — ответил Хонджун. — Ночью было плохо? — Было. — Хонджун помолчал. — Но я справился. Джей кивнул, не улыбаясь. Понимающе. — Я знаю, — сказал он. — У меня тоже. Почти каждую ночь. Но мы здесь. И это главное. — Это главное, — повторил Хонджун. Они пошли в столовую. За окном вставало солнце, золотя верхушки сосен. Хонджун смотрел на свет и чувствовал, как внутри, сквозь усталость, сквозь боль, сквозь всё, что было ночью, прорастает что-то новое. Не надежда. Что-то более твёрдое. Что-то, что могло выдержать.

***

В последующие дни ночи повторялись. Не каждую — иногда удавалось заснуть, провалиться в тяжёлый, без сновидений сон и проснуться с первыми лучами солнца, чувствуя, что выиграл маленькую битву. Но иногда тяга возвращалась — сильнее, настойчивее, и тогда он сидел на полу, сжавшись в комок, и шептал в пустоту: «Я не хочу. Я не хочу больше». Он звонил Сонхва каждый день. Короткие разговоры, в которых не было места для жалоб. Он рассказывал о Джее, об Анне, о Марке. О том, как они играли на творческом вечере, как он впервые за десять дней посмотрел на себя в зеркало и не отвернулся. Сонхва слушал, иногда смеялся, иногда молчал, и в этой тишине Хонджун чувствовал его поддержку. — Ты сегодня что делал? — спросил он однажды. — Гулял, — ответил Сонхва. — Пошёл в тот парк, где мы были в первый месяц. Помнишь? — Помню. Там скамейка у пруда, и ты кормил уток. — Ты кормил. Я просто стоял и смотрел. — Я кормил, — согласился Хонджун. — А потом мы пошли в кафе и ты съел мой десерт. — Я съел твой десерт, потому что ты не доел. — Я не доел, потому что ты сказал, что не хочешь, а потом смотрел на мою тарелку так, что я не мог не поделиться. Сонхва засмеялся. Хонджун закрыл глаза, слушая этот смех, и чувствовал, как внутри что-то оттаивает.

***

На девятнадцатый день Сонхва приехал снова. Хонджун ждал его на крыльце, как в прошлый раз, но теперь он не дрожал от холода и не сжимал перила так, что костяшки белели. Он стоял спокойно, смотрел на дорогу, и внутри было не пусто. Было что-то новое, чему он пока не мог найти названия. Автобус показался из-за поворота, и сердце забилось быстрее. Хонджун улыбнулся — сам не заметил как. Сонхва вышел первым. В той же куртке, с тем же пакетом в руках. Но он тоже изменился. Хонджун не сразу понял, что именно, а потом увидел: в лице появилось что-то, чего не было в прошлый раз. Не просто свет — покой. Как будто он наконец перестал ждать, перестал бояться, перестал сжиматься в ожидании удара. — Ты выглядишь лучше, — сказал Хонджун, когда они обнялись. — Я чувствую себя лучше, — ответил Сонхва. — Я перестал сидеть на подоконнике. Начал выходить. Дышать. — Ты дышишь? — Дышу. — Сонхва отстранился, посмотрел ему в глаза. — И не только. Хонджун вдруг заметил то, чего не видел в прошлый раз. В глазах Сонхва появился свет. Не тот, искусственный, которым он светился для камер, для фанатов, для всех вокруг. Настоящий. Тёплый, живой, который был только для него. Для них. — Ты сияешь, — сказал Хонджун, и голос его дрогнул. — Что? — Ты сияешь. Как... как звёздочка. Самая яркая. Сонхва смутился, опустил глаза. Но уголки губ дрогнули в улыбке. — Это ты на меня так влияешь, — сказал он тихо. — Когда ты рядом, я всегда светился. — Я не рядом. — Ты в моих мыслях. Ты в каждом письме, которое я пишу. Ты в супе, который я варю каждое утро. Ты во всём, что я делаю. Значит, ты рядом. Они стояли на крыльце, глядя друг на друга, и время будто остановилось. Потом Сонхва шагнул вперёд, взял его за руку. — Пойдём. Я привёз суп. Остыл, наверное, но я его разогрею. В палате было тихо. Соседняя койка пустовала, и они были одни. Сонхва открыл пакет, достал термос, маленькую плитку, кастрюльку. — Ты привёз плитку? — удивился Хонджун. — Спросил у медсестры. Разрешили. Сказали, что это часть терапии — нормальная еда, домашняя. Он разогревал суп, и запах наполнял комнату. Тот самый запах — знакомых специй, грибов, кимчи. Запах дома. — Рассказывай, — сказал Хонджун, садясь на кровать. — Про квартиру. Про то, что ты там сделал. Сонхва разливал суп по тарелкам, не оборачиваясь. — Я купил ковёр. Большой, пушистый. Мы же говорили, что хотим, чтобы в гостиной было тепло. — Говорили. — И торшер. Помнишь, ты хотел мягкий свет, чтобы можно было читать по вечерам? — Помню. — Хонджун чувствовал, как внутри что-то оттаивает. — Ты купил? — Купил. И подушки. Много. Разных цветов. Сонхва поставил тарелки на тумбочку, сел рядом. — А ещё я повесил три зеркала. В полный рост. Широкие. — Зачем? — Я решил вернуться к танцам. Давно не танцевал. Соскучился. Хонджун смотрел на него, не веря. Сонхва всегда был танцором. С детства, с тренировок, с тех самых первых дней, когда они только начинали. Его тело помнило каждое движение, каждую связку, каждый ритм. И Хонджун всегда завидовал ему. Не зло, не обидно — просто... смотрел и не мог оторвать глаз. — Ты? — переспросил он. — К танцам? — Я. К танцам. — Сонхва улыбнулся. — Хочешь посмотреть? Он достал телефон, открыл видео. Хонджун увидел знакомую гостиную — ковёр, торшер, три зеркала. И Сонхва в центре. В чёрной футболке, свободных штанах, босиком. Заиграла музыка. Хонджун узнал её сразу. «Skin». Та самая песня. Его соло, которое он исполнял на концертах. Та самая связка, за которой Хонджун всегда наблюдал из-за кулис, затаив дыхание, боясь пропустить хоть одно движение. Сонхва на сцене, Сонхва в свете софитов, Сонхва, который двигался так, будто музыка была его кровью, его воздухом, его жизнью. Хонджун смотрел на экран и не мог оторвать взгляд. Сонхва двигался плавно, текуче, будто вода. Его руки описывали круги, тело изгибалось, пальцы касались пола, поднимались к лицу, замирали. Каждое движение было точным, выверенным, но в то же время — живым. Он не просто танцевал — он проживал эту песню. Каждую ноту, каждую паузу, каждый выдох. Хонджун забыл дышать. — Ты всегда так смотрел, — сказал Сонхва, откладывая телефон. — Что? — Когда я танцевал. Ты всегда смотрел так. — Как? — Будто увидел что-то невероятное. Хонджун сглотнул. Пальцы сжались на коленях. — Я всегда завидовал тебе, — сказал он. — Не зло. Просто... ты двигаешься так, будто рождён для этого. А я... я всегда был самым слабым танцором в группе. — Ты старался. — Я старался. Каждый день. Каждую тренировку. Потому что не хотел подводить вас. Не хотел подводить тебя. — Ты никогда не подводил, — сказал Сонхва. — Ты был нашим капитаном. Нашей опорой. Ты вёл нас за собой. А танец... танец можно выучить. Можно натренировать. Можно полюбить. — Я не умею так, как ты. — Ты умеешь по-своему. — Сонхва взял его за руку. — Ты умеешь чувствовать музыку. Ты умеешь быть на сцене так, что никто не может отвести глаз. Ты — Хонджун. И этого достаточно. Они помолчали. — Потанцуем? — спросил вдруг Сонхва. — Что? — Потанцуем. Сейчас. Здесь. Хонджун посмотрел на него, не веря. — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Сонхва достал телефон, открыл плейлист. — Ты говорил, что всегда завидовал моей пластике. Но ты забываешь, что мы всегда танцевали вместе. Мы были командой. И этот танец — он не про технику. Он про доверие. Он нажал на трек. Музыка поплыла по комнате — медленная, тягучая, без слов. Просто мелодия. — Вставай, — сказал Сонхва. Хонджун встал. Неуверенно, чувствуя, как ноги дрожат. Но Сонхва взял его за руку, притянул к себе. — Не думай, — прошептал он. — Просто чувствуй. Они начали двигаться. Сначала неуклюже, будто заново учились. Хонджун помнил, как он всегда был самым слабым танцором в группе. Как часами отрабатывал движения, которые у Сонхва получались с первого раза. Как боялся подвести, ошибиться, оказаться не на том месте. Но сейчас, в этой маленькой палате, под эту медленную музыку, не было правил. Не было хореографии. Были только они. Сонхва вёл. Мягко, ненавязчиво, касаясь его плеч, талии, рук. Хонджун следовал за ним, чувствуя, как тело постепенно расслабляется, как напряжение уходит, как движения становятся плавнее, свободнее. — Не смотри на ноги, — шепнул Сонхва. — Смотри на меня. Хонджун поднял глаза. Сонхва улыбался. Той самой улыбкой, которая была только для него. От которой у него когда-то останавливалось сердце. Они двигались медленно, почти не отрываясь друг от друга. Руки скользили по плечам, по спине, по талии. Дыхание сливалось в один ритм. Хонджун чувствовал тепло его тела, чувствовал, как бьётся сердце, и вдруг понял, что они танцуют. Не так, как на сцене — для других. А так, как умеют только они — друг для друга. — Ты помнишь? — спросил Сонхва. — Что? — Как мы танцевали в трейни-хаусе. Когда никто не видел. Когда мы просто оставались вдвоём и включали музыку. — Помню, — выдохнул Хонджун. — Ты всегда вёл. — Ты всегда был готов довериться. Хонджун закрыл глаза. Музыка обволакивала, руки Сонхва вели, тело двигалось само. Он чувствовал, как внутри что-то оттаивает, как уходит напряжение, как на место привычной пустоты приходит что-то другое. — Я скучал по этому, — прошептал он. — Я знаю. Я тоже. Сонхва прижал его ближе, и Хонджун уткнулся носом ему в плечо. Вдохнул знакомый запах. Тот самый, который стал для него домом. — Ты вернёшься, — сказал Сонхва. — И мы будем танцевать каждое утро. Прямо в гостиной. На ковре. Под любую музыку. — Я плохо танцую. — Ты танцуешь для меня. А для меня ты танцуешь прекрасно. Музыка затихла, но они не расцепили рук. Стояли, прижавшись друг к другу, и слушали тишину. — Я люблю тебя, — сказал Хонджун. — И я тебя люблю, — ответил Сонхва. — Бельчонок. Они сели на кровать, и Хонджун взял тарелку с супом. Он был тёплым, наваристым, пах домом. Они ели молча, но это было не то тяжёлое, давящее молчание, которое было раньше. Другое. Тёплое. Сонхва смотрел, как Хонджун ест, как осторожно подносит ложку ко рту, как закрывает глаза, чувствуя вкус. И думал о том, как будет ждать его дома. Он представлял, как Хонджун вернётся. Как откроет дверь своим ключом — ключ остался на связке, Сонхва не убрал, не смог. Как скинет куртку на тот же стул, что и раньше. Как пройдёт в гостиную, остановится на пороге, оглядит новый ковёр, торшер, подушки. Как скажет: «Уютно». Как подойдёт к нему, обнимет, уткнётся носом в плечо. Он представлял их утра. Как они будут просыпаться в одной постели, и он будет чувствовать тепло его тела рядом. Как пойдёт на кухню варить кофе, а Хонджун выползет через полчаса, заспанный, взлохмаченный, в старой футболке. Как будет стоять у плиты, мешать яичницу, чувствуя, как Хонджун подходит сзади, обнимает, прижимается щекой к спине. Как будет ворчать: «Опять разбросал носки». Как Хонджун будет смеяться и обещать, что уберёт, но так и не уберёт. Он представлял их вечера. Как они будут сидеть на диване, смотреть глупые фильмы, спорить, кто сегодня выбирает. Как Хонджун будет укрываться пледом, поджимая ноги, и просить сделать чай. Как они будут молчать, и в этом молчании будет больше смысла, чем в любых словах. Он представлял, как Хонджун сядет за рояль. Как пальцы коснутся клавиш, сначала робко, потом смелее. Как из-под них польётся музыка — новая, чистая, без боли. Как Хонджун будет закрывать глаза, улыбаться, раскачиваться в такт. Как он, Сонхва, будет стоять в дверях и слушать. Как потом Хонджун обернётся и скажет: «Это для тебя». Он представлял, как Хонджун начнёт рисовать эскизы для новой коллекции. Как будет сидеть за столом, склонив голову, водить карандашом по бумаге, стирать, начинать заново. Как будет кусать губу, когда не получается, и довольно улыбаться, когда выходит. Как будет показывать ему наброски, спрашивать: «Нравится?» Как он будет кивать и говорить: «Красиво», а про себя думать, что красивее его нет никого. Он представлял, как они снова начнут танцевать. Не как раньше — для тренировок, для выступлений, для других. А просто так. Включат медленную музыку, встанут друг напротив друга, и Хонджун протянет руку. Как он, Сонхва, возьмёт её, притянет ближе. Как они будут двигаться, не думая о шагах, не считая ритм. Просто доверять. Просто быть вместе. Как Хонджун будет смотреть ему в глаза и улыбаться той самой улыбкой, от которой у Сонхва до сих пор замирает сердце. — О чём задумался? — спросил Хонджун, отставляя пустую тарелку. Сонхва поднял глаза. — О том, как ты вернёшься. — И что? — И как мы будем жить. Просто жить. Хонджун взял его руку, переплёл пальцы. — Расскажи. — Мы будем просыпаться вместе. Я буду варить кофе. Ты будешь жаловаться, что я всегда встаю раньше. Я буду готовить завтрак, а ты будешь стоять сзади и обнимать. — Буду, — прошептал Хонджун. — Потом ты сядешь за рояль. Будешь писать музыку. Я буду слушать. Иногда просить сыграть то, что ты написал для меня. — Для тебя я напишу много. — Потом ты сядешь рисовать эскизы. Я буду смотреть. Скажу, что всё красиво, потому что это ты нарисовал. Хонджун улыбнулся. По щеке скатилась слеза. — А потом? — А потом мы включим музыку и будем танцевать. Прямо в гостиной. На ковре. Под любой трек. Ты будешь вести. — Я не умею вести. — Ты умеешь. Ты всегда умел. Просто забыл. Хонджун сжал его руку. — Я так хочу домой. — Я жду. Я всегда жду. И буду ждать. Сколько нужно. Сонхва посмотрел на него долго, пристально. Потом наклонился и поцеловал. Медленно, осторожно, будто пробовал на вкус что-то очень дорогое, давно забытое. В этом поцелуе не было спешки, не было отчаяния, не было того животного голода, что был раньше. Только тихая, глубокая нежность. Хонджун ответил. Провёл пальцами по его щеке, стирая слезу, которую сам не заметил. Притянул ближе, чувствуя, как губы Сонхва касаются его губ, как дыхание смешивается, как время останавливается. — Я так скучал, — прошептал он, отстраняясь. — И я. Очень. Он смотрел на Сонхва — на его раскрасневшиеся щёки, на блестящие глаза, на улыбку, которая делала его самым красивым человеком на земле. — Я скоро вернусь, — сказал он. — Обещаю. — Я знаю. — Сонхва сжал его руку. — Я буду ждать. Он вышел. Хонджун смотрел в окно, как он идёт по дорожке к автобусу. Как садится, как прижимает пакет к груди, как автобус трогается и исчезает за поворотом. Он стоял у окна долго. Смотрел на лес, на дорогу, на серое небо. И чувствовал, как внутри, на месте привычной пустоты, прорастает что-то новое. Не надежда. Что-то более твёрдое. Что-то, что могло выдержать эту ночь и всё, что наступит после. Что-то, что он мог назвать своим. Сегодняшний день дал ему сил. Эти несколько часов, этот танец, этот суп, этот поцелуй — всё это было топливом, которое согревало его изнутри. Он видел, как Сонхва ждёт его. Как строит планы. Как верит. И это было важнее любой дозы. И когда ночью снова придёт тяга, когда тело будет кричать, а разум шептать «сдайся», он вспомнит этот день. Вспомнит его руки, его глаза, его голос. Вспомнит, как они танцевали под медленную музыку, как он прижимался к нему и чувствовал себя живым. И это поможет ему выстоять. — Я стану собой, — прошептал он. — Я стану тем, кто сможет. Для тебя. Для нас. И вроде всё стало лучше. И вроде всё нормально. Но он знал, что ночью всё может вернуться. Что тяга не ушла навсегда. Что она будет приходить снова и снова, и каждый раз придётся выбирать — сдаться или бороться. Но сегодня он выбрал бороться. И этого было достаточно.

***

Дни тянулись, складываясь в недели. Хонджун перестал их считать. Каждое утро он просыпался, смотрел в окно на сосны и чувствовал, как внутри, на месте привычной пустоты, становится чуть больше света. На третьей неделе он впервые за долгое время вышел на пробежку. Не по лесной тропинке, а по дорожке вокруг корпуса — три круга, медленно, тяжело, с одышкой, но он сделал. Джей бежал рядом, не обгоняя, не подбадривая, просто — рядом. — Ты молодец, — сказал он, когда они остановились. — Я просто бежал. — Ты выбрал бежать. Это главное. На четвёртой неделе ему разрешили готовить себе самому. Не каждый день, но иногда, по вечерам, он заходил в маленькую кухню в конце коридора, доставал продукты, которые покупал Сонхва во время визитов, и готовил. Не суп — его он оставил для дома. Он готовил простую яичницу, тосты, кофе. Пробовал повторить то, что делал Сонхва. Получалось не так вкусно, но каждый раз, когда он подносил вилку ко рту, он чувствовал, что становится ближе. К нему. К дому. На пятой неделе он начал писать музыку. Не ту, что раньше — для сцены, для других, для того, чтобы доказать, что он ещё жив. Простую, тихую, без слов. Он садился за старенькое пианино в актовом зале, клал пальцы на клавиши и просто играл. То, что шло изнутри. Сначала робко, неуверенно, боясь, что внутри пусто. Но внутри не было пусто. Внутри было то, что он прятал годами. То, что не мог выразить словами. Джей приходил слушать. Сидел в углу, закрывал глаза и молчал. А потом говорил: — Это красиво. Очень. И Хонджун верил.

***

Сонхва приезжал каждые семь-десять дней. Иногда чаще, когда выдавалась возможность. Он выходил из автобуса, и каждый раз Хонджун видел, как он меняется. Во вторую встречу — в тот самый день, когда они танцевали под медленную музыку — Сонхва был ещё бледным, с тенями под глазами, с той осторожной улыбкой, которую он надевал, когда боялся спугнуть надежду. На третью встречу он приехал в новой куртке. Светло-серой, мягкой, которая делала его моложе, светлее. Он скинул её на стул в палате и сказал: — Купил новую. Старая совсем износилась. Хонджун смотрел, как он её надевает, как поправляет воротник, как улыбается. И думал о том, что он, наверное, никогда не видел Сонхва таким. Спокойным. Уверенным. Живым. — Ты подстригся, — сказал он. — Да. Давно собирался. Волосы уже в глаза лезли. — Тебе идёт. Сонхва смутился, провёл рукой по короткому затылку. — Правда? — Правда. Ты... ты выглядишь хорошо. Очень. Сонхва подошёл, сел рядом, взял его за руку. — Ты тоже. Глаза чистые. И щёки уже не такие впалые. — Я начал есть. Нормально. — Я заметил. Ты поправился. Хонджун усмехнулся. — Ещё немного, и я буду толще тебя. — Это вряд ли, — Сонхва улыбнулся. — Я тоже теперь много ем. Даже купил новые джинсы. Старые стали малы. Они смотрели друг на друга и смеялись. Просто так. Потому что было легко.

***

На седьмую встречу Сонхва приехал с новостями. — Я купил билеты, — сказал он, доставая из кармана два билета в кино. — На премьеру. Через месяц. Хонджун взял их, посмотрел на дату. — Ты думаешь, меня отпустят? — Думаю, да. Ты уже почти закончил основную программу. Останется только поддерживающая терапия, амбулаторно. Доктор сказал, что если так пойдёт и дальше, то через три недели можно выписываться. — Три недели, — повторил Хонджун. Он смотрел на билеты, на дату, на название фильма, который они когда-то хотели посмотреть в Корее, но не успели. — Три недели, и я... я вернусь домой. — Вернёшься. — Сонхва сжал его руку. — И мы пойдём в кино. Как нормальные люди. Хонджун смотрел на билеты, и по щеке катилась слеза. Он не вытирал её. — Я так давно не был в кино. — Я тоже. — Ты будешь покупать попкорн? — Буду. — Солёный? — Солёный. И сладкий. И газировку. — Я не пью газировку. — А я буду. Ты будешь смотреть на меня с укоризной, а я сделаю вид, что не замечаю. Хонджун засмеялся сквозь слёзы. — Это будет лучший вечер в моей жизни. — Нет, — сказал Сонхва. — Это будет первый вечер из многих. Лучшие ещё впереди.

***

На девятую встречу Хонджун заметил, что Сонхва перестал вздрагивать, когда он подходит. Перестал смотреть на его руки, проверяя, не дрожат ли они. Перестал осторожничать, подбирать слова, бояться спугнуть. Он просто был рядом. Сидел на кровати, пил чай из пластиковой кружки, рассказывал о книге, которую читал, о фильме, который посмотрел вчера, о том, как в парке распустились первые цветы. — Ты стал другим, — сказал Хонджун. — Каким? — Спокойным. Счастливым. Я не видел тебя таким... очень давно. Сонхва опустил глаза. — Я просто перестал бояться. За тебя. За нас. За то, что будет. Я понял, что ты справишься. Что мы справимся. — Откуда ты знаешь? — Я смотрю на тебя, Хонджун. Я вижу, как ты меняешься. Каждую встречу. Твои глаза становятся чище. Твоя улыбка — настоящей. Твои руки перестали дрожать. Ты становишься собой. Тем, кого я полюбил. Тем, кого я ждал. Хонджун взял его лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Я люблю тебя, — сказал он. — И я тебя, — ответил Сонхва. — Очень сильно. Они поцеловались. Медленно, нежно, без спешки. В этом поцелуе не было боли, не было страха, не было обещаний, которые можно нарушить. Была только тихая, глубокая уверенность.

***

На двенадцатую встречу — последнюю перед выпиской — Сонхва приехал с большим пакетом. — Что там? — спросил Хонджун. — Одежда. Я купил тебе новую. Старая уже совсем не по размеру. Хонджун открыл пакет. Джинсы, футболки, свитер, куртка. Всё новое, чистое, пахнущее магазином. — Ты... ты купил мне одежду? — Ты же не можешь вернуться домой в пижаме. — Сонхва улыбнулся. — Примерь. Хонджун надел джинсы, футболку, свитер. Подошёл к зеркалу. Он не узнавал себя. Не тот бледный, исхудавший человек с синяками под глазами, который приехал сюда больше трёх месяцев назад. Щёки округлились, глаза стали ясными, в них появился свет. Он выглядел... здоровым. — Нравится? — спросил Сонхва. Хонджун смотрел на своё отражение и не мог поверить, что это он. — Я... я похож на себя, — сказал он. — На того, кем был раньше. — Ты и есть тот, кем был. Просто забыл. А теперь вспомнил. Хонджун повернулся к нему, обнял, прижался щекой к его груди. Сонхва гладил его по голове, по коротким волосам, которые он успел отрастить. — Я вернусь домой, — прошептал Хонджун. — Я жду. — Я больше никогда... никогда. — Я знаю. Я верю. Они стояли, обнявшись, и смотрели, как за окном качаются сосны. Ветер стих, солнце пробивалось сквозь облака, и комната наполнялась светом.

***

Через три дня Хонджуна выписали. Он попрощался с Джеем, с Анной, с Марком, с медсестрами, с врачом, который пришёл пожать ему руку на прощание. — Вы справились, — сказал врач. — Это был долгий путь. Но вы справились. — Спасибо, — ответил Хонджун. — За то, что помогли. Он вышел на крыльцо. Сонхва ждал внизу, у автобуса. В той самой куртке, в которой они гуляли по Нью-Йорку, с улыбкой, от которой у Хонджуна всё ещё ёкало сердце. — Ну что? — спросил Сонхва. — Домой? — Домой, — ответил Хонджун. Он спустился по ступенькам, подошёл, взял его за руку. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответил Сонхва. — И я тебя люблю. Бельчонок. Они сели в автобус, и он тронулся. Лес оставался позади, сосны сменялись полями, поля — домами, дома — улицами. Хонджун смотрел в окно и чувствовал, как внутри, на месте привычной пустоты, растёт что-то новое. Что-то, что он не решался назвать. Но знал — это будет с ним всегда. В Нью-Йорк они приехали к вечеру. Автобус остановился у знакомого дома. Хонджун смотрел на подъезд, на окна их квартиры на пятнадцатом этаже, и не мог поверить, что снова здесь. Что он вернулся. — Идём, — сказал Сонхва, беря его за руку. В лифте они стояли близко, плечо к плечу. Двери закрылись, кабина поплыла вверх, и Хонджун вдруг почувствовал, как внутри поднимается что-то огромное, горячее. Он повернулся к Сонхва, взял его лицо в ладони. — Я люблю тебя, — прошептал он. — Я так люблю тебя, что не могу дышать. Сонхва не успел ответить — Хонджун уже целовал его. Коротко, но так, что у Сонхва перехватило дыхание. Он прижался к стене лифта, руки сами легли на плечи Хонджуна, но он не успел ничего сказать — поцелуй уже закончился, а Хонджун смотрел на него с такой нежностью, что слова стали не нужны. — Я скучал, — шептал он между поцелуями, касаясь губ, щёк, скул. — Я так скучал. По твоему голосу. По твоим рукам. По тому, как ты смотришь на меня. — Я тоже, — выдохнул Сонхва, краснея, смущаясь, но отвечая на каждый поцелуй. — Ты мой зайчонок, — прошептал Хонджун, прижимая его к стене лифта. — Мой милый, красивый зайчонок. Сонхва засмеялся — тихо, счастливо, пряча лицо у него на плече. — Что ты смеёшься? — Ты говоришь это так, будто я малыш какой-то. — Ты мой малыш. Мой зайчонок. Мой. — Хонджун поцеловал его в висок, в скулу, в уголок губ. — Весь мой. Лифт остановился, двери открылись. Они вышли в коридор, не разжимая рук. Квартира встретила их тишиной и теплом. Хонджун шагнул внутрь первым, снял обувь, огляделся. В прихожей было светло — мягкий, тёплый свет лился откуда-то из гостиной, и этот свет был совсем другим, не тем холодным, стерильным, что был раньше. Он не успел сделать и шага, как Сонхва оказался рядом, взял его за руку. — Пойдём, — сказал он, чуть смущённо улыбаясь. — Я покажу, что здесь изменилось. — Подожди, — прошептал Хонджун. Он развернул его к себе, прижал к стене в прихожей, обхватил лицо ладонями. Сонхва замер, щёки его мгновенно порозовели, глаза распахнулись — удивлённые, смущённые, но не испуганные. — Я хочу посмотреть на тебя сначала, — сказал Хонджун. — На квартиру я ещё успею. — Хонджун... — Тш-ш-ш. Он целовал его медленно, нежно, вкладывая в этот поцелуй все дни, что они были в разлуке, все ночи, когда он боролся с собой, все письма, которые так и не отправил. Сонхва вздохнул, прикрыл глаза, руки его сами легли на плечи Хонджуна, но он не спешил отвечать — будто боялся, что это сон. Будто боялся, что если пошевелится, то всё исчезнет. — Как же я скучал по этому, — шептал Хонджун между поцелуями, касаясь губ, щёк, скул, задерживаясь на каждом сантиметре, будто заново знакомился с его лицом. — По тому, как ты смущаешься, когда я рядом. — Я не смущаюсь, — выдохнул Сонхва, и голос его дрогнул, щёки вспыхнули, но он не отводил глаз. Только смотрел, и в этом взгляде было столько всего, что у Хонджуна перехватило дыхание. — Смущаешься, — Хонджун провёл большим пальцем по его щеке, чувствуя, как под пальцами пульсирует жар. — Ты всегда смущаешься, когда я на тебя так смотрю. — А как ты смотришь? — спросил Сонхва. Голос его был тихим, почти шёпотом, и в нём не было кокетства — только то, что он всегда прятал, когда вокруг были другие. Только то, что принадлежало одному Хонджуну. — Как на самое дорогое, что у меня есть, — ответил он. — Как на человека, без которого я не могу дышать. Сонхва открыл глаза шире. В них плескалось что-то тёплое, почти забытое. Он улыбнулся — и у Хонджуна до сих пор ёкало сердце от этой улыбки. Не для камер, не для фанатов. Только для него. — Я тоже здесь, — прошептал он. — Я всё это время ждал. Только тебя. Хонджун прижал его к стене крепче, нависая, но не давя. Вдохнул его запах, чувствуя, как внутри всё переворачивается от счастья. — Ты мой зайчонок, — прошептал он. — Мой милый, красивый, смущённый зайчонок. Я так скучал по тому, как ты краснеешь, когда я говорю это. — Я не краснею, — возразил Сонхва, но голос его выдавал, и он опустил глаза, пряча улыбку. — Краснеешь. — Хонджун поцеловал его в висок, в скулу, в уголок губ. — И я обожаю это. Сонхва засмеялся — тихо, счастливо, уткнувшись носом ему в шею. Этот смех был лёгким, свободным, без примеси той боли, что жила в нём так долго. Хонджун слушал его и чувствовал, как внутри, на месте привычной пустоты, разливается тепло. Настоящее, живое, которое он почти забыл. Ким приподнял его лицо за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Несколько секунд они просто дышали друг в друга, а затем он снова поцеловал его — медленно, вбирая нижнюю губу, отпуская, снова касаясь. — Хонджун, — прошептал он, когда поцелуи стали глубже, а дыхание сбилось. — М? — Ты... ты хотел посмотреть квартиру. — Я смотрю. — На меня. — На тебя. — Хонджун провёл пальцами по его волосам, по щеке, по губам. — На того, ради кого я прошёл через всё это. На того, кто ждал. На того, кто теперь будет со мной всегда. Сонхва поднял голову, посмотрел на него. В глазах его стояли слёзы — но не те, горькие и выжженные, что были раньше. Другие. Светлые. — Значит, теперь всё? — спросил он. — Всё позади? — Да, — ответил Хонджун. — Больше никакой зависимости. Никаких срывов. Никаких ночей, когда я умираю, а ты сидишь рядом и держишь меня за руку. — Обещаешь? — Обещаю. Сонхва закрыл глаза, выдохнул — долго, шумно, будто выпускал воздух, который держал в лёгких все эти месяцы. Когда он открыл их снова, в них не было страха. Только свет. — Я так ждал этого дня, — сказал он. — Каждую минуту. Каждый час. Я так боялся, что ты не вернёшься. — Вернулся. — Хонджун взял его лицо в ладони, заглянул в глаза. — Я здесь. И теперь я никуда не уйду. Никогда. Это не пустые слова, Сонхва. Я знаю, что говорю. — Я верю, — прошептал Сонхва. — Я всегда верил. Даже когда не мог. Они стояли, прижавшись друг к другу, и тишина вокруг была не той, давящей и пустой, что была раньше. Другой. Тёплой, наполненной. В ней больше не было места страху. Сонхва улыбнулся — сквозь слёзы, сквозь счастье, сквозь всё, что было. — Пойдём, — сказал он, уперевшись ладонями ему в грудь. — Правда. Я хочу показать, что я сделал для нас. Хонджун нехотя отступил, но руку не отпустил. Сонхва переплёл их пальцы, сжал крепко, будто боялся, что он исчезнет. Но этот страх был уже не тем, липким и удушающим. Просто желание чувствовать его рядом. Всегда. — Идём. И потянул его за собой — туда, где их ждал дом. Сначала они пошли в ванную. Хонджун замер на пороге. Ванная больше не была белой, стерильной, похожей на операционную. Вместо прозрачной шторки висела яркая, с абстрактным рисунком — синяя, розовая, жёлтая, будто кто-то разлил радугу. На полке стояли цветные ёмкости для шампуней и гелей, похожие на разноцветные камешки, собранные на морском берегу. Сбоку от раковины лежало новое полотенце — мягкое, пушистое, не белое, а цвета светлого дерева. — Ты... — Хонджун не знал, что сказать. — Я хотел, чтобы здесь было тепло, — сказал Сонхва. — Чтобы ты заходил сюда и не вспоминал... то, что было. — Чтобы я вспоминал, что это наш дом, — тихо добавил Хонджун. Сонхва удивлённо посмотрел на него. — Да, — кивнул он. — Именно. Хонджун сжал его руку, притянул к себе, обнял со спины, уткнулся носом в плечо. Вдохнул знакомый запах — тот самый, который стал для него домом. — Спасибо, — прошептал он. — За всё. За каждую мелочь. За то, что ты сделал. За то, что ждал. За то, что верил. Сонхва накрыл его руки своими, погладил пальцами костяшки. — Я всегда буду верить. В тебя. В нас. Это не закончится. На кухне тоже всё изменилось. Вдоль кухонного гарнитура горела мягкая подсветка — тёплая, сиреневая, которая делала белые стены чуть розоватыми, а воздух — уютным. Шторы на окне были заменены: вместо прежних, серых, висели новые — с мелким геометрическим узором, в котором угадывались оттенки оранжевого и зелёного. Стулья, которые раньше были строгими, чёрными, теперь были обтянуты тканью в тёплых, спокойных тонах. — Ты поменял стулья, — сказал Хонджун, проводя рукой по мягкой обивке. — Старые были неудобные, — ответил Сонхва, наблюдая за его реакцией. — А на этих можно сидеть долго. Например, пока я готовлю завтрак, а ты ворчишь, что я слишком медленно режу овощи. — Я не ворчу, — возразил Хонджун, но в голосе его дрожала улыбка. — Ворчишь, — Сонхва шагнул ближе, положил руки ему на плечи. — Но я всё равно люблю. Хонджун притянул его к себе, поцеловал в лоб, в кончик носа, в губы. — Я тоже люблю. Даже когда ты пересаливаешь суп. — Я не пересаливаю. — Пересаливаешь. Но я всё равно ем. Сонхва засмеялся, уткнувшись носом ему в плечо. — Ты невыносим. — А ты меня любишь. — Безумно. В гостиной Хонджун остановился и замер. Раньше здесь было пусто. Светло-серые стены, минимум мебели, белый рояль в углу. Место, где они жили, но не чувствовали себя дома. Теперь всё было по-другому. На полу лежал огромный пушистый ковёр — бежевый, мягкий, на который хотелось упасть и не вставать, глядя в потолок. На диване громоздились цветные подушки — синие, жёлтые, оранжевые, фиолетовые, и от них веяло теплом и уютом. Рядом с диваном стоял торшер интересной формы: изогнутый, с большим абажуром, который давал мягкий, тёплый свет, собирающийся в круги на потолке. По всему периметру комнаты под потолком тянулась неоновая лента — та самая, фиолетовая, которую Сонхва так долго выбирал и клеил сам, пока Хонджуна не было. Рояль, который прежде казался чужим, холодным, теперь выглядел как новый — отреставрированный, с блестящей крышкой, на которой стояла маленькая ваза с живыми цветами. Белыми. Хонджун не знал, как они называются, но они пахли летом и чем-то очень знакомым. На одной из полок он заметил розового зайца с длинными ушами — Донбёли. Рядом сидела маленькая белочка — Джунрами. — Они здесь, — тихо сказал Хонджун. — Конечно, здесь, — ответил Сонхва. — Это же их дом. Хонджун взял в руки бельчонка, провёл пальцем по мягкой шёрстке. — Помнишь, как мы друг другу их подарили? — спросил он. — Уже после того, как выпустили мерч. Сидели в гримёрке, смотрели на этих малышей и понимали: это мы. Я — бельчонок, ты — зайчонок. — Ты сказал: «Это наши дети», — добавил Сонхва, беря в руки зайца. — И я согласился. Даже не сомневался. — И мы обменялись, — Хонджун улыбнулся. — Я забрал бельчонка, ты — зайчика. Сказали, что это навсегда. — Сказали, — кивнул Сонхва. — И сдержали слово. Они стояли друг напротив друга с игрушками в руках, и в этом было что-то невероятно родное, своё, то, что принадлежало только им двоим. — Переехали через океан, — сказал Хонджун. — А они всё равно с нами. — Потому что мы — семья, — ответил Сонхва. — Все вместе. Хонджун поставил бельчонка обратно на полку, аккуратно поправил пушистый хвостик. Сонхва поставил зайца рядом, и два маскота снова оказались вместе. — Теперь мы все дома, — прошептал Хонджун. — Да, — отозвался с улыбкой Сонхва. Ким перевёл взгляд дальше. На стене висела их совместная фотография в красивой рамке — та, которую они сделали в первый день в этой квартире. Тогда они ещё не знали, что их ждёт, но улыбались так, будто всё будет хорошо. Рядом с рамкой был приколот полароидный снимок — они вдвоём на балконе, смотрят на закат, и на лицах у них то самое выражение, которое бывает только когда ты счастлив по-настоящему. А под ним на полке лежали альбомы. Не один — несколько. С твёрдыми обложками, с надписями на корешках. — Это? — спросил Хонджун, касаясь пальцами одного из них. — Наши фотографии, — сказал Сонхва. — Я распечатал все, которые были на телефоне. Те, что с Кореи и те, что мы делали здесь. Все. — Все? — Все. Хорошие. Плохие. Те, где ты закрываешь лицо, и те, где я случайно нажал кнопку, пока ты спал. Хонджун открыл первый альбом. На первой странице были они — молодые, смеющиеся, счастливые. В трейни-хаусе. На сцене. В гримёрке. В каждой фотографии был свет, который они потеряли, но теперь, казалось, нашли снова. — Ты всё это сделал, — прошептал он. — Для меня. — Для нас, — поправил Сонхва. — Чтобы у нас был дом. Настоящий. Не просто квартира, где мы живём. А место, куда хочется возвращаться. Хонджун закрыл альбом, поставил на место. Повернулся к Сонхва. — Это уже есть, — сказал он. — Потому что ты здесь. Потому что мы здесь. Вместе. Сонхва улыбнулся, и в этой улыбке было всё. Вся их боль, все испытания, вся надежда, которую он не потерял, даже когда всё было против. — Я так хотел, чтобы тебе здесь понравилось, — сказал он тихо. — Мне нравится, — ответил Хонджун. — Мне всё нравится. Потому что это сделал ты. Он потянул его к себе, обнял, прижался щекой к его груди. Сонхва обнял в ответ, и они стояли так посреди новой, тёплой гостиной, и чувствовали, как дом наконец стал домом. На журнальном столике красовался проигрыватель для виниловых пластинок. Рядом лежала первая пластинка — та самая, которую они слушали в трейни-хаусе, когда только начинали. — Ты помнишь? — спросил Сонхва. — Помню, — ответил Хонджун, не отрывая взгляда от проигрывателя. — Мы тогда спорили, кто первый поставит иглу. — И ты выиграл. — Я всегда выигрывал, когда хотел тебя удивить. Сонхва улыбнулся. — А теперь? — А теперь я хочу удивлять тебя каждый день. В спальне их ждала мягкая подсветка. Красная. Хонджун вошёл первым, остановился на пороге, огляделся. По всему периметру комнаты под потолком горела неоновая лента — тёплого, глубокого красного цвета, который делал стены светящимися, а кровать — почти притягательной. Он медленно повернулся к Сонхва, приподнял бровь. — Красный? Сонхва пожал плечами, пряча улыбку. — Что? Я подумал, тебе понравится. — Понравится? — Хонджун усмехнулся, оглядывая комнату. — Ты специально выбрал самый... провокационный цвет? — Я выбрал самый тёплый, — ответил Сонхва с достоинством. — А это уже твои фантазии. — Мои фантазии? — Хонджун шагнул к нему, обнял за талию. — Ты повесил красную подсветку в спальне и говоришь о моих фантазиях? Сонхва пихнул его в плечо. — Ты чудик, — сказал он, смеясь. — Я чудик? — Хонджун притянул его ближе. — А кто выбрал красный? — Я выбрал красный, потому что это цвет уюта, — Сонхва упёрся ладонями ему в грудь, но не отталкивал. — И тепла. И вообще, тебе идёт. — Мне? — Хонджун удивился. — Тебе. Ты в этом свете... — Сонхва замялся, опустил глаза. — Какой? — Красивый, — выдохнул Сонхва. — Ещё красивее, чем обычно. Хонджун замер. А потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Сонхва до сих пор ёкало сердце. — Значит, теперь ты будешь говорить мне комплименты? — Если заслужишь. — А как заслужить? Сонхва посмотрел на него долго, пристально. Потом улыбнулся. — Оставайся здесь. Со мной. — Я уже здесь, — ответил Хонджун. — И никуда не уйду. Они стояли в красном свете, обнявшись, и смотрели на новую спальню, на новые шторы, на новое постельное бельё, на всё, что Сонхва сделал для них. — Ты всё это придумал сам? — спросил Хонджун. — Не всё, — признался Сонхва. — Я смотрел видео в интернете. Как сделать дом уютным. Как подобрать цвета. Как... — Как сделать так, чтобы я чувствовал себя здесь в безопасности, — закончил за него Хонджун. Сонхва кивнул. Ким прижал его крепче. — Я чувствую, — прошептал он. — Я чувствую себя в безопасности, потому что здесь ты и здесь наш дом. И больше ничего не нужно. Они вернулись в гостиную. Сонхва включил проигрыватель, поставил пластинку. Музыка полилась тихая, спокойная, без слов — та самая, что была в реабилитационном центре, когда они танцевали. Хонджун опустился на диван, и Сонхва, не раздумывая, устроился сверху — колени по бокам его бёдер, ладони на плечах. Они замерли, глядя друг на друга, и время будто остановилось. Ким обхватил его за талию, притянул ближе и медленно откинулся назад, увлекая Сонхва за собой. Подушки у подлокотника мягко приняли его голову, а Сонхва, скользнув следом, оказался лежащим на нём — всем телом, грудью к груди. Теперь они смотрели в своё отражение в зеркалах напротив, где две фигуры, сплетённые воедино, казались одним целым. — Так лучше, — прошептал Хонджун. — Зачем? — спросил Сонхва, глядя на него сверху вниз. — Чтобы видеть нас. Сонхва повернул голову. Три широких зеркала в полный рост отражали их — переплетённых, расслабленных, утонувших в мягком свете торшера, среди цветных подушек и пушистого ковра. — Ты видишь? — спросил Хонджун, обнимая его за талию. — Что? — Нас. Какие мы сейчас. В зеркале отражался он — не тот, бледный, исхудавший, с пустыми глазами, который приехал в центр три с половиной месяца назад. Другой. С ясными глазами, с тёплой улыбкой, с руками, которые обнимали Сонхва. И Сонхва — спокойный, счастливый, с румянцем на щеках, которого Хонджун не видел очень давно. — Мы другие, — сказал Хонджун. — Мы вернулись, — ответил Сонхва. — Мы оба вернулись. Хонджун провёл руками по его бёдрам, оглаживая через джинсы. Нежно, не спеша, чувствуя, как Сонхва вздрагивает под его пальцами, как дыхание становится чаще. — Сфоткай нас, — вдруг сказал он. — Что? — Сфоткай на память, пусть будет. Сонхва потянулся к телефону, включил камеру. Поднял, наводя на отражение в зеркале. — Смотри сюда, — Хонджун показал на зеркало. — Смотрю. — Нет, на меня. Сонхва опустил телефон, посмотрел на него. Хонджун улыбался — лукаво, озорно, так, как не улыбался очень давно. — Чего ты? — спросил Сонхва, прищурившись. — Ничего, — ответил Хонджун, но руки его уже скользнули в задние карманы его джинсов. Сонхва ахнул, когда ладони Кима легли на его ягодицы и мягко сжали. Телефон дрогнул, но он не опустил — наоборот, поднял повыше, продолжая снимать. — Хонджун! — Что? — Хонджун улыбался, не убирая рук. — Я просто хочу, чтобы у тебя было видео, где мы счастливы. — Ты просто хочешь меня смутить, — Сонхва смеялся, щёки его пылали. — Получается? Сонхва опустил телефон, повернулся к нему. — Ты невыносим. — Ты меня таким и любишь. — Безумно, — прошептал Сонхва, касаясь губами его губ. Зеркала отражали их — две фигуры, ставшие одним целым, в тёплом свете торшера, на фоне уютного хаоса из подушек и пушистого ворса. — Давай ещё раз, — предложил Хонджун. — Ещё раз сфоткаться? — Ещё раз будем счастливыми. Сонхва улыбнулся, поднял телефон. Они улыбнулись в отражение, и Хонджун нажал на кнопку спуска, перехватив телефон. На экране застыли они — прижавшиеся друг к другу, счастливые, живые. — Сохрани, — сказал Хонджун. — Чтобы помнить. — Я запомню, — ответил Сонхва. — Каждый момент. — Даже этот? — Особенно этот. Сонхва встал, подошёл к проигрывателю. Игла коснулась пластинки, и комната наполнилась звуком — медленным, тягучим, как мёд. Он вернулся к Хонджуну, протянул руку. — Потанцуем? Хонджун взял её, и Сонхва потянул его на середину комнаты. Не спрашивая, не предлагая — просто увлекая за собой, как делал всегда. Как в тот раз, в трейни-хаусе, когда они остались вдвоём в зале и Хонджун впервые понял, что музыка может звучать иначе, когда рядом есть тот, кто дышит в такт. Сонхва положил руки ему на плечи, Хонджун обнял за талию. Не тесно, не собственнически — просто держал, будто боялся, что если отпустит, то это исчезнет. Музыка качала их. Медленные волны, вздохи виолончели, свет торшера, который делал их тени длинными и мягкими. Они двигались плавно, почти не касаясь пола, будто парили. Хонджун чувствовал, как ладони Сонхва лежат у него на плечах, как пальцы чуть заметно перебирают ткань футболки. Как их дыхание смешивается в одно. — Помнишь, как мы впервые танцевали? — голос Сонхва был тихим, почти неразличимым за музыкой. — Помню, — ответил Хонджун. — Ты сказал, что я двигаюсь как деревянный. — Я сказал, что ты неуклюжий. — Это одно и то же. Сонхва тихо засмеялся, и смех этот прошёл сквозь плечи Хонджуна, сквозь рёбра, остановился где-то в груди. — А теперь ты ведёшь, — прошептал Сонхва. — Я? — Хонджун усмехнулся и решил поспорить. — Ты ведёшь. — Нет, — Сонхва поднял голову, посмотрел ему в глаза. — Сейчас ведёшь ты. И Хонджун почувствовал это. Как музыка ведёт его, как Сонхва следует за ним, как их тела сами знают, куда двигаться. Они покачивались из стороны в сторону, плавно, почти не замечая движений. Сонхва обнял его за шею, прижался ближе, закрыл глаза. Хонджун гладил его по талии, чувствуя, как под пальцами расслабляются мышцы, как дыхание становится глубже, как всё напряжение последних месяцев уходит, тает, исчезает. — Я так боялся, — прошептал Хонджун. — Что не вернусь. Что ты не дождёшься. Сонхва открыл глаза. — А я знал, что вернёшься. — Откуда? — Потому что ты мой, — просто сказал Сонхва. — И я не мог тебя отпустить. Даже если бы захотел. Хонджун остановился. Музыка продолжала играть, но он её не слышал. Он смотрел на Сонхва, на его лицо, освещённое мягким светом, на губы, которые только что произнесли слова, от которых всё внутри перевернулось. Ким неторопливо поцеловал его. Прижался губами к его губам, чувствуя, как они раскрываются навстречу. Сонхва обнял его за шею, прижался грудью к груди, и они снова закачались в такт музыке, не размыкая губ. В зеркалах отражались их сплетённые руки, их плечи, их лица. И когда они отстранились, Сонхва улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Хонджуна когда-то остановилось сердце. И до сих пор останавливалось. — Я хочу запомнить этот вечер, — прошептал Хонджун. — Я уже запомнил, — ответил Сонхва. Музыка затихла, игла поднялась, и в комнате стало тихо. Но они не расцепили рук. Стояли, прижавшись друг к другу, и слушали, как за окном шумит город. — Давай поставим ещё, — сказал Хонджун. Пак кивнул, подошёл к проигрывателю, перевернул пластинку. Мелодия зазвучала снова — другая, но такая же тёплая, такая же долгая, как эта ночь. Они танцевали, пока город за окном не погасил огни. Пока не осталось ни одного светящегося окна, кроме их собственного. Двигались медленно, не замечая времени, не думая ни о чём. Просто были вместе здесь и сейчас. Сонхва обнимал его за шею, Хонджун гладил его по талии, по спине, прижимал ближе, и они покачивались из стороны в сторону, не размыкая объятий. Ким смотрел на их отражения в зеркалах, на Сонхва, который положил голову ему на плечо, и чувствовал, как внутри, на месте привычной пустоты, растёт что-то новое. Они наконец вернулись друг к другу.