Две стороны одной реальности

Долго ждать Степа, разумеется, не мог, поэтому о встрече договорились уже на субботу, удачно оказавшуюся выходным и у него, и у Власовой. Хотя и до субботы, с вечера четверга, Данилову казалось, он еле дожил: минуты тянулись неимоверно долго, даже несмотря на достаточно плотный рабочий день в пятницу, и не было ни одной, чтобы он не думал о еще незнакомой ему девочке и предстоящей встрече с ней. Казалось, это даже затмило желание увидеться и объясниться с самой Ритой и временно вытеснило мысли о ней из головы. Хотя это по-прежнему очень волновало мужчину, и надежда поговорить в неформальной обстановке во время знакомства с дочерью только крепла в его душе в предвкушении судьбоносной встречи.  К счастью для Власовой, в пятницу они не пересеклись в офисе ни разу, несмотря на то, что рабочий день был у нее очень насыщенным и включал в себя, в том числе, тысячи шагов, намотанных туда-сюда в передвижении между многочисленными коридорами, кабинетами и даже этажами в ФЭС. Женщине просто жизненно необходим был этот день передышки, чтобы подготовиться к планируемой встрече. И в первую очередь подготовка эта требовалась именно ей самой. Потому что дочка, будучи с одной стороны еще маленькой, а с другой — не по годам развитой, очень любознательной и открытой миру, была подготовлена к этому, казалось, еще до того, как Рита все ей рассказала. И уж точно готова она была лучше матери.  Помимо целой пятницы, Маргарита «отвоевала» себе (у самой же себя) еще половину субботы, предложив провести встречу после дневного сна дочери, потому что прекрасно понимала, что иначе детская психика просто не выдержит новизны происходящих событий, девочка быстро устанет, раскапризничается, а потом еще и плохо будет спать ночью. И таким образом это мероприятие принесет всем только расстройства. Хотя в том, что ей самой только они и будут обеспечены этим визитом, Власова не сомневалась. Она сама предложила встретиться у них дома, чтобы дочка была в более привычной и комфортной для себя обстановке, и ее нервная система не была слишком перегружена еще и незнакомым или людным местом. При этом женщина прекрасно понимала, что ее собственной психике было бы куда легче, если бы встреча прошла где-нибудь в парке, кафе или вообще на другой планете, и желательно без ее присутствия. Тем неприятнее для нее было осознание, что следовать своей же собственной установке общаться с Даниловым исключительно как с нерадивым и зачастую нервирующим коллегой, данной себе буквально сутки назад у выхода из переговорной, будет гораздо труднее, чем она предполагала. В особенности если он захочет общаться с дочерью регулярно. Однако жертвовать возможностью собственного ребенка общаться с отцом, о котором та всегда так мечтала, Рита себе позволить не могла, а вот в очередной раз пожертвовать своим моральным состоянием должна была быть готова. 

***

Когда тишину квартиры разрезала трель звонка, Рите снова показалось, что она на мгновение перестала дышать. Как бы она ни оттягивала этот момент, сколько бы ни разговаривала с собой за последние полтора дня, к тому, что он прямо сейчас снова окажется в ее квартире, она была не готова. Но отступать было поздно, да и общаться с ним она особо не собиралась. Так, дежурно поприветствовать, проследить, чтобы первый контакт с ребенком был налажен и девочка чувствовала себя более-менее спокойно, и поскорее уйти на кухню или в свою комнату, чтобы не бередить себе душу. Нет, конечно, можно было бы сделать вид, что никого нет дома, подождать, пока он уйдет, и жить себе спокойно до следующего его звонка или встречи с ним в конторе… Но расстраивать ребенка, который ждёт папу, как казалось, с самого первого дня своей жизни, а в последние двое суток еще сильнее во сто крат, Маргарита была не готова. Да и Машка сдала бы с потрохами их присутствие в квартире буквально через пару минут настойчивых звонков в дверь.  На пороге квартиры ожидаемо обнаружился Данилов с неожиданно большим количеством подарочных и обычных пакетов в руках. Если бы она не знала обстоятельств их встречи и увидела бы его где-нибудь на улице, наверняка подумала бы, что кто-то перепутал даты и решил отметить Новый год в мае, причем компанией человек так в пятнадцать. Она настолько не ожидала увидеть такую картину, что еще несколько десятков секунд продолжала стоять в дверях, не пуская его в квартиру, и удивленные глаза переводила с него на пакеты и обратно.  — Привет! — смущенный такой скомканной встречей, которую он, конечно же, представлял совсем иначе, произнес мужчина. И, не в силах сдержать улыбку, не очень уверенно добавил: — А я тут, вот…подарки принес…немного… — Видимо, за все три с половиной года? — не упустила возможность ответить колкостью Рита, хотя сделала это скорее машинально, чем продуманно. — Привет.  Она наконец пропустила его в прихожую, отступив от входа на несколько шагов, и оба они замерли в нерешительности. Никто из них не знал, что делать, говорить, как себя вести в подобной ситуации. Он неотрывно смотрел на нее, а она уперлась глазами в пол, потому что понимала, что не хочет встречаться с ним глазами, да и просто не сможет выдержать этого его взгляда. Того самого, который был так дорог душе в прошлой их жизни. Еще каких-то четыре года и два месяца назад.  В воздухе повисла напряженная тишина.  Ситуацию спас раздавшийся в глубине коридора тихий шорох, который привлек внимание обоих и заставил выйти из охватившего их оцепенения. Степа перевел взгляд в сторону звука и увидел выглядывающие из-за стены хитрые глазенки, а через мгновение мелькнувшую в воздухе и скрывающуюся обратно за стенку кудряшку. Очевидно, ребенок не хотел, чтобы его увидели так скоро, поэтому поспешил спрятаться обратно. Но уже через минуту девочка, выйдя из своего укрытия, спокойным и уверенным шагом с гордо поднятой головой прошагала по коридору и остановилась прямо по центру, все еще издалека с интересом наблюдая за новым человеком в доме. Она сложила ручки на груди, немного прищурила глазки и в открытую разглядывала мужчину, стоявшего на пороге. А Степа снова замер. Он не осознавал, как это возможно, но на него смотрела маленькая копия его и Риты вместе взятых. Каштановые кудряшки были собраны в два милых хвостика, небесно-голубое платьице сочеталось с аккуратными носочками, а из-под длинных ресниц на него смотрели Ритины орехового цвета глаза.  Пакеты начали сползать с расслабившихся от нахлынувших эмоций пальцев рук, и девочка сначала удивленно посмотрела на него, а потом звонко рассмеялась. Данилов присел на корточки, чтобы быть на одном уровне с малышкой, аккуратно протянул ей руку и тихо, срывающимся на шепот голосом проговорил:  — Привет, я Степа.  Девочка подошла ближе, как-то совсем не по-детски серьезно и внимательно посмотрела на него, склонив голову на бок, взяла его за протянутую руку и сказала:  — Пойдем, я тебя дааавно уже жду!  Мужчина даже растерялся. Он думал, что девочка будет смущаться, не будет идти на контакт, планировал заинтересовать ее подарками, на которые она даже не взглянула, а ребенок вот так сразу куда-то его зовет?  Малышка тем временем упорно тянула Степана в глубь квартиры за руку с четким намерением показать ему как можно скорее свою комнату и игрушки. Данилов в нерешительности обернулся на Риту, перехватил ее полный любви и обожания взгляд, направленный на дочь, увидел небольшой подбадривающий кивок головы и наконец прошел в скрывающуюся за стеной комнату, напрочь забыв об оставленных в прихожей пакетах.  Женщина же так и продолжала стоять в коридоре, абсолютно не понимая, что ей делать и как себя вести. Она ведь тоже думала, что нужно будет как-то налаживать между ними контакт, быть рядом с дочкой, следить за тем, как они взаимодействуют и как она себя чувствует, но Власова-младшая, казалось, абсолютно в этом не нуждалась и чувствовала себя в этой ситуации лучше и спокойнее всех.  Через несколько минут Степа все же вернулся за пакетами, потому что любопытство малышки пересилило и, наспех показав ему свою комнату и познакомив с самыми любимыми игрушками, она заинтересовалась тем, что же он принес в таком количестве.  Рита зашла в свою спальню, которая была прямо напротив детской, прикрыла дверь, но так, чтобы точно слышать и видеть все, что за ней происходит, и смогла выдохнуть. Пока что все шло неплохо, и это ее одновременно и радовало, и настораживало. Как себя вести и что делать, она по-прежнему не имела ни малейшего представления. Но то, что ей не нужно было постоянно находиться в одной комнате с Даниловым и разговаривать с ним, приносило, несомненно, только облегчение. Из соседней комнаты почти каждую минуту доносились только восторженные возгласы дочери, радующейся неожиданной куче подарков, а Власова мысленно уже прикидывала, что же придется дарить на день рождения в этот раз, чтобы перебить восторг от такого количества новых игрушек, будто на их улице случайно перевернулся грузовик, ехавший из детского магазина.  Через несколько минут девочка вдруг влетела в комнату к Рите, держа что-то красно-желтое в обеих руках и восхищенно воскликнула:  — Мам, смотйи, сколько мангов!! И там еще есть! И еще даже гигант, кйасный!! — несмотря на то, что заговорила Маруся довольно рано, и речь ее была очень развита, в чем малышка опережала многих сверстников, звук «р» давался ей все еще с трудом.  — Какой еще красный гигант? — в непонимании настороженно спросила Власова.  — Ой, не гигант, а… — девочка немного смутилась и опустила глаза.  Однако, почти в ту же секунду, как ни в чем не бывало, продолжила:  — Ну этот… Пап, как его там? — крикнула она, обращаясь уже в другую комнату.  В этот момент Рита, даже может быть против собственной воли и логики, почувствовала, как в душе разливается приятное тепло от осознания того, как быстро мужчина и девочка нашли общий язык. И того, что ее ребенок может сейчас вот так запросто крикнуть: «Пап!», — и не кому-то, а именно Степе. И он обязательно, незамедлительно отзовется.  Она постаралась отогнать эти мысли и вернуть себе беспристрастность и сдержанность по отношению к теперь уже просто коллеге.  — Гранат, — послышалось через коридор голосом Данилова, по которому без труда можно было определить, что он расплылся в улыбке.  — Гйанат! — тут же серьезно произнесла девочка так, как будто сама только что абсолютно правильно и с первого раза произнесла название фрукта, не обращаясь к «помощи друга».  И тут же с горящими глазами уточнила:  — А мы будем все это пйобовать?  — Будем, конечно, но не все сразу и чуть попозже. Несите пока все на кухню, я потом приду, помою и отрежу тебе немножко, — с улыбкой ответила женщина.  Маруся вприпрыжку удалилась в соседнюю комнату, затем послышался хруст пакетов и топот взрослых и детских ног, проследовавших на кухню. Оставив съедобную часть подарков на кухне, мужчина с девочкой вернулись в детскую, и квартира ненадолго затихла.  Маргарита через какое-то время заглянула в комнату дочери, проверила, что все в порядке, и та просто очень увлеченно рассматривает новые книжки и раскраски, поэтому сидит молча, и прошла на кухню, чтобы помыть фрукты и проверить оставшееся содержимое пакетов на наличие строго учетных в этом доме шоколадок, сладостей и печений. Власова не была сторонницей жестких ограничений ребенка в питании, но Маша была такой сладкоежкой, что, будь ее воля, она питалась бы исключительно пряниками, конфетами и вафлями. Поэтому приходилось очень пристально следить за тем, чтобы вкусности были доступны дочери только в ее присутствии.  На удивление, в пакетах Рита не нашла ни одной шоколадки, ни одного киндер-сюрприза или даже чупа-чупса. Только разнообразные фрукты и несколько пачек детского гипоаллергенного  печенья. Это в очередной раз заставило женщину почувствовать прилив тепла в груди, ведь она и Степу прекрасно знала и понимала, что такая любовь к сладкому у дочери именно в него. Поэтому, не увидев в пакетах даже его (и Марусиных по совместительству) любимых пряников, она наткнулась на мысль о том, что, видимо, он очень тщательно подошел к покупкам в магазине. Власова вновь одернула себя, усмехнулась фразе: «Степу она прекрасно знала», — постаралась внушить себе, что за четыре года многое могло измениться, и теперь она его почти не знает, и принялась мыть фрукты.  В детской тем временем наступило время серьезных разговоров:  — А тебя как лучше называть, Маша или Маруся? — спросил Степа, выжидательно посмотрев на дочь.  — Мне нравится Майуся, — ответила девочка, и мужчина в очередной раз отметил, что разговаривает она гораздо лучше, чем многие дети в ее возрасте.  — Бабушка вообще иногда говорит Муйзик, но я так не люблю, — продолжила малышка немного обиженным голосом, — я же не кот!  Данилов не смог сдержать смеха, и Маруся тоже улыбнулась в ответ, слегка пожав плечиками.  — А я тебя всегда знала, — серьезно произнесла вдруг Власова-младшая.  — Это как? Мы же только сегодня с тобой познакомились…— не понял Степа. Девочка вздохнула так, как будто ей приходится объяснять по сотому кругу какую-то прописную истину, и сказала:  — Я на фотке тебя смотйела. Мама показывала. И говойила, что ты это ты. Ну то есть, что ты — это папа.  — Ого, ничего себе! А что за фотка? — Степа непонимающе похлопал глазами, пытаясь представить, о какой фотографии идет речь, и одновременно удивляясь тому, что Рита не только не порвала и не выкинула все до последней их старые фотографии, но еще и показывала какую-то из них дочери. При этом еще и не скрывая, что на них изображен ее отец. Неужели допускала, что они когда-то снова могут встретиться? — У мамы в комнате, пойдем, покажу, — уверенно сказала девочка и решительно потащила мужчину к двери напротив.  Данилов не успел даже ухватиться за мысль о том, не будет ли против Рита, что они без спроса ворвались в ее комнату, как они уже направлялись к тумбочке рядом с кроватью. Степа осмотрелся и осознал, что за это время тут не изменилось ровным счетом ни-че-го. Только на стене появилось много новых фотографий Маруси в разном возрасте и в разных настроениях. С трепетом и теплом в душе мужчина отметил, что на новых фотографиях вместе с девочкой часто красовался Глеб, и с некоей горечью — что на некоторых из них она была в окружении доброй половины личного состава ФЭС.  Пока мужчина рассматривал комнату, девочка без зазрения совести открыла тумбочку рядом с кроватью, пошуршала там маленькими ручками и наконец достала то, за чем пришла сама и привела сюда Данилова.  — Вот, — сказала она утвердительно и протянула мужчине аккуратную фоторамку 10х15. — Это же ты с мамой?  Степа взял рамку в руки и отметил для себя, что, если фотография лежала в ящике прямо в рамке, значит, ее убрали туда совсем недавно, возможно даже прямо перед его приходом. Мужчина перевернул деревянный прямоугольник лицевой стороной к себе и почувствовал, как сердце болезненно сжалось, а ноги подкосились.  С фотографии на него смотрели они с Ритой примерно пятилетней давности. Невозможно счастливые, готовые осветить своими улыбками и светящимися глазами весь мир, стоящие в обнимку где-то на даче у Антоновой. Мужчина обнимал ее со спины, крепко прижимая к себе, а Рита лучезарно улыбалась и держала в руках, маленькую слегка потрепанную коричневую собачку. Это была любимая игрушка Данилова еще со времен его собственного детства. Он как-то озаботился, отнес ее в мастерскую, где ее подлатали и немного обновили, и посадил ее к себе в машину. Так она и ездила везде и всегда с ним, а потом и с ними с Власовой.  Отчаянно вдруг захотелось вернуться хоть на миг в то время, когда он мог запросто хоть сейчас пойти к ней на кухню, прижать к себе и утянуть в сладостный, казалось, тысячный за день поцелуй, который отвел бы на второй план все возможные проблемы и недосказанности между ними. Но мечты его разбивались о суровую реальность: сейчас, находясь в соседних комнатах, они были неимоверно далеки друг от друга. Степа пытался выровнять сбившееся от потока эмоций дыхание, когда девочка, и без того в целом знавшая, что это именно он, а не кто-то другой на фотографии, не дождавшись ответа, ткнула пальцем в игрушку на карточке и сказала:  — А это мой Койжик. Я всегда с ним играла, но потом он куда-то потеялся… — девочка вмиг погрустнела.  Но, как это было с ней уже несколько раз за последние пару часов, тут же изменилась в лице и вновь довольно бодрым голосом произнесла:  — Мама сказала, что у тебя он был Дйужок, но, пап! — воскликнула малышка, взмахнув руками в воздухе. — Посмотйи, йазве он похож на Дйужка? Я подумала, пусть лучше будет Койжик, ему так больше подходит.  В этот момент Степе было абсолютно не важно, Дружком был бы его друг детства, Трезором, Мухтаром, Бобиком или Коржиком. В голове ярким пламенем полыхала одна только мысль: его маленькая дочь, которую родила ему самая большая и искренняя любовь всей его жизни, самая сложная женщина во вселенной, Маргарита Власова, играла все детство с его же собственной любимой детской игрушкой! Подумать только! Рита не только не убрала из дома какие бы то ни было атрибуты и упоминания о нем и о его существовании, а знакомила с ними их ребенка!  И каждое такое осознание, с которыми мужчина сталкивался уже не в первый раз за проведенное с дочерью время, безумно радовало и вводило в ступор одновременно.  — Согласен, Коржик, наверное, ему больше подходит, — Данилов с трудом вынырнул из своих собственных мыслей и нашелся, что ответить внимательно смотревшему на него ребенку.  Девочка удовлетворенно улыбнулась, а Степа только теперь спохватился, что вообще-то они бесцеремонно ввалились к Рите в комнату, рассматривают тут все без ее разрешения, да еще и в тумбочках роются!  — Марусь, я тут подумал, мы ведь с тобой не очень хорошо поступили, что пришли к маме в комнату, смотрим тут все, фотографию из ящика достали, не спросив разрешения. Ей может быть неприятно. Как думаешь? — мужчина старался разговаривать с ней, как со взрослой. К этому моменту уже понял, что так ей нравится куда больше, чем когда он пробовал говорить с ней так, как ему казалось обычно разговаривают с трехлетними детьми. При этом он пытался не напугать малышку, а скорее показать, что нужно думать не только о себе и уважать чувства других людей.  — Ну да, она, навейное, может йасстроиться, — нахмурилась малышка, — но мы больше не будем, а тут убейем как было. Давай!  Она протянула ручку, чтобы забрать у мужчины фотографию, и Степану показалось, что тело снова окаменело. Ему хотелось продолжать держать ее в руках и смотреть на нее всю оставшуюся жизнь, только чтобы иметь возможность вспоминать иногда, что они когда-то были вместе и как были счастливы…  Но время шло, Власова могла вернуться в комнату в любой момент, поэтому фотография все же была аккуратно возвращена в ящик, а отец с дочерью вернулись в детскую.  Следующие пару часов пролетели незаметно: девочка показывала Степе свои рисунки, они играли в новые игрушки, читали книжки, ходили на кухню пробовать принесенные фрукты, когда Рита их позвала. Хотя позвала она на самом деле только дочку, зайдя в комнату и произнеся только: «Марусь, я тебе там нарезала кусочки фруктов, как ты хотела, иди, попробуй!». На Степана женщина даже не посмотрела и, как он понял, общаться с ним она не то, что не хотела, а даже не собиралась.  Когда стрелки часов подходили к половине девятого вечера, женщина снова вошла в комнату и сказала:  — Марусик, давай, беги ужинать, и пора уже ложиться спать, нам завтра рано вставать!  Данилов недоуменно посмотрел на Власову, потом на девочку, и удивленно, как будто сам был ребенком, спросил:  — Зачем рано? Завтра же воскресенье! — Гимнастика, — коротко сказала девочка и потом вдруг, картинно закатив глаза, гнусавым голосом протяжно добавила: — Сойевновааания.  Рита только усмехнулась и вновь поторопила малышку: — Ну все, актриса погорелого театра, не пугай публику. И ужинать беги скорее!  Девочка, будто нехотя, засеменила к выходу и вскоре скрылась за дверью комнаты. Власова развернулась, чтобы проследовать за дочкой, но задержалась на мгновение и бросила как бы между прочим через плечо перед тем, как удалиться на кухню:  — Если что, она любит заниматься. Я ее не заставляю. Это просто вставать рано ей не нравится, тем более в выходные. Да и соревнования там — одно название, так, больше чтобы заинтересовать и показать, что это вообще такое. Она занимается-то всего пару месяцев.  А выйдя из комнаты, подумала: «И зачем я начала перед ним оправдываться?» Оставшись в детской один, Данилов понял, что, как бы он это ни оттягивал, неумолимо приближался тот момент, когда ему пора будет уходить. Он прошел по коридору, остановился на пороге кухни, где Маруся уже за две щеки уплетала пюре и котлету, и опять застыл, будто пытаясь запомнить этот момент: вечер, дом, тепло, Рита сидит за столом и с любовью смотрит на их дочку.  — Поела? Молодец! Иди тогда гостя провожай, — спокойным тоном произнесла Власова, убирая посуду в раковину.  Степа ощутил болезненный укол от того, как назвала его женщина, понял недвусмысленный намек, и прошел к входной двери. Девочка вышла вслед за ним в прихожую, грустно вздохнула, обхватила ручками ноги Данилова, посмотрела на него своими большими глазами снизу вверх и сказала:  — Жалко, что ты уходишь, так быстйо. Мне понйавилось с тобой игйать!  — Мне тоже жалко, и мне тоже очень понравилось с тобой играть, малыш, — нежно ответил мужчина, присев на корточки и погладив девочку по голове.  Она порывисто обняла его, а потом спросила:  — А ты тепей часто будешь пйиходить?  Степа замялся, не зная, что ответить, и как на это отреагирует Рита.  — Это как мама разрешит, — ответил наконец мужчина, взметнув взгляд на Власову, — но я очень-очень постараюсь! Девочка улыбнулась, кивнула головой и уже готова была отпустить его, как вдруг снова подняла на него глаза, как будто только сейчас вспомнила что-то важное, и спросила:  — А завтйа? Завтйа на гимнастику ты пйидешь?  И, уже обращаясь к Маргарите, тут же состроила мордашку кота из «Шрека» и тоненьким голосочком пролепетала:  — Мааам, можно?  Данилов видел, как Рита колеблется. Он понимал, что ей и эта-то встреча отца с дочерью далась наверняка нелегко, а уж к тому, что он будет появляться в ее внерабочей жизни так часто и так сразу, она точно была не готова.  Спустя несколько секунд она все же кивнула, подмигнув девочке при этом, и сухо и максимально обезличенно сказала: — Завтра в нашем Дворце спорта, здесь пара кварталов. Мы, естественно, должны быть там раньше, но начало выступлений в 10, лучше не опаздывать.  Мужчина кивнул и, как можно более тепло и проникновенно, ответил:  — Хорошо, спасибо, я обязательно приду!  Он еще раз обнял Марусю, пожелав ей спокойной ночи, поднял взгляд на Риту, которая в ответ лишь демонстративно отвернулась, грустно вздохнул и, уже выходя к лифтам, произнес:  — Ну я пошел, до завтра!  Выйдя из подъезда, он еще долго смотрел на такие знакомые окна и все никак не мог заставить себя уехать.