Код молчания

Реанимация. Она в реанимации. Голос Жан-Жака в трубке не просто дрожал — он крошился, как пересохшая известь. В нем не осталось ничего от того громогласного, уверенного Джея, которого знал весь мир. Остался лишь напуганный до смерти мужчина, чей мир превратился в груду искореженного металла за одну секунду. Шейн замер, все еще прижимая телефон к уху. В его голове будто выключили звук, оставив лишь один-единственный тон, вибрирующий на грани ультразвука. На этот раз паника была ледяной: она сковала легкие, мешая сделать даже короткий, поверхностный вдох. Воздух в квартире вдруг стал густым и вязким. Руки не слушались. Когда Шейн потянулся за ключами, они со звоном упали на пол, и этот звук показался ему оглушительным взрывом. — Шейн? — голос Ильи с дивана донесся словно сквозь толстый слой ваты. — Что он сказал? Шейн медленно повернулся. Его лицо стало мертвенно-бледным, зрачки расширились, почти стерев радужку и превратив глаза в две черные бездны. — Лера в больнице, — голос Шейна звучал чужо, механически. — Она в реанимации, Илья. Илья вскочил с дивана так резко, будто тот превратился в раскаленную лаву. Шейн начал собираться, повинуясь инстинктам. Он накинул куртку, не попадая в рукав, судорожно впихивал телефон в карман и оглядывался, боясь что-то забыть. Видя, как парня накрывает паника, Илья остановил его у самой двери и, взяв за руки, спросил: — Ты точно сможешь доехать сам? Шейн замер, глядя на Илью. В этом взгляде читалась последняя, отчаянная надежда на то, что человеческое в Розанове победит его гордость. — А ты поедешь со мной? Илья отшатнулся, отпустив его руки. Обеспокоенный взгляд мгновенно сменился привычным ядовитым щитом. Его челюсть сжалась до хруста, а в глазах застыло напускное безразличие. Обида все еще была сильнее ужаса. — Нет, — выплюнул он. Слово ударило по стенам, как хлыст. — Эта женщина мне никто. Я похоронил ее пятнадцать лет назад и не собираюсь идти на ее настоящие похороны. Шейн посмотрел на него с такой бесконечной, выжигающей жалостью, что Илья невольно почувствовал себя крошечным и ничтожным. — Ты просто трус, Розанов. Ты так боишься собственной вины, что не готов быть с ней рядом, даже если… — Шейн резко остановился. Слова о том, что Лера сейчас, возможно, делает свой последний вдох, застряли в глотке. Он еще раз посмотрел на Илью с тяжелым разочарованием, коротко встряхнул головой и вышел, не оборачиваясь. Дверь захлопнулась так, что задрожали стекла. Как только затих рев мотора, в квартире воцарилась удушающая, могильная тишина. Илья закрыл глаза, но темнота не принесла покоя. Перед ним стояла она - точная копия матери с тем самым взглядом, полным мольбы. Едкая тревога начала просачиваться под кожу, мешая дышать. Он мог потерять ее. Снова. На этот раз - навсегда. И последним, что она от него услышала, был звук захлопнувшегося замка. Шейн прав, он трус. Эгоистичный трус. Нужно было дать ей возможность объясниться. Он должен был ее выслушать. Никто не заставлял его прощать её, но выслушать? Нет, он не мог, она слишком напоминала мать, и это было невыносимо. Илья привык избегать боли, особенно душевной. Он не хотел знать ее причин, потому что тогда пришлось бы признать: причины были, а значит, он сам не прав. Она его бросила, она сделала этот выбор за них двоих. Но если это так, если, отказываясь от нее, он пытался избежать боли, то почему сейчас он не мог дышать?

***

Двери приемного покоя разъехались перед Шейном. Больница встретила его ярким холодным светом, запахом антисептика и гулким беспокойством. Холландер судорожно оглядывал толпу, пока не наткнулся на Джея. Тот сидел на пластиковом стуле, согнувшись пополам и уставившись в пол. Его руки были сцеплены в замок так крепко, что кожа на костяшках побелела, а нога судорожно отбивала рваный ритм по линолеуму. Шейн пробрался через людей к другу. Тот, почувствовав взгляд, поднял голову и, увидев Шейна, поднялся. Он крепко обнял друга, успокаивающе похлопывая по спине. — Прости, — начал Джей. — Я не хотел тебя беспокоить. Я просто… не мог звонить своим или, тем более, в Москву, пока ничего точно не известно. — Все нормально, — отмахнулся Шейн. — Объясни лучше, что произошло? Они присели. Шейна потряхивало от адреналина, но присутствие рядом с Джеем давало хотя бы призрачное чувство контроля. Он был здесь, и это - всё, что он мог сейчас сделать. — Авария, — Джей устало опустил голову на руки. — Я не знаю подробностей. Мне позвонили из больницы, сказали, что она в реанимации. Сейчас ее забрали на операцию. Это всё, что я знаю. Шейн положил руку на плечо друга и крепко сжал его. — Тогда будем ждать. Джей посмотрел на него с благодарностью и едва заметно кивнул. И они ждали. Часы отвратительно медленно меняли цифры на табло, и каждый был погружен в свои мысли. Шейну было страшно потерять подругу, но он даже не представлял, что чувствует Джей. Одна мысль о том, что на месте Леры мог оказаться Илья, заставляла его сердце замирать. Он был жутко зол на Розанова, не понимал его, но даже сейчас, посреди их маленькой войны, всё его сердце, каждая его клеточка принадлежала этому упрямому русскому. Шейн понимал: окажись Илья в реанимации, он бы сошел с ума. Как Джей справлялся с этим - оставалось загадкой. А Джей был далек от того, что называют «справляться». В его голове царил хаос. Мысли скакали: что делать дальше? Стоит ли звонить в Москву прямо сейчас? А что, если на операционном столе что-то пойдет не так? Тело больше не принадлежало ему, оно превратилось в сгусток тревоги. Что, если она умирает в эту самую секунду? Его сердце разбилось в тот момент, когда он узнал об аварии. Если ему скажут, что она умерла, его самого просто не станет. Он не мог допустить такого варианта. Она справится. Он будет рядом. Она будет сиять, а он будет жить благодаря её свету. Она не может быть настолько жестока, чтобы оставить его. Лица вокруг сменялись. Джей, измотанный ожиданием, в какой-то момент задремал, опершись на руку. Прошло почти три часа. Шейн, больше не в силах сидеть на месте, решил сходить за кофе. Вернувшись через десять минут, он увидел, что Джей уже не спит. Тот принял стакан с короткой благодарностью. В этот момент к ним подошел врач. Джей буквально выпрыгнул со своего места. Шейн пытался вникнуть в слова доктора, но после фразы «все прошло хорошо» его мозг отключился, утопая в безмерном облегчении. Когда он снова начал воспринимать информацию, врач объяснял, что, несмотря на стабильное состояние, Лера находится в коме. Она останется в реанимации, но Джей может ее навестить. Джей поблагодарил доктора и развернулся к Шейну. На его лице читались почти физически ощутимые надежда и облегчение. Он снова бросился обнимать друга. — Жива, она жива! — как мантру повторял Джей. — Да, — подтвердил Шейн. — Иди к ней. А я приду завтра, хорошо? — Да, конечно, — отстранился Джей. — Спасибо тебе. Он почти побежал в сторону отделения.

***

Так прошло десять дней. Десять суток в больнице превратились в один бесконечный поток, пропитанный запахом хлорки и страхом неизвестности. Время здесь не шло — оно сочилось по капле из капельниц. Состояние стабильное. Мы не знаем, почему она не приходит в себя. Жан-Жак Буазиу превратился в призрака. Он не уходил из отделения, спал на жестких стульях в палате, а его широкая спина теперь казалась сгорбленной и хрупкой. Каждого, кто пытался заговорить с ним, он убеждал, что все в порядке. — Она просто спит, — шептал он, и только красные от лопнувших сосудов глаза выдавали правду. — Лера сильная. Она всегда была сильнее нас всех. Она просто отдыхает. Вот увидите, завтра она откроет глаза и спросит, почему я такой лох и не побрился. Его оптимизм был формой самообороны, тонкой пленкой над бездной отчаяния. Он говорил с ней через стекло, когда ей меняли трубки, читал новости в палате, пересказывал сплетни, пока аппарат ИВЛ мерно и бездушно дышал за нее. Илья пришел на одиннадцатый день. Он выглядел так, будто сам только что выбрался из-под обломков: впалые щеки, серая кожа, взгляд, в котором не осталось ничего, кроме усталости. Все эти дни внутри него шла непрекращающаяся война. Его штормило от приступов паники до удушливого раскаяния, от слепого гнева до тошнотворной самокритики. Самым страшным было, когда этот внутренний хаос переставал быть последовательным и взрывался внутри него единым болезненным комом - в такие минуты он почти терял связь с реальностью. Розанов не смог бы внятно ответить себе на вопрос, какого чёрта он здесь делает и на что надеется, но одно он осознавал предельно ясно: оставаться в четырех стенах пустой квартиры, наедине с оглушающей тишиной, он больше был не в силах. Когда он подошел к дверям реанимации, Джей стоял там, прижавшись лбом к стеклу. Их взгляды столкнулись. Воздух в коридоре мгновенно стал тяжелым. — Какого черта ты сюда приперся, Розанов? — голос Джея был тихим, но в нем вибрировала такая ненависть, что Илья невольно пошатнулся. Илья попытался надеть привычную маску сарказма, но руки в карманах куртки судорожно вцепились в ткань. — Успокойся, Буазиу. Просто хотел убедиться, что ты еще не начал выбирать ей гроб. Это была защита. Гнилая, уродливая попытка не разрыдаться прямо здесь. Слова были мерзкими, и Илья возненавидел себя в ту же секунду. Но для Джея, державшегося на одних нервах, это стало искрой в пороховом погребе. Он не закричал. Он просто шагнул вперед и ударил - коротко, страшно, вкладывая в этот замах всё свое горе и ярость последних десяти дней. Кулак врезался Илье в челюсть, отбрасывая его к стене. Голова Ильи мотнулась, послышался глухой удар затылком о бетон, и по белой плитке поползла струйка крови из разбитой губы. — Ты мразь, Розанов! — прошипел Джей, занося руку для второго удара. — Ты хоть понимаешь, что она там из-за тебя?! Она ехала от твоего дома! Ты убил ее! — Хватит! — Шейн, только что вышедший из лифта, рванулся к ним и вклинился между мужчинами. Он силой вжал Джея в стену, удерживая за плечи. — Джей, иди в палату! Сейчас же! Жан-Жак, тяжело и хрипло дыша, бросил на Илью взгляд, полный такого презрения, что Розанов физически почувствовал, как его мир рассыпается в пепел. Когда дверь за Джеем закрылась, Шейн повернулся к Илье. В его глазах не было любви - только усталость и холодный, режущий гнев. — Зачем ты здесь? — сухо спросил Шейн. — Я… я просто хотел увидеть… — Уходи, Илья. — Шейн указал на выход. — Ты не дал ей сказать ни слова, когда она стояла перед тобой живая. Ты все эти дни притворялся, что ее не существует. А теперь пришел… зачем? Посмотреть, как она умирает? Джей сражается за нее каждую секунду, а ты что? Пришел его злить? Убирайся домой. Тебе здесь не рады. Никто. Даже я. Илья смотрел на него и чувствовал, как внутри окончательно что-то рушится. Его единственный якорь - его Шейн - только что обрубил цепь. Холландер отвернулся, собираясь войти в палату, когда Илья схватил его за руку. — Шейн, я… — он не мог ничего сказать, просто смотрел, умоляя понять его без слов. — Пожалуйста. И Шейн понял. Взгляд его смягчился. Не оставалось никакого смысла в ссорах, когда смерть маячила на пороге. — Хорошо. Но ты не можешь остаться здесь. Я напишу тебе, окей? Илья кивнул, развернулся и пошел по длинному коридору, спотыкаясь на ровном месте. Каждый писк аппарата из-за дверей реанимации ввинчивался в его мозг, как раскаленный гвоздь.

***

Еще через три дня Шейн заставил Джея пойти домой. — Джей, ты упадешь, и нам придется класть тебя в соседнюю палату. Иди домой, помойся нормально. Поспи хотя бы три часа в кровати. Я посижу с ней. Позвоню в ту же секунду, если ее ресница дрогнет. Даю слово. — У меня ощущение, Шейн… — Джей сильнее сжал руку своей девушки. — Что как только я ее оставлю, случится непоправимое. Будто смерть ждет момента, когда я отпущу ее руку. Если я выйду за эти двери, мне позвонят и скажут, что всё. И я не выживу. Я просто не смогу сделать следующий вдох. Шейн замер, глядя на друга. Его всегда позитивный защитник сейчас балансировал на грани безумия. — Я не дам ей уйти. Обещаю. Иди. Когда Джей всё-таки ушел, Шейн устроился в неудобном кресле рядом с Лериной кроватью. Трубки и провода всегда наводили на него жуть, но он обещал быть рядом. — Слышала, что я ему обещал? — произнес Шейн в пустоту палаты. — Не подставляй меня, Лера, иначе я буду очень зол. И именно в эту ночь, когда коридоры больницы погрузились в глубокую тишину, Лера сделала первый судорожный вдох сама. Она медленно, с огромным трудом приоткрыла веки. Мир вокруг был мутным и ослепительно белым. Пока ей было трудно говорить, Шейн тихо объяснял, что произошло, часто останавливаясь, чтобы дать ей время переварить информацию. Девушка лишь легонько кивала. Когда память начала возвращаться, на ее грудь будто снова упала бетонная плита вины. Собравшись с силами, она прошептала: — А Илья? Шейн поджал губы. Ему не хотелось рассказывать о драке в коридоре, а больше и сообщать было нечего. Они почти не общались эти две недели. Он просто пожал плечами, но Лера считала его раздражение, которое он так старательно скрывал. — Шейн, не бросай его, — осипшим голосом проговорила она. — Ты ему нужен. Пожалуйста, он сломается без тебя. Береги его. Шейн нахмурился, глядя на нее. Сама Лера понимала, что сейчас звучит так же, как ее мама пятнадцать лет назад. Интересно, чувствовала ли она то же самое? Это утягивающее в темноту чувство, что в этом мире ничего не изменится, если ее не станет. Джей ворвался в палату через пятнадцать минут после звонка, растрепанный и в футболке наизнанку. Он упал на колени у кровати, не смея прикоснуться к ней, боясь, что она рассыплется под его руками. — Малыш… боже… Лера… — он захлебывался слезами, утыкаясь лицом в край простыни. Она увидела его - осунувшегося, небритого, с глазами, полными такой отчаянной любви, что ей стало больно и стыдно. Позже, когда Шейн ушел и в палате остался только тусклый свет ночника, Лера неожиданно начала плакать. Это не были тихие слезы облегчения. Это были горькие, надрывные рыдания человека, которого вернули туда, где слишком больно. — Ну что ты, солнце, всё закончилось, — Джей осторожно обнял ее, стараясь не задеть катетеры. — Ты здесь. Я с тобой. Лера отстранилась - ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. В ее взгляде была такая темнота, что Джей невольно вздрогнул. Он заботливо вытер слезы с ее щек. — Джей… мне нужен врач. Пожалуйста. Найди мне психотерапевта. Я сама не смогу. — Конечно, милая, всё что угодно… Но почему ты… — Когда я поняла, что машина летит под откос… — ее голос сорвался на хриплый шепот. — В ту последнюю вспышку света я почувствовала… покой. Чистый, абсолютный покой. Я не хотела просыпаться, Джей. Прости меня, это ужасно, я знаю… но я не хотела к тебе возвращаться. В той пустоте не было вранья. Там не было Ильи, не было прошлого, не было этой удушающей ответственности за всё. Там была только тишина. А здесь… здесь я снова должна дышать, когда мне совсем нечем. Джей задохнулся. Каждое ее слово было ударом ножа. Ему казалось, что он сам сейчас падает под тот самый откос. Он держал её за руку, но чувствовал, что держит призрака, который всё еще там, на шоссе, в объятиях смерти. Его сердце, которое только что начало биться в такт её пульсу, теперь захлебывалось от ужаса. Она была здесь, живая, теплая, но её душа всё еще выбирала ту темноту, из которой он так отчаянно пытался её вытащить. — Это так нечестно, Джей… Я знаю, ты меня любишь, но я… — она судорожно всхлипнула, закрывая глаза. — Я очнулась и почувствовала только тяжесть. Ненавижу себя за это, но я не рада, что выжила. Весь этот груз снова на моих плечах, и он меня сломает. Я в тупике, в огромной чёрной дыре, и мне страшно. Пожалуйста, помоги мне. Потому что если я останусь один на один с этим, я просто… я доведу дело до конца. Джей-Джей сжал её в объятиях, стирая границы между ними, словно пытался забрать всю её тьму себе, лишь бы ей стало легче дышать. Он спрятал лицо в её волосах, и его тело сотрясала крупная дрожь. Ему было жизненно важно, чтобы этот холодный, электронный писк аппаратов стал громче его всхлипов, громче его страха, громче осознания того, что он едва не опоздал навсегда. — Прости меня… — шептал он. — Малыш, прости, что я не заметил, как ты умираешь внутри всё это время. Мы найдем лучшего врача. Я всё сделаю для тебя… Только живи, пожалуйста. Живи ради меня. Потому что я… я почти умер вместе с тобой в этой палате. Я не выживу в этом мире без тебя. Пообещай мне. Пожалуйста. Лера ничего не ответила, лишь слабо вцепилась пальцами в его рубашку. Впереди был долгий, мучительный путь исцеления. Снова. Она опять была заперта в своей «немой темнице», только в прошлый раз ей удалось вырваться к свету, найти дом и любовь. Теперь же небо над ней казалось окончательно выгоревшим. Есть ли смысл ждать рассвета, если ты сам хочешь, чтобы солнце никогда не всходило? Ей не верилось в спасение. Она чувствовала, как тьма внутри становится гуще, тяжелее, и в этот раз у неё не было сил выставлять щиты. Раствориться в этой мгле, исчезнуть, стать частью этой бездонной ночи казалось ей единственным доступным милосердием. Единственным, что связывало её с реальностью, было лихорадочное биение сердца Джея под её ладонью и монотонный, равнодушный писк монитора, который продолжал отсчитывать секунды жизни, которая ей больше не была нужна.