Код молчания

Поиск «своего» врача напоминал хождение по минному полю, где каждый неверный шаг грозил новым взрывом боли. Первые два терапевта вызывали у Леры лишь глухое, вибрирующее в самой груди раздражение. Их безупречные кабинеты, мягкий английский и стерильные, словно по протоколу надетые сочувствующие улыбки казались ей фальшивыми декорациями в дешевом театре. Они могли быть лучшими в своем деле, но в их мире ей отчаянно не хватало слов. Травма, зародившаяся на русском языке, отказывалась поддаваться переводу, застревая в горле холодным комом. — Думаю, мне нужен кто-то, кто говорит на русском, — устало произнесла Лера, когда Жан-Жак забрал её после очередной пустой встречи с новым специалистом. Тем же вечером Джей с головой ушел в поиски. Но первый же час, казалось, выбил из него все остатки надежды на то, что кто-то в Монреале, кроме Леры, владеет этим сложным языком. Они сидели в гостиной. Лера, поплотнее закутавшись в плед, бездумно вертела в руках свой блокнот. Немного помятый, со следами недавней катастрофы на обложке, он подпитывал её чувство вины. Как она вообще могла надеяться, что эти страницы станут её оправданием перед Ильей? Было эгоистично и глупо думать, что её незримое присутствие в его жизни что-то изменит сейчас. Возможно, стоило просто выкинуть его и перестать рвать себе душу. Но она не могла: выбросить блокнот означало навсегда обрубить ту тонкую, едва живую нить, что связывала её с братом. — Может, ты свободно говоришь на испанском? — отрываясь от экрана ноутбука, с робкой надеждой спросил Джей. Девушка недоуменно взглянула на него, отбрасывая блокнот на журнальный столик. — Я нашел уже пятерых крутых спецов, которые ведут сессии на испанском, — он устало потер глаза рукой. — Вот и подумал... вдруг я чего-то о тебе не знаю. Последние слова больно резанули слух, как звук железа по стеклу. Лера знала, что Джей не имел в виду ничего дурного, но это был неоспоримый факт. Чего-то он о ней точно не знал. Она быстро встряхнула головой, прогоняя наваждение, и переползла по дивану, чтобы удобно устроиться на его плече. Девушка аккуратно прикрыла крышку ноутбука, вызывая короткий протест Джея, который она тут же прервала легким поцелуем. Он обязательно найдет врача, она не сомневалась в его упрямстве, но сейчас ей нужно было, чтобы он просто обнял её. Было жизненно необходимо хотя бы на несколько минут притвориться, что их жизнь всё еще цела. И Джей нашел ей врача. Когда Лера впервые переступила порог кабинета доктора Воскресенской, она почувствовала острый укол надежды, которая в её состоянии казалась почти предательством. Это был не стерильный офис, а живое, теплое пространство, пахнущее лавандой и старыми книгами. Сама доктор Воскресенская удивительно сильно напоминала ей Аню, и это неуловимое сходство мгновенно обезоружило девушку. Доктор поинтересовалась её самочувствием, уточнила детали предыдущих попыток лечения и понимающе кивнула, когда Лера призналась, что с канадскими врачами ей не хватало слов. — Тогда почему бы вам не рассказать всё мне сейчас? — мягко предложила доктор. — Всё то, на что раньше не хватало слов. Лера замерла. Эти слова прозвучали как выстрел стартового пистолета. Она начала говорить, и слова хлынули неудержимым потоком, пачкая всё вокруг старой, застоявшейся болью. Сессии стали еженедельным ритуалом, и первые две недели Лера выходила из кабинета, чувствуя себя так, словно её пропустили через центрифугу. Внешний мир перестал существовать — на подиумы, встречи и звонки агента просто не оставалось сил. Всё её существование теперь было сосредоточено на попытке не захлебнуться в собственном прошлом. Жан-Жак стал её единственным заземлением в этой буре. Он, всегда такой громкий, заполняющий собой всё пространство, научился быть тихим. Лера не знала, что он тайком сходил на один прием к доктору Воскресенской. Не для того, чтобы шпионить, а чтобы понять, как ему самому выжить рядом с ней, когда она становится еще тише и призрачнее, чем после больницы. Он хотел знать, как не сделать ей еще больнее своим незнанием. Он вышел оттуда с пачкой брошюр о депрессии и твердым знанием: сейчас август, выездов нет, и он может просто быть рядом. Каждое утро он молча приносил ей стакан воды и таблетки, следил, чтобы она проглотила хотя бы пару ложек каши, и буквально заставлял выходить из дома. Они часами бродили по парку Мон-Руаяль. Джей-Джей просто держал её за руку, подстраиваясь под её медленный, неровный шаг, и Лера чувствовала, как этот монотонный ритм, его забота о её режиме понемногу высветляет её внутреннюю темноту. Спустя месяц ей впервые стало легче дышать. На очередной сессии она сидела в глубоком кресле, наблюдая, как за окном начинают кружиться первые желтые листья. — Я хочу отдать блокнот Илье, — произнесла она, не узнавая собственный голос. — Я больше не могу его хранить. Это как держать в руках оголенный провод. — Вы боитесь его реакции? — спросила Воскресенская, делая пометку. — Я боюсь, что, избавившись от него, я разорву последнюю связь с братом, — Лера вытерла слезу тыльной стороной ладони. — Хотя Илья уже сделал это за нас обоих. Он просил меня не приходить. Но я не могу просто избавиться от этих страниц. Вдруг он почувствует себя менее одиноким, если увидит, что я прожила с ним каждый его матч, каждую его победу? Это кажется наивным, почти глупым, но... что если отправить его почтой?

***

Илья Розанов швырнул картонный конверт на кухонный стол с такой силой, что чашка Шейна опасно звякнула. Он узнал этот почерк мгновенно - аккуратный, с легким наклоном. Почерк человека, который когда-то был его миром. — Опять она, — прошипел Илья, чувствуя, как внутри вскипает привычная, защитная ярость. Он рывком вскрыл пакет. На стол выпал старый кожаный блокнот. К нему была приколота записка: «Я больше не могу носить это в себе. Теперь это твоё. Делай что хочешь». Илья замер на секунду, а затем резким, злым движением смахнул блокнот со стола прямо в мусорную корзину. Шейн стоял у окна, скрестив руки на груди. Он проводил блокнот долгим, бесконечно грустным взглядом. Внутри него всё протестовало: хотелось вырвать этот дневник из корзины, раскрыть перед Ильей и ткнуть его носом в каждое слово, написанное Лерой за годы разлуки. Но он был зажат в тиски собственных слов. Он помнил холодную решимость Леры, когда она предупреждала: «Попытаешься нас помирить - потеряешь сначала его, а потом меня». Он обещал ей. И он обещал Илье не касаться этой темы. Но теперь эта верность слову ощущалась как предательство по отношению к ним обоим. Илья остановился посреди кухни, тяжело дыша, и укоризненно посмотрел на своего парня. — Что ты так на меня смотришь? — огрызнулся Розанов. — Что? — Шейн невинно приподнял бровь, не меняя позы. — Я же молчу. Я не сказал ни слова. — Ты слишком громко думаешь, Холландер, — Илья подошел к нему вплотную, его взгляд из яростного внезапно стал лукавым, прикрывая глубокую растерянность. — О, так ты теперь еще и мысли читаешь? — усмехнулся Шейн, наконец расслабляя плечи. — Да, — Илья положил ладони Шейну на талию, притягивая его к себе. — Вот так и вижу, как ты думаешь о том, как тебе чертовски повезло заполучить такого красавца, как я. Даже если этот красавец сейчас ведет себя как полный придурок. Шейн на мгновение задумался, а затем, глядя прямо в глаза Ильи, кивнул с легкой ухмылкой. — Хмм... да. У тебя определенно есть какие-то способности. Илья наклонился и поцеловал его - долго, жадно, пытаясь заглушить этим вкусом горечь недавней сцены. Следующие несколько часов привычно прошли в спальне, за плотно закрытыми дверьми, где не было места теням прошлого. Но когда Илья ночью вышел на кухню за водой, его взгляд снова зацепился за край обложки, торчащий из мусорного бака. Дурацкий блокнот его дурацкой сестры. Он простоял так минут десять, слушая тишину спящего дома. А потом медленно наклонился и достал его. Илья сел прямо на холодный пол. Страницы были наполнены вырезками: его первая шайба в НХЛ, фото с Олимпиады, заметка о травме в Бостоне. Рядом с каждой - её почерк. Илья перевернул очередную страницу и наткнулся на вклеенный корешок билета. Это был его первый матч в лиге. Пятнадцать лет. Она незримо была рядом пятнадцать лет. Но это не меняло ничего. Не для него. Розанов снова открыл блокнот на первой странице:

«И пока я существую, знай, что всегда будет человек, который гордится тобой и любит тебя, несмотря ни на что».

Или может это всё-таки что-то меняло? Потому что выбросить блокнот второй раз он уже не смог.

***

На сессии в следующую среду Лера выглядела еще бледнее. Они коснулись темы, которую она так отчаянно пыталась выжечь из памяти. — Я не хочу говорить про отца, — прошептала она, вжимаясь в кресло. — Это было в прошлой жизни. Другая женщина, другое имя. Но нежелание говорить не избавляло её от призраков. Жуткий скрип двери в полночь, тяжелое пьяное дыхание отца над её ухом - всё это жило в ней, как неизлечимый вирус. Доктор Воскресенская внимательно посмотрела на неё. — И куда привели эти попытки стереть прошлое, Лера? Девушка подняла глаза, и в голове снова начали всплывать картинки: как она пыталась бороться, как он прижимал её к кровати и затыкал рот. — Он навсегда меня сломал, — обхватив себя руками, глухо произнесла она. — Сейчас я ненавижу его, но тогда я ненавидела себя. Мне казалось, что раз он приходит ко мне по ночам, значит, я это заслужила. Значит, со мной что-то не так. Лера тяжело сглотнула, пытаясь считать эмоции доктора. Не может же психотерапевт отказаться от неё, увидев, насколько она искалечена? Она знала, что должна произнести это сама. Но слова комом застряли в глотке. И как же она была благодарна, когда Воскресенская сама спросила её: — Он вас насиловал? Лера с силой сжала челюсти, слезы бесконтрольно покатились по щекам. Она нашла в себе силы лишь на один едва заметный кивок. — Вы кому-нибудь еще рассказывали об этом? — В Москве Аня и Миша знали всё. Они боролись за меня, когда я сама не могла. Это не было моим решением... это просто был факт, который помог мне остаться у них. Но Джей... Джей не знает, — она на секунду замолчала. И какое-то одновременно пугающее и облегчающее осознание пришло к ней, когда она продолжила: — Я никогда не чувствовала себя чужой у Ани, а здесь я чувствую себя именно так. Эти тайны, постоянно притворяюсь, что со мной всё в порядке, потому что он полюбил только ту часть меня, которая не сломана. Он не сможет полюбить эту отвратительную часть моей истории. — А вы дайте ему шанс, — мягко посоветовала врач. — Возможно, он удивит вас. С этой встречи Лера вышла абсолютно выпотрошенной, но под этой пугающей пустотой теплилось нечто новое. Воскресенская не отшатнулась. Напротив, в её взгляде не появилось ни капли той брезгливой жалости, которой Лера боялась больше всего на свете. Доктор приняла её правду так же спокойно, как принимают прогноз погоды, и это отсутствие осуждения стало для Леры откровением. Если чужой человек смог увидеть за этой грязью прежнюю Леру, то, возможно, и у Джея получится? Впервые за долгое время она позволила себе допустить безумную мысль: вдруг любовь способна излечить даже то, что казалось окончательно мертвым? Вечером дома Джей-Джей привычно обнял её со спины. — Малыш, я тут подумал... может, закажем пиццу и посмотрим тот старый сериал? Обещаю, я не буду ржать над их костюмами, даже если они выглядят как из бабушкиного сундука. Лера не рассмеялась. Она медленно развернулась в его руках, и Жан-Жак мгновенно почувствовал, как воздух в комнате стал тяжелым. Он сразу напрягся, и улыбка сошла с его лица. — Лера? Что случилось? — Сядь, пожалуйста. Они сели на диван. Лера долго смотрела на свои переплетенные пальцы. А потом начала говорить. Она рассказывала всё: про ночи в Москве, про то, почему на самом деле сбежала, оставив Илью. Она рассказала, что отец забирал у неё право на собственное тело каждую субботу после смерти мамы. Джей-Джей не перебивал. Он сидел неподвижно, его лицо застыло, превратившись в каменную маску, а челюсти были сжаты так, что на скулах ходили желваки. Когда Лера замолчала, ожидая чего угодно — шока, отвращения или гробовой тишины, — он просто молча притянул её к себе. Этот захват был почти болезненным. Он вжал её в свою грудь так сильно, будто хотел спрятать от всего мира. — И я хочу, чтобы ты знал, — прошептала она в его плечо. — Пусть это может изменить всё, но ты должен знать. — Мне так жаль, — наконец выдохнул он, и в его голосе было столько боли, что Лера вздрогнула. — Мне невыносимо жаль, что ты прошла через этот ад одна. Но послушай меня, Лера. Он чуть отстранился и взял её лицо в свои огромные ладони. — Это не меняет моего отношения к тебе. Ничто в этом мире не изменит того, как я на тебя смотрю. Ты не виновата в своем прошлом. Слышишь? Для меня это только делает тебя ещё сильнее. Хотя я и не думал, что такое возможно. Лера закрыла глаза, позволяя теплу его рук вытеснить тот могильный холод, что жил в её костях полтора десятилетия. Самый страшный порог был пройден: она впустила его в свой персональный ад, и Жан-Жак не просто заглянул туда — он зашел внутрь и заполнил пустоту собой. — Вообще-то, — Джей тихо хмыкнул, зарываясь лицом в её волосы и вдыхая их запах, — твой отец должен благодарить небеса за свою своевременную смерть. Потому что если бы он был жив, я бы лично его в лед закатал. Лера едва заметно качнула головой, протестуя против его кровожадности, но это была лишь формальность. Он не отвернулся. И эта отчаянная потребность защитить её от тени прошлого значила больше любых клятв. Тайна больше не жгла Леру изнутри, она просто перестала существовать, уступив место надежде. Этой ночью в Монреале между ними больше не осталось белых пятен, зато появилось нечто гораздо более важное - право на общее, светлое будущее.