Код молчания

Дверь открылась со старым, знакомым скрипом, разрезая вязкую темноту комнаты. Лера даже не посмотрела в ту сторону, продолжая притворяться спящей. С каждым тяжелым шагом, приближающимся к её кровати, ей хотелось лишь одного: стать еще меньше, прозрачнее, просто исчезнуть, впитавшись в простыни. Поверхность матраса просела, принимая на себя вес неизбежности. Знакомая рука легла на лодыжку и медленно, с каким-то ленивым превосходством, повела вверх по ноге. Каждая мышца в теле Леры мгновенно превратилась в натянутую струну, пальцы на ногах судорожно подогнулись от ледяного ужаса. В этом жесте не было любви - только удушающее чувство собственничества, лишающее права на свободу, на вдох, на собственное тело. В такие минуты хотелось лишь одного: нажать кнопку выключения в собственном сознании. Разве это возможно? Казалось, чтобы по-настоящему ничего не чувствовать, нужно просто умереть. И в её ситуации вариант казался не самым плохим. Чужая ладонь на бедре сжалась до боли. Завтра там зацветут новые синяки. «Надену штаны, никто и не заметит», — привычно пронеслось в голове. Планирование того, как она будет скрывать этот ад завтра, было единственным, что хоть немного отвлекало от парализующего ужаса сейчас. — Раздевайся, — приказал отец. Звук расстегиваемой рубашки ударил по ушам сильнее грозы. Судя по тяжелому запаху перегара и табака, он выпил не меньше бутылки водки. Лера поджала колени к груди, пытаясь соорудить из собственного тела крепость. Она знала, что спорить бесполезно, но крошечная, наивная часть души всё еще шептала: «Может быть, сегодня? Ведь я его дочь...». — Папа, пожалуйста, — она подняла на него глаза, полные слез, которые уже не приносили облегчения. Вместо ответа он рывком сократил расстояние и мертвой хваткой вцепился ей в горло. Лера задохнулась. Единственной мыслью было - не закричать. Не разбудить братьев. Не позволить им увидеть это. Её лицо обжег его горячий, спиртовой выдох. — Я сказал, раздевайся. Или я сделаю это сам. Пальцы на шее сжимались всё крепче. Воздух в легких закончился, и на мгновение пришло странное умиротворение. Если он её задушит - она спасется. Как мама. Мама нашла свой выход, почему Лере нельзя? Она представляла, как бросается с моста, крича всему миру, кто виноват. Красивый финал, способный оставить несмываемое пятно на «безупречной» репутации её знаменитого отца... Лера вынырнула из кошмара в холодном поту, ровно в тот момент, когда во сне отец начал рвать на ней одежду. Стерильная тишина монреальской ночи давила на уши. Ей снова начали сниться «субботы». Во сне она всегда была маленькой - слишком хрупкой для огромной кровати в московской квартире, слишком беззащитной против его огромной фигуры. Запах отца теперь преследовал её повсюду, просачиваясь даже сквозь ароматы самых дорогих парфюмов в бутиках. Она просыпалась с немым криком, застрявшим в гортани. Жан-Жак мгновенно притягивал её к себе, шептал что-то ласковое, гладил по волосам, но Лера чувствовала: его тепло не доходит до её костей. Она всё еще была там, в 2003-м, и никакие канадские рассветы не могли выжечь эту память. Лера наивно полагала, что признание станет финалом. Что, вытолкнув из себя страшные слова, она оставит их в той комнате и больше никогда не обернется. Но правда оказалась не лекарством, а ключом от клетки, в которой годами выл раненый зверь. Сессии у доктора Воскресенской проходили тяжело. Врач терпеливо объясняла, что так работает травма, что одного «сказать» мало, но это фундамент для будущего. И иногда Лера чувствовала, как силы возвращаются. Она даже начала работать, составив с агентом новый график съемок. Это был её личный способ вернуть контроль над своим телом, хотя бы здесь и сейчас. И это были хорошие дни. Но бывали дни, когда в её голове крутился один и тот же заезженный диск. Зачем? Этот вопрос выжигал её изнутри. Она пыталась найти в поступках отца хоть какую-то извращенную логику. Он был пьян? Он горевал по маме? Он сошел с ума? Но ни один ответ не приносил облегчения. Понимать – не значит прощать, но не понимать было еще мучительнее. Ей казалось, что если она найдет причину, то сможет отделить себя от этого. А пока причины не было, она чувствовала себя просто испорченной вещью, которую сломали без всякого смысла. Просто потому, что могли. В такие дни Жан-Жак видел, как она гаснет. Его солнечный, взрывной оптимизм начал давать сбои. Он чувствовал себя защитником, который пропустил самый главный гол в своей жизни пятнадцать лет назад и теперь пытается отбить его, когда матч уже закончен. Его любовь была огромной, но она была бессильна против призрака. И это бессилие медленно превращалось в яд. — Ты сегодня опять не спала, — Джей-Джей стоял в дверях спальни, сжимая лямку спортивной сумки в руке. Он собирался на тренировку, но выглядел так, будто сам провел ночь на изнуряющей работе. — Всё нормально, Джей, — Лера попыталась улыбнуться, но её лицо осталось неподвижной маской. — Ни хрена не нормально, Лера! — он сорвался, и тут же прикусил язык, увидев, как она вздрогнула от громкого звука. — Прости... Я просто... я ненавижу его. Я ненавижу его так, что у меня руки чешутся вырыть его из земли и убить еще раз. А Илья... твой чертов брат. Как он мог не знать? Как он мог жить в соседней комнате и ничего не слышать?! — Он был ребенком, Джей-Джей. Перестань. Этот разговор у нас уже был, и у меня нет сил повторять его снова. — Он был мужчиной! — Джей, проигнорировав её слова, с силой ударил по косяку. — Он должен был защитить тебя. А теперь он строит из себя оскорбленную невинность и не хочет тебя видеть? Джей-Джей вышел из дома, хлопнув дверью так, что у Леры зазвенело в ушах. Она знала этот взгляд. Он поехал на лед не играть. Он поехал выплескивать ярость. Лера подошла к окну, обхватив себя руками. Она понимала, что это нечестно по отношению к Джею - заставлять его нести этот груз вместе с ней. Но она не могла заставить себя чувствовать по-другому. Она не могла просто «выбросить это из головы», как советовали в дешевых журналах. А на льду «Белл-центра» в это время Жан-Жак Буазиу искал любую возможность, чтобы врезаться в кого-нибудь на полной скорости. Ему нужно было, чтобы кто-то почувствовал боль. Желательно тот, кто носил фамилию человека, разрушившего жизнь его женщины. Счетчик до взрыва обнулился.

***

И взрыв начался на льду «Белл-центра». В конце второго периода, во время жесткой потасовки у бортов, Илья в очередной раз задел Шейна, и Джей-Джей сорвался. Он впечатал Розанова в защитное стекло так, что по арене пронесся гулкий удар. — Закрой свой поганый рот, Розанов! — прошипел Джей прямо в маску Илье, тяжело дыша. — Ты строишь из себя героя, но ты — просто трус. Ты ни черта не знаешь о том, что творилось в твоем доме, пока ты видел сны о кубках. Твой старик был гнилью, и ты — его точная копия. Илья замер. На секунду он даже перестал сопротивляться, глядя на Буазиу расширенными, полными непонимания глазами. Откуда канадец знал об отце? Какое право он имел произносить эти слова? Шок длился мгновение, прежде чем лед под ними буквально вспыхнул от ненависти. Экипировка полетела в разные стороны; Илья, словно разъяренный зверь, схватил Джея за грудки и хлестким ударом разбил ему скулу в кровь. Джей-Джей ответил сразу - его кулак врезался в висок Ильи, заставив того пошатнуться. Шейн метался рядом, пытаясь разнять их, но его голос тонул в неистовом гуле многотысячной толпы. Судьи растащили их силой, ставя точку в этом раунде, но не в войне. Зрители, жаждавшие зрелища, освистывали судейское решение, требуя продолжения крови. На всем стадионе лишь Лера стояла неподвижно, закрыв рот рукой. Бессилие сковало её по рукам и ногам: она знала, что за этими ударами стоит больше, чем просто потасовка соперников. Когда Илья направился к выходу с площадки, он нашел её лицо на трибуне. Один-единственный взгляд - ледяной, пропитанный ядом и яростью - не оставил никаких сомнений. Это было личное.

***

Шейн не просто ехал рядом - он тщетно пытался стать буфером между Ильёй и реальностью, которая только что дала трещину. Весь путь он ощущал кожей, как Розанов, сидящий на соседнем кресле, медленно превращается в бомбу с часовым механизмом. Шейн надеялся на чудо, на то, что разговор не состоится, но Илью вела вперед инерция боли. В его сознании вопросы множились в геометрической прогрессии, и каждый из них подогревал ярость, не давая ей остыть. Спичка за спичкой, эта пороховая бочка вот-вот должна была взлететь на воздух. Ему была нужна сестра. Точнее - ответы, которые она прятала от него пятнадцать лет. В дом Джея Илья не вошел, а буквально влетел. Шейн едва успевал за ним, с ужасом глядя в спину своему парню. Илья выглядел пугающе: растрепанный, с диким, лихорадочным огнем в глазах, он действительно напоминал зверя, который долго сидел в капкане собственной лжи и теперь наконец вырвался на свободу, чтобы крушить всё вокруг. — Где она, Буазиу?! — заорал Илья, игнорируя Шейна, который пытался встать между ними. — Где Лера? Ты купил её, и теперь думаешь, что знаешь всё про мою семью?! — Купил её? — Джей толкнул его в грудь, — Ты, блять, думаешь, что она вещь? Вы, Розановы, все такие? Генетика и вся херня? — Заткнись, — прорычал Илья, — Не открывай свой блядский рот в сторону мое семьи! — Твоей семьи? — Джей-Джей усмехнулся, и в этой усмешке было столько яда, что Шейн невольно отступил. — У тебя нет семьи, Розанов. У тебя есть только ты сам и твоё раздутое эго. Ты называешь её предательницей? Когда сам даже понять не хочешь? — Она бросила меня! — Илья ударил кулаком по спинке дивана. — Она оставила меня одного с отцом! Она сбежала в свою красивую жизнь, пока я... В этот момент входная дверь открылась. Лера вошла в холл, бросив сумку. Она только что вернулась с очередной встречи с доктором. Увидев Илью в своей гостиной, она замерла. Лицо её в мгновение стало белее мела, а во рту мгновенно наступила засуха. — Илья... — выдохнула она. — Явилась! — Илья развернулся к ней. Его глаза горели безумием. — Скажи мне, Валерия, каково это — афишировать историю нашей семьи? Ты рассказала ему, как тебе было «тяжело», чтобы он тебя пожалел? Ты выставила нашего отца уродом, чтобы оправдать свою трусость?! — Илья, замолчи, — Шейн попытался перехватить Розанова за плечо, но тот стряхнул его руку. — Нет, пусть ответит! Ты бросила меня одного в той квартире! Ты предала меня тогда в Москве, и предала сейчас, легла под моего врага и вывалила ему всю нашу грязь! Жан-Жак не выдержал. Он видел, как Лера начала медленно оседать, вцепляясь пальцами в край комода. Он видел, как она превращается в ту напуганную девочку, которую он утешал каждую ночь последние две недели. Весь самоконтроль, всё, что он обещал Лере, сгорело в одну секунду. — Грязь?! — взревел Джей-Джей, делая шаг к Илье. — Ты же ни черта не понимаешь, слепой, самовлюбленный кусок дерьма! — Джей, не надо! — вскрикнула Лера, но было поздно. Плотину прорвало. — Она спасала тебя! — Джей-Джей наступал на него, и каждое слово звучало как удар. — Твой «образцовый» папаша насиловал её, пока ты пускал слюни в подушку в соседней комнате. Она сбежала не за красивой жизнью, она бежала в никуда, потому что в той квартире ей хотелось только одного — сдохнуть! Она отдала свою жизнь, чтобы ты мог строить свою карьеру и не знать, из какого дерьма сделан твой успех. А ты, блять, пришел сюда её судить?! Воздух в комнате словно превратился в свинец. Илья замер. Его рука, занесенная для очередного язвительного жеста, медленно опустилась. Лицо Розанова стало землисто-серым, он пошатнулся, словно получил сокрушительный удар в голову на полной скорости. Зрачки расширились, превращая глаза в две черные бездны. В его глазах плескался первобытный ужас. Он смотрел на неё как на последнюю надежду. В этом взгляде отчетливо читалось: «Скажи, что это не правда. Пожалуйста, скажи, что он врет. Скажи, что я не виноват в том, что ты была в аду». Лера, до этого с яростью и разбитым доверием смотревшая на Джея за то, что он выдал её тайну, мгновенно обмякла, увидев лицо брата. Она быстро сделала шаг к нему и взяла его ледяную, дрожащую ладонь в свои. Злость на Джея переполняла её. Его поступок в момент перечеркнул для неё всё. И она хотела наорать на своего парня, сказать, что никогда больше она не поверит ему. Но инстинкт уберечь брата, защитить его всегда был сильнее любых её переживаний. — Послушай меня, — её голос был тихим, но твёрдым как алмаз. — Илья. Ты ни в чем не виноват. Розанов не ответил. Он смотрел сквозь неё, его зрачки были расширены, а дыхание стало рваным и поверхностным. Он проваливался в ту самую бездну, от которой она пыталась его уберечь пятнадцать лет. Лера, не раздумывая взяла его лицо в свои ладони, принуждая сфокусироваться на ней. Её пальцы коснулись его кожи, влажной от пота. Она притянула его взгляд к своему, заставляя его видеть только её ореховые глаза. — Илья, — она отчеканивала каждое слово, вкладывая в него всю свою силу. — Посмотри на меня. И только когда Илья легонько кивнул, давая понять, что слышит её, она продолжила: — Ты. Ни. В чем. Не. Виноват. Слышишь? Никогда не был. Ей мучительно, до крика в легких захотелось прижать его к себе, обнять этого огромного мужчину так, как она обнимала его двенадцатилетнего в Москве, вернуть ему хотя бы часть покоя. Илья едва заметно кивнул, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Он посмотрел на неё – на женщину, которую он похоронил для себя 15 лет назад, потому что так сказал отец, а в их доме выжить можно было, только слушаясь его. Илья понял, что она – всё, что у него осталось. И в этой комнате всё повторилось: её голос, её отчаянная попытка его защитить — точь-в-точь как после похорон матери. Она сделала всё, что могла. Как он смел судить её за то, что она сломалась под весом, который не под силу и взрослому? Но боль была слишком острой, пусть это было эгоистично, но он не мог ничего с этим поделать. Он не мог сейчас её обнять. Он не мог даже дышать с ней в одной комнате. Илья начал медленно отступать к двери. Он попытался что-то сказать Лере, его губы дрогнули, но слова так и не сложились. Внезапно его взгляд зацепился за её шею. Там, на тонкой цепочке, тускло блеснул старый серебряный кулон – мамин кулон. Илья замер. Он не заметил его при их первой встрече в Оттаве. Или не хотел видеть? Он так отчаянно хотел сделать из неё врага. Хотел ненавидеть её, потому что так легче оправдать себя. Он злился на неё за долгое молчание так сильно, что его мозг просто игнорировал всё, что могло его разжалобить. Теперь же этот кулон стал финальной точкой. Илья не мог больше притворяться, что она чужая. Но он совершенно не знал, что с этим делать. Илья развернулся к выходу, но Лера в последний момент решилась. Она сделала шаг вперед и мягко, но уверенно остановила его за руку. Илья вздрогнул, но не вырвался. Она посмотрела на него и произнесла на русском ту самую фразу, которая была их единственным общим кодом: — Как бы ни было, я за тебя молюсь.