Тихая битва

К тому моменту, как все расселись, Илья уже чувствовал, что безнадежно отстает. Словно мир прибавил скорость, не предупредив его об этом. Родители Шейна были здесь — кухня была забита людьми, и это должно было успокаивать, но вместо этого стало тяжело — так, что даже вдох давался с усилием. Слишком много глаз. Слишком много людей, которые любят его достаточно сильно, чтобы замечать то, что он сам еще не в силах был объяснить. Он не ожидал, что всё закрутится так быстро. Только что они были вдвоем с Шейном, и правда только-только пробилась наружу в тишине. А в следующий миг вокруг его тела, его будущего и его права на привычную жизнь образовался целый комитет. Все говорили мягко. Никто не паниковал. И от этого становилось только хуже. Юна без спроса взяла командование на себя, что одновременно приносило облегчение и до ужаса пугало. — Прежде чем обсуждать врачей, — сказала она, подаваясь вперед; ноутбук уже был открыт, — нам нужно поговорить о публичности. Илья кивнул, хотя мозг соображал на долю секунды медленнее слов. Публичность. Пресса. Клубы. — Хоккейный мир тесен, — продолжала Юна. — Люди заметят закономерности. Визиты к врачам. Поездки. То, что вы двое появляетесь вместе чаще обычного. Первым порывом Ильи было всё преуменьшить. Сказать, что это неважно. Что он справится. Но прежде чем он успел подобрать слова, заговорил Шейн. — Мне плевать. Простота, с которой это было сказано, ошеломила Илью. Шейн не повышал голоса. Не красовался. Он просто констатировал факт, который наконец-то занял свое место в его голове. — Мне важен Илья, — продолжил Шейн. — Всё остальное решаемо. Илья резко повернулся к нему. — Шейн… Но тот не отступил. Выражение его лица было таким спокойным, что у Ильи что-то тихо кольнуло изнутри. Годами Илья жил осторожными расчетами: сколько правды можно выдать, когда нужно защитить команду, когда — самого себя. Слышать, как кто-то другой отбрасывает всё это без тени сомнения, было в новинку. Юна помолчала, глядя на них, затем кивнула. — Ладно. Тогда будем планировать исходя из этого. Дэвид прислонился к столешнице. — Фонд Ирины. Это даст вам прикрытие, и врать не придется. Илья почувствовал странную смесь облегчения и горечи. Облегчение — от того, что решение нашлось. Горечь — от того, что решения уже стали необходимы. — Медицинские вопросы остаются в тайне, — добавила Юна. — Никаких заявлений. Никаких уведомлений клубам, пока не узнаем что-то конкретное. В мыслях Ильи, как предупреждающий сигнал, вспыхнула Оттава. — А как же рынок свободных агентов? — спросил он, ненавидя то, как жалко и слабо прозвучал его голос. Тут заговорил отец Шейна — голос у него был ровный, уверенный. — Это потом. Сейчас главное — получить ответы. Илье хотелось в это верить. Хотелось верить, что карьера может подождать, что визы, контракты и границы еще не дышат ему в затылок. Шейн придвинулся ближе. — Мы со всем разберемся, — сказал он, обведя взглядом всех присутствующих. Не «ты». Мы. Это слово ощущалось тяжелым. Утешительным. И пугающим. Дальше всё завертелось стремительно. Записи к врачам. Списки имен. Графики, которые составлялись без единого слова о том, насколько всё на самом деле срочно. Илья пытался не отставать, но казалось, будто люди планируют что-то вокруг него, а не вместе с ним, и он не знал, благодарить ему за это или бояться. За руль сел Шейн. Илья не спорил. Он устроился на пассажирском сиденье, приоткрыв окно и подставив лицо прохладному воздуху. Тело ощущалось «неправильным», и это было трудно описать — не совсем боль, скорее запредельное усилие над собой. Чтобы просто сидеть прямо, требовалась концентрация. На то, чтобы существовать, нужна была воля. В клинике пахло чем-то резким и чистым; здесь царило фальшивое спокойствие. Илья стоял рядом с Шейном у стойки регистрации, слушая, как тот называет его имя, заполняет бланки. Было странно и дико быть предметом разговора, в котором ты почти не участвуешь. Они ждали. Ожидание было самым паршивым. Слишком жесткие кресла. Слишком яркий свет. Каждое ощущение усиливалось от осознания того, что теперь это важно. Сначала была кровь. Илья ненавидел то, как кресло буквально поглощало его, ненавидел, какой маленькой казалась его рука под люминесцентными лампами. Медсестра затянула жгут — умело и по-доброму, и Илья сосредоточился на ровном дыхании. — Вы как, в порядке? — спросила она. — Да, вполне, — машинально ответил он. Ладонь Шейна легла ему на колено — теплая, надежная. Илья и не понимал, как сильно ему нужно было это касание, пока его пальцы сами собой не вцепились в рукав Шейна. Он находил в этом парадоксальную опору, не думая. Илья отметил про себя: Шейну действительно стало плевать на приватность. По крайней мере, сейчас. Пробирки наполнялись одна за другой. Слишком много. Он отвернулся, стиснув зубы — не от страха, а от странной, навязчивой мысли, что всё это — улики, которые собирают против него. Потом он почувствовал себя опустошенным так, как не бывало даже после самого тяжелого сна. Плечи поникли, силы уходили катастрофически быстро. Обследования были назначены на более позднее время. Снова ожидание. Шейн всё время был рядом. Не проверял телефон. Не ерзал. Просто был, словно сама его близость могла удержать мир от распада. Илья смотрел на него и чувствовал, как в груди поднимается что-то похожее на скорбь. Не из-за того, что Шейн был здесь, а из-за того, что Илья впервые по-настоящему понял, насколько сильно его сейчас «несут». Он больше не контролировал ситуацию. И это приводило его в ужас. К тому времени, как выкрикнули его имя, Илья чувствовал себя выпотрошенным. Не то чтобы напуганным, а скорее «истончившимся» — будто от него потребовали слишком многого за слишком короткий срок. Анализы забрали больше сил, чем должны были. Конечности слушались неохотно, мысли опаздывали за миром на полтакта. Шейн вскочил сразу, как только появилась медсестра. Илья последовал за ним через мгновение — кресло словно не отпускало его ровно настолько, чтобы это усилие стало заметным. Он ненавидел это больше всего: мелкие предательства собственного тела, которое заявляло о себе именно тогда, когда он хотел исчезнуть. Диагностика была в другом крыле, подальше от окон; воздух здесь был холоднее и резче. Коридоры замерли в тишине, которая казалась намеренной — созданной, чтобы поглощать звуки и тревогу. Илья замечал детали, на которые обычно не обратил бы внимания: гул ламп, слишком чистый блеск пола, приглушенное шарканье резиновых подошв. Его взвесили. Это не должно было иметь значения. Но имело. Цифра на мгновение вспыхнула, прежде чем лаборант отвернул экран, и в груди у Ильи поселился холод. Он старался не подсчитывать. Старался не вспоминать, сколько весил в сентябре. Старался не думать о том, как свободно стали сидеть на нем джинсы в последнее время. — Вы уже проходили подобные обследования? — вежливо спросила женщина. — Да, — ответил Илья. — Много раз. Она улыбнулась. — Значит, процедуру знаете. Он знал. Слишком хорошо. Но сейчас всё было иначе. Это не было профилактикой. Не было базовым тестом. Это было расследование. Шейна в кабинет сканирования не пустили. И именно в этот момент его накрыло сильнее всего. Дверь за ним закрылась с мягким, окончательным звуком, и внезапно Илья остался один на один с машинами, инструкциями и телом, которое больше не казалось союзником. Лаборант помогла ему лечь на стол; её голос был спокоен, движения отточены. — Скажите, если будет неудобно. Ему почти захотелось рассмеяться. Вместо этого он кивнул. Стол был холодным даже сквозь тонкий медицинский халат. Он осторожно лег, устраиваясь сантиметр за сантиметром, чувствуя каждый сустав, каждое место, которое протестовало против того, чтобы его вжимали в плоскую поверхность. Над ним нависла машина — белая, круглая, безличная. Он уставился в потолок и почему-то вспомнил, сколько раз за жизнь ему говорили «расслабь плечи». — Постарайтесь не двигаться, — сказала лаборант. — Это не займет много времени. Машина загудела. Звук оказался громче, чем он ожидал — ритмичный, механический, неумолимый. Он заполнил всё пространство, не оставляя места ни для одной мысли, которую тут же не вытеснял шум. Илья закрыл глаза и сосредоточился на ровном дыхании, считая до четырех, как научился много лет назад, справляясь с приступами паники. «Это не паника», — твердил он себе. «Это процедура». И всё же мысли разлетались в разные стороны. В Оттаву. К не обсужденным контрактам, к будущему, набросанному широкими мазками, которое вдруг стало таким хрупким. К границам, визам и негласному правилу: ты нужен здесь только до тех пор, пока ты полезен. Он отстраненно гадал, сколько решений о чьем-то теле может быть принято в тишине, без его на то согласия. Когда машина наконец затихла, облегчение нахлынуло так резко, что стало почти больно. — Молодец, — сказала лаборант, помогая ему сесть. — На сегодня всё. «На сегодня», — подумал Илья. В зоне ожидания Шейн вскочил, едва завидев его, и в два шага преодолел расстояние между ними. Он не спрашивал, как всё прошло. Не было нужды. Его рука легла Илье на поясницу — уверенная и теплая. Этого было достаточно. — Ты как? — негромко спросил Шейн. Илья кивнул, но тут же передумал и покачал головой. — Не очень. Я... устал. Шейн не стал спорить. Он просто подвел его к креслу и сел вплотную, бедро к бедру, оставляя их обоих в чем-то прочном и реальном. Снова потянулось ожидание. Консультации, осторожные и уклончивые. Вопросы, заданные и выслушанные без тени эмоций. Записи в блокнотах. Слова вроде «дообследование» и «дополнительные тесты» летали в воздухе без контекста и объяснений. Никто не говорил ничего определенного, и это было почему-то хуже, чем плохие новости. В какой-то момент один из врачей попросил его описать усталость. — Это не похоже на боль в мышцах, — медленно проговорил Илья, тщательно подбирая слова. — Это как будто энергия вытекает из меня быстрее, чем должна. Как будто где-то есть дыра, которую я не вижу. Врач кивнул с нейтральным видом, что-то записывая. Другой спрашивал о сроках. О январе. О том, как всё прогрессировало. О том, накатывало ли это волнами или было постоянным. — Постоянным, — ответил Илья. — Просто... нарастало. Его поблагодарили. Сказали, что свяжутся. Сказали отдыхать. Слово «отдых» прозвучало как издевка. Когда они наконец вышли из здания, день перевалил за полдень, чего Илья даже не заметил. Солнце висело ниже, воздух стал теплее — мир продолжал жить как ни в чем не бывало. Он постоял мгновение на тротуаре, щурясь от света, ошеломленный тем, насколько всё вокруг выглядит нормальным. Шейн без слов открыл перед ним дверцу машины. Обратный путь прошел в молчании. Илья смотрел на мелькающие деревья и чувствовал странную отстраненность, будто он слегка сместился относительно собственной жизни. Он пытался каталогизировать ощущения: резь в глазах, тяжесть в груди, то, как мелко дрожали руки, когда он клал их на колени. Ничто из этого не казалось достаточно драматичным, чтобы оправдать такое внимание. И всё же это было в корне неправильным. В коттедже Шейн помог ему зайти, стараясь не делать на этом акцент. Обувь долой. Стакан воды в руки. Плед на плечи — Илья и не сознавал, как он ему нужен. — Ненавижу этот этап, — тихо признался Илья, глядя в стакан. — Какой именно? — спросил Шейн. — Ожидание, — сказал он. — То, что я не знаю, на что мне позволено рассчитывать. Шейн присел перед ним, серьезный и сосредоточенный. — Это дерьмово... Но я буду рядом, что бы ни случилось. Слова легли на плечи грузом — одновременно пугающим и дающим опору. После долгих лет недомолвок и недопониманий Шейн и Илья научились говорить прямо, и сейчас Илья был за это благодарен. Ему не нужен был оратор-мотиватор, ему нужно было, чтобы Шейн сказал правду — и чтобы они могли прожить её вместе. Той ночью сон приходил урывками. Илья то засыпал, то просыпался; в мозгу прокручивались звуки аппаратов, подчеркнуто нейтральные лица врачей, то, как крепко сжимались пальцы Шейна, когда никто не видел. В какой-то момент он обнаружил, что Шейн не спит и наблюдает за ним, легко положив руку ему на грудь, словно проверяя, здесь ли он еще. — Эй, — прошептал Илья. — М-м, — отозвался Шейн. — Прости. Не хотел тебя будить. — Всё нормально, — сказал Илья. И это было правдой, потому что страх немного отступал, когда он был не один. Лежа в темноте и слушая привычные звуки остывающего дома, Илья чувствовал, как сильно всё изменилось. Это больше не было теорией. Внутри его тела происходило нечто, требующее внимания, вмешательства, терпения. Он еще не знал, что именно, знал только, что это уже перекроило его жизнь. Впервые страх был не перед результатом. Он был перед временем. И перед тем, отмерено ли ему этого времени больше, чем его тело готово было пообещать.