Тихая битва

Шейн проснулся от того, что кровать была пуста. Его рука по привычке дернулась в сторону, ожидая встретить тепло, кожу, знакомое надежное присутствие, которое служило ему якорем даже во сне. Но пальцы наткнулись на холодную простыню. Пустота. — Илья? — пробормотал он охрипшим голосом. Тишина. В коттедже стало тихо и как-то «неправильно». Это не был покой. Это была гулкая пустота. Шейн сел, сердце уже начало ускоряться. Он прислушался. Гудел вентилятор. За окном плескалось озеро. Где-то в глубине дома раздался звук — не грохот, нет, просто какое-то... движение, которое никак не складывалось в нечто узнаваемое. — Илья! — позвал он снова, уже громче. Опять ничего. Шейн свесил ноги с кровати и вскочил слишком резко; пол обжег ступни холодом. Он пошел по коридору, обострив все чувства до предела; в груди расцветал отчетливый, тяжелый страх. Дверь в ванную была распахнута. Свет горел. Илья сидел на полу. В первую секунду Шейн просто не мог осознать увиденное. Илья сидел, но как-то безвольно, будто обмяк, привалившись спиной к ванне и подтянув колени к груди. Одной рукой он упирался в плитку рядом с собой — видимо, только так он мог удерживать себя в вертикальном положении. Голова была опущена, волосы взмокли от пота. — Илья, — выдохнул Шейн, бросаясь к нему. — Эй. Что случилось? Илья поднял взгляд. И Шейн всё понял. Не то, что именно произошло, — нет, еще нет, — но он понял, что дело плохо. Глаза Ильи не фокусировались, зрачки были расширены, а кожа в свете ламп казалась не просто бледной, а серой. В его взгляде читалась такая растерянность, какой Шейн не видел никогда. Ни у кого. В уголке рта запеклась кровь — тонкий мазок, будто он прикусил губу. — Я... — начал Илья и замолк. Дыхание сбилось, голова качнулась, словно он больше не мог её держать. — Я чувствую себя... не так. Шейн тут же рухнул перед ним на колени, обхватив его лицо ладонями; большие пальцы прошлись по липкой, влажной коже. — Тише, тише. Я здесь. Скажи мне, что происходит? — Голова закружилась, — выдавил Илья. Голос звучал странно, слова прорывались с трудом. Акцент стал сильнее. — Хотел встать, и комната просто... — он осекся. Сердце Шейна с силой ударило по ребрам. — Ты ударился головой? — Не думаю... — Илья медленно моргнул, словно даже это стоило ему огромных усилий. Шейн на секунду прижался своим лбом к его лбу, пытаясь прийти в себя, прежде чем отстраниться и начать оценку — быстро, клинически, как научили годы спортивных протоколов при травмах. Дыхание частое, поверхностное. Кожа холодная и влажная. Руки дрожат. Кровь. — Твой рот, — мягко сказал Шейн. — У тебя идет кровь? Илья поднял дрожащую руку и коснулся губы; пальцы окрасились в красное. Он посмотрел на них с легким недоумением. — Я не почувствовал. В этот миг страх превратился в уверенность. Это не истощение. Это не последствия тяжелого сезона. Это системный сбой. Это катастрофа. — Так, — сказал Шейн, удерживая голос ровным только нечеловеческим усилием воли. — Мне нужно, чтобы ты не отключался. Сможешь? Илья кивнул и тут же слегка покачнулся, его глаза закатились — ровно настолько, чтобы у Шейна болезненно перехватило дыхание. — Нет-нет, — твердо сказал Шейн, обхватывая его за плечи и прижимая к своей груди. — Не вздумай. Будь со мной. Илья навалился на него всем весом; он был тяжелее, чем должен был быть — тело обмякло, словно окончательно решило, что с него хватит компенсаторных механизмов. Свободной рукой Шейн схватил телефон и без колебаний набрал номер экстренных служб. — Служба 911, что у вас случилось? — Мой партнер теряет сознание, — отчеканил Шейн каждое слово. — Головокружение, кровотечение, спутанность сознания, проблемы с дыханием. Мы в двух часах езды от ближайшей больницы. Тон оператора мгновенно изменился. — Оставайтесь на линии. Он в сознании? — Да, — ответил Шейн, перехватывая Илью поудобнее, когда того пробила дрожь. — Но едва-едва. — Есть кровотечение где-то еще? — Я не знаю, — сказал Шейн. — Но у него постоянно синяки. Он болеет уже несколько месяцев. Мы уже начали обследование. Илья издал какой-то приглушенный звук, уткнувшись в его грудь — не совсем боль, скорее крайняя степень замешательства. Дыхание снова сбилось, стало коротким и прерывистым. — Шейн, — прошептал он. — Мне очень холодно. У Шейна внутри что-то пошло по швам. Он прижал Илью крепче, буквально обволакивая его руками, пытаясь согреть, — и это тепло внезапно показалось ему жалким и недостаточным. — Помощь уже едет, — сказал Шейн, пока оператор уточнял координаты, спрашивал про площадку для посадки, задавал вопросы, от которых ситуация становилась пугающе реальной. — Мне нужно, чтобы ты смотрел на меня, слышишь? Илья честно пытался. Шейн видел это по напряжению вокруг его глаз, по тому, как сжались челюсти — будто оставаться в сознании теперь было физически тяжелой работой. — Мне страшно, — едва слышно прошептал Илья. Шейн с трудом сглотнул ком в горле. — Я знаю. Я держу тебя. Дыхание Ильи снова прервалось, на этот раз резче; он внезапно поперхнулся, заходясь в слабом кашле. На плитку брызнули капли крови. Этого было достаточно, чтобы Шейн в ужасе задался вопросом: откуда, черт возьми, она берется? — Так, — голос Шейна всё-таки дрогнул. — Тише, тише. Блядь... Голос оператора ворвался в ухо. — Сэр, помощь в пути. Сообщите мне, если он перестанет реагировать. Илья обмяк еще сильнее, его голова упала на плечо Шейна. Кожа ощущалась не так, как обычно — слишком прохладной, слишком скользкой. Шейн прижал ладонь к груди Ильи, чувствуя под ней бешеное трепетание сердца — оно колотилось так, будто пыталось вырваться из ребер. — Это всё неправильно, — прошептал Шейн. Не оператору, даже не Илье — просто Вселенной в целом. Минуты растянулись в вечность. Шейн говорил без умолку, сам уже не понимая, что именно. Напоминал Илье, где они находятся. Говорил, что тот в безопасности. Говорил, что Юна будет в ярости от того, что они ей еще не позвонили. Рассказывал дурацкие истории. Говорил, что любит его — столько раз, что и не сосчитать. В какой-то момент веки Ильи сомкнулись. — Нет! — резко крикнул Шейн. — Нет-нет-нет. Открой глаза. Посмотри на меня! Илья слабо моргнул, взгляд был расфокусирован. — Шейн... я не думаю, что смогу... — Сможешь, — отрезал Шейн, и в его голосе наконец проступила паника. — Еще как сможешь. Звук вертолета достиг их раньше, чем огни — сначала далекий, затем отчетливый: лопасти рассекали ночной воздух, как ответ на молитву, которую Шейн даже не знал, как произнести. Он почувствовал, как колени наконец начали дрожать, когда облегчение и ужас с силой столкнулись в его груди. — Они здесь, — сказал Шейн Илье, голос сорвался, несмотря на все усилия. — Слышишь? Это за тобой... Мне нужно выйти, впустить их. Илья не ответил, когда Шейн выбежал из ванной. — Сэр, — голос оператора стал предельно напряженным. — Он в сознании? — спросила она, когда Шейн бросился обратно к Илье. Он вернулся и прижался щекой к виску Ильи. Почувствовал слабое тепло. — Он дышит, — выдохнул Шейн. — Он дышит. Парамедики действовали молниеносно. Голоса спокойные, властные; их руки с привычной эффективностью сменили руки Шейна. Кислородная маска. Манжета тонометра. Вспышки света на слишком бледном лице Ильи. — Давление низкое, — бросил кто-то. — Пульс зашкаливает. Шейн отступил только тогда, когда ему велели это сделать. Руки тряслись, в груди жгло, словно он проглотил огонь. Он смотрел, как Илью укладывают на носилки, как защелкиваются ремни, как шипит кислород. — Сэр, — один из медиков обратился к Шейну ровным голосом. — У него есть какой-то диагноз? — Нет, — хрипло ответил Шейн. — Но что-то не так. Мы ждали результатов анализов. Глаза парамедика резко метнулись к нему. — Понял. Это важно. «Важно». Слово гулким эхом отозвалось в голове Шейна, когда Илью загрузили в вертолет под вспышки стробоскопов, освещающих деревья. Шейн шел следом, пока его не остановили — мягко, но твердо. — Вам нельзя с нами, — сказал медик. — Встретимся в больнице. Шейн онемело кивнул, отступая назад. Двери закрылись, и вертолет поднялся в ночное небо, унося внутри своей металлической оболочки всё, что было ему дорого. Звук затих вдали, и в коттедже снова воцарилась тишина. Шейн стоял один на подъездной дорожке, тяжело дыша. Его руки были слегка испачканы красным, и он с тошнотворной ясностью осознал: что бы это ни было, они больше не могут от этого убежать. Тело подало голос. И теперь оно кричало.