Тихая битва

Шейн не помнил, как решил позвонить родителям. Он помнил только, что телефон вдруг оказался в руке, а большой палец двигался с уверенностью, которой не было больше ни в одной клетке его тела. Он стоял на подъездной дорожке, пока шли гудки, и сверлил взглядом темное пятно в небе, где еще пару минут назад был вертолет. Гравий под ногами все еще был разворочен, а ночь казалась неестественно тихой теперь, когда из нее вырвали этот рокот. Руки тряслись так сильно, что ему пришлось перехватить запястье другой рукой, просто чтобы удержать телефон у уха. Мать ответила после первого же гудка. Слова вылетали из него неправильно — вразнобой, лишенные контекста. Он слышал собственный голос, произносящий «потерял сознание», «кровь», «санитарная авиация». Голос казался тонким и чужим, будто принадлежал кому-то другому. Он плохо объяснял. Но это и не требовалось. Тон сделал всё за него. На том конце провода возникла пауза. Не неверие. Не замешательство. Расчет. — Езжай к нам, — сказала мать. Шейн не стал спорить. Он не смог бы, даже если бы попытался. В этом сразу появился смысл. Если они поедут к коттеджу, они потеряют время. Пятнадцать минут туда, пятнадцать обратно. Полчаса, которых у них не было. Шейн мог добраться до них быстрее, чем они до него, а когда они соберутся вместе, они станут единым целым. Он запер коттедж, почти не видя его перед собой. Пальцы неуклюже возились с замком. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Дорога пронеслась как в тумане. Он не помнил цифр на спидометре. Не помнил поворотов. Только ощущение движения и навязчивый, зацикленный образ лица Ильи — слишком бледного, с расфокусированным взглядом, и кровь там, где её никогда не должно было быть. Звук его дыхания — прерывистого, неправильного. То, как его тело отяжелело в руках Шейна, будто оно наконец перестало притворяться. Когда он заехал на дорожку к родительскому дому, свет на крыльце уже горел. Дверь была распахнута. Сам зайти в дом он уже не смог — силы кончились. Мать оказалась рядом мгновенно. Её руки легли на него, глаза смотрели остро и оценивающе — так она смотрела на него всю жизнь. Она сразу считала всё: и дрожь, и цвет кожи, и то, как сбивается его дыхание. — Ох, Шейн, — выдохнула она, и её голос — мягкий, на его имени — задел его так, что внутри что-то дрогнуло. — Мне нужно туда, — сказал он. Слова вылетали на автомате, голый инстинкт без капли эмоций. — Я не могу ждать. Отец появился за её спиной. Он уже был в движении, уже просчитывал всё на два шага вперед. Он не задавал вопросов. Один взгляд на Шейна — и решение принято. — За руль ты не сядешь, — отрезал он. Шейн открыл было рот, чтобы возразить, но понял, что за этим ничего не стоит. Ни энергии. Ни воли к борьбе. Только пустое осознание: если он останется на водительском сиденье, в вертолете может оказаться кто-то еще. Дэвид возник рядом, ключи в руке, куртка уже накинута. Он не медлил и не пытался смягчать тон. — На заднее сиденье. Живо. Шейн позволил себя увести. Позволил собой руководить. Позволил себе рухнуть туда, где, по чьему-то решению, ему было безопаснее всего. Как только дверца захлопнулась, Юна оказалась рядом. Она обняла его за плечи, притягивая к себе без лишних вопросов. Шейн прижался к ней, словно его тело только и ждало разрешения перестать держать спину. Он уткнулся лбом в её плечо. Дыхание окончательно сорвалось. — Я оставил его, — выговорил он; вина полоснула по живому, как лезвие. — Меня не было рядом. Юна не колебалась. Её объятия стали крепче, увереннее. — Ты был рядом, — твердо сказала она. — Ты не ушел. Ты вызвал помощь. Ты всё сделал правильно. Слова почти не доходили до сознания. Мысли Шейна были уже за мили отсюда, неслись навстречу яркому свету и врачам. На переднем сиденье Дэвид вел машину так, будто законов этой ночью не существовало. Юна сидела напряженно, с телефоном в руке, тихо координируя детали, которые Шейн сейчас не мог переварить: где парковаться, через какой вход заходить, кому звонить по прибытии. Шейн сильнее вжался лицом в плечо Юны. Руки бесполезно вцепились в её куртку. Он не молился. Он не пытался торговаться с судьбой. Он просто цеплялся за мысль, что где-то там, в небе, Илья всё еще дышит. И что если Шейн доберется до него достаточно быстро, то, может быть — просто может быть, — этого всё еще будет достаточно.

***

В вертолете было так шумно, что это стирало любые мысли. Илья лежал, пристегнутый к носилкам. Кислородная маска плотно прилегала к лицу. Весь мир сжался до вибрации, давления и неумолимого стука собственного сердца, которое колотилось в груди слишком быстро. Кто-то говорил прямо над ухом — спокойно, контролируемо. Слова-якоря. — Вы в вертолете, — говорил парамедик. — Мы везем вас в больницу. Вы в безопасности. «Безопасность» — это было явно не то слово. Перед глазами всё плыло, огни сливались в пятна. Ему было холодно, несмотря на наваленные сверху одеяла — глубокий внутренний озноб, на который не действовали прикосновения. — Давление снова падает, — бросил кто-то. — Ставлю вторую капельницу. Давление в районе предплечья, затем жжение, которое быстро притупилось. Он пытался сосредоточиться на дыхании, на мерном шипении кислорода, но в груди было тесно, всё сдавило, будто что-то давило на него со всех сторон. — Я устал, — пробормотал он, не уверенный, сорвались ли слова с губ на самом деле. — Мы знаем, — мягко ответил медик. — Просто дышите. Не торопитесь, вдох-выдох. Выкрикивались цифры. Пульс. Сатурация. Слова вроде «тромбоциты» и «гемоглобин» пролетали мимо, не имея смысла. Мысли на секунду зацепились за лицо Шейна — как близко оно было, сколько в нем было страха. А потом и это ускользнуло. — Будьте с нами! — настойчиво позвал кто-то. Он старался. Когда они добрались до больницы, двери распахнулись с контролируемой яростью. — Мужчина, двадцать девять лет, — выкрикнул голос, быстро и четко. — Обнаружен дома в состоянии коллапса. Спутанность сознания, гипотония, тахикардия. Активное кровотечение из ротовой полости. В анамнезе многомесячная усталость, синяки. Ждем результатов анализов. Руки были повсюду. Подключали мониторы. Проверяли капельницы. Поправляли маску. Кто-то мягко, но уверенно надавил на живот. Кто-то посветил фонариком в глаза. — Лабораторию сюда, живо, — распорядился врач. — Группу крови и на совместимость. Общий, биохимию, коагулограмму. Готовьте кровь к переливанию. Сознание Ильи мерцало, комната то обретала четкость, то пропадала. Яркие лампы над головой. Лица в масках. Голоса, накладывающиеся друг на друга — эффективные и тревожные. — Давление низкое. — Готовьте еще одну дозу. — Он принимал антикоагулянты? — Данных о лекарствах нет. — Господи, — тихо буркнул кто-то, глядя на его руки. — Эти синяки... — Так, — резко оборвал дежурный врач. — Работаем. Илья попытался что-то сказать, но не смог. На миг вспыхнула паника, горячая и острая, пока чья-то рука не сжала его плечо. — Вы в больнице, — произнесла медсестра прямо над ухом. — Мы о вас позаботимся. Что-то холодное потекло по вене. Еще одна капельница. Еще один монитор. Мир снова качнулся, а затем чуть-чуть выровнялся. — Возможно, гематология, — бросил врач. — Вызывайте гематолога. Смысл слов до него так и не дошел.

***

Они всё еще бежали, когда ворвались в приемный покой. Шейн почти не чувствовал ног, когда они пролетели сквозь автоматические двери в мир люминесцентного света и запаха антисептика. Медсестра перехватила их почти сразу, уже держа в руках планшет. — Имя? — Илья... — начал Шейн, голос сорвался. — Его привезли на вертолете. Медсестра кивнула, уже разворачиваясь. — В реанимационном блоке. Родственникам нужно подождать здесь. — Нет, — паника захлестнула его. — Мне нужно его видеть. — Я понимаю, — мягко ответила она. — Я сообщу вам новости, как только смогу. Его всё равно остановили. Черта, которую он пока не мог переступить. Шейн мерил шагами коридор. Садился. Вставал. Снова и снова запускал пальцы в волосы, пока кожа на голове не начала гореть. Юна была рядом — только её присутствие удерживало его в этой реальности. Родители сидели тихо: мать крепко сцепила руки, отец смотрел прямо перед собой, словно одной лишь силой концентрации пытался прогнуть действительность. Минуты тянулись. Или часы. Шейн потерял счет времени. Наконец к ним вышла врач. Лицо серьезное, но спокойное. — Вы Шейн? — спросила она. — Да, — выпалил он слишком быстро. — Он жив, — сказала она первым делом, и у Шейна подкосились ноги от облегчения. — Но состояние критическое. Сейчас мы стабилизируем его. «Критическое». Это слово отозвалось в теле Шейна как физический удар. — Что с ним? — спросил Шейн, сердце колотилось где-то в горле. — Диагноза пока нет, — осторожно ответила она. — Но с его кровью происходит что-то очень серьезное. Мы делаем переливание. — Я могу его увидеть? Она заколебалась, затем кивнула. — Ненадолго. Он не совсем в сознании. Шейн шел за ней по коридору, и каждый шаг казался нереальным. Когда он замер в дверях и увидел Илью — бледного, опутанного трубками, с грудной клеткой, мерно вздымающейся под присмотром аппаратов, — внутри него что-то окончательно рухнуло. Он взял Илью за руку — та была теплой, несмотря ни на что, — и наклонился к самому уху. — Я здесь, — яростно прошептал Шейн. — Я никуда не уйду. Аппараты гудели. Ночь продолжалась. И где-то между страхом и надеждой Шейн с пугающей ясностью осознал: теперь дело не в ожидании ответов. Теперь нужно просто удержать Илью на этом свете достаточно долго, чтобы эти ответы услышать.