По плану чувств не было

      Пётр сидел на краю кровати в своём номере, закинув ногу на ногу, и смотрел на закрытую дверь. Он устал. Не физически, после вчерашнего проката мышцы уже отошли, и тело ощущалось нормально. Устал по-другому: глухо и тягуче. Илья был как комната с плохим освещением, то вспыхивал ярко, открыто, почти пугающе искренне, то снова погружался в тень, и Гуменник не понимал, что там: стена или дверь, можно ли войти или лучше не рисковать. Он откинулся на спинку кровати, упёрся ладонями в матрас. В голове крутились обрывки их разговоров коротких и рваных, как будто кто-то постоянно переключал радиостанцию. Сегодня Илья смотрел так, будто они враги или любовники, которые не могут признаться друг другу в том, что чувствуют. Малинин бегал глазами по коридору, избегая зрительного контакта с Петей, будто тот может причинить ему вред, но до этого буквально утыкался ему в плечо и казался искренним. То тепло, то холод. Он устал от этой нестабильности. От того, что не знал, чего ожидать от Ильи в следующую минуту. С ним было невозможно строить планы: ни дружеские, ни человеческие. Потому что каждый раз, когда Пётр думал, что нашёл точку опоры, Илья убирал руку, и опора исчезала. Пётр вспомнил, как он смотрел на его руки сегодня утром. Взгляд был не просто заинтересованным, а жадным, почти голодным через десять минут он уже отводил глаза, краснел, говорил, что у него дела. Гуменник не мог подобрать слова. Илья был противоречивым. С одной стороны — это самоуверенный чемпион, который привык, что мир вращается вокруг него. С другой — растерянный парень, который не умеет просить о помощи и стесняется своих чувств. Пётр видел эту уязвимость, и она его трогала. Не жалость, он не любил жалеть. Скорее, удивление, смешанное с теплом. Илья Малинин, который мог прыгнуть четверной аксель и сделать это самым техничным прыжком в истории, не умел одного — быть собой. В дверь постучали. Три коротких, нервных удара, которые он узнал бы из тысячи. На пороге стояла Аделя, не та что, которая час назад сидела с ним в номере, уставшая после тренировки, а другая, боевая. На ней было платье для короткой программы: тёмно-синее, с мерцающей россыпью страз по корпусу, открытые плечи, высокая линия талии. Волосы были уложены в пучок. На лице лёгкий макияж, который делал её глаза больше, а взгляд острее Петросян была полностью готова. Сумка с коньками висела на плече, несколько раз она дёрнула лямку, казалось, что если она уронит её, то потеряет последние капли самообладания. — Аделия, — Пётр отступил в сторону, пропуская её вглубь номера. — Я не могла больше сидеть в номере. Решила пройтись, заодно к тебе заглянуть, — она шагнула внутрь, и Пётр заметил, как девушка нервно теребит ткань платья. — Не помешала? — Садись, — кивнул он на край кровати. — Ты никогда не помешаешь. Аделя опустилась на краешек матраса, положив сумку рядом, и провела ладонью по юбке, разглаживая несуществующие складки. Пётр сел напротив, в кресло у окна. — Рассказывай, — тихо сказал он. — Что происходит? — Петь, я боюсь, — призналась она, глядя в пол. — Не просто волнуюсь, а боюсь до дрожи. У меня в голове одна и та же картинка, как я падаю тогда на Олимпиаде. На этом чёртовом четверном тулупе. Я до сих пор чувствую этот удар. И тишину, и взгляды после проката. Пётр наклонился вперёд, положив локти на колени, чтобы быть ближе. — Аделя, ты тогда встала и доехала. Закончила программу. Главное, что ты не сломалась. — А если я сегодня снова упаду? — спросила она шёпотом. — Если я опять не сделаю этот прыжок? Что тогда? — Тогда ты сделаешь следующий, — Пётр сказал это просто, как нечто само собой разумеющееся. — И следующий. Пока программа не закончится, а когда закончится, то мы с тобой пойдём пить чай и обсуждать твои любимые фильмы. Будешь сидеть и показывать смешные рилсы, как и тогда. Петросян долго смотрела на него, и в её глазах постепенно таял страх. — Ты слишком спокойный, — наконец сказала она, и в её голосе проскользнула лёгкая, почти родная усталость. — Это бесит. Гуменник усмехнулся и в этой усмешке не было ни капли обиды. Только то самое тепло, которое бывает между людьми, выросшими рядом. Они и правда вели себя как брат и сестра, когда можно сказать колкость и не бояться, что тебя неправильно поймут. — А что мне делать? — развёл он руками. — Паниковать вместе с тобой? Ты тогда точно разревешься и твой макияж потечёт, а у меня салфеток нет. — Вот поэтому я и ценю нашу дружбу, — Аделя шмыгнула носом, но в её глазах уже заблестела улыбка. — Ты как каменная стена, иногда бесячая, но за ней не страшно. Без тебя я бы развалилась в Милане, да и в Пекине тоже. — Спасибо за комплимент, — Гуменник прижал руку к груди, изображая благодарность. — Только стены обычно не водят младших на чай после соревнований. — А ты водишь, — она подошла и легонько стукнула его по плечу. — Потому что ты самый лучший названый брат на свете, даже если иногда достаёшь своими нотациями. — Нотации — это моя специальность, — серьёзно кивнул парень. — Вторая после создания мемов в интервью. — Петь, — сказала она, и Петя почувствовал стеснение в её словах. — Ты придёшь? Ну, на моё выступление. Не просто так, что будешь в зале, а чтобы посмотреть именно на меня. Он поднялся с кресла, подошёл к ней, положил руки ей на плечи, осторожно, почти невесомо, будто боялся, что она рассыплется. Сквозь ткань он чувствовал, какие они узкие, эти плечи, какие хрупкие кости. В ней было что-то от птицы, такой лёгкой, тревожной, готовой взлететь. Ему вдруг стало страшно. Не за прыжок, не за баллы — за неё. За эту девчонку, которая каждый раз выходит на лёд, зная, что может упасть, и всё равно идёт. — Я тебя обнимаю и боюсь сломать. — Не сломаешь, я крепче, чем кажусь. Аделя шагнула к нему и разница в росте стала очевидной, она едва доставала до его подбородка. Ей пришлось чуть приподняться на носки, чтобы уткнуться лицом в его грудь, и в этом движении было что-то трогательное, почти детское. Петя наклонился, чтобы ей было удобнее, и его подбородок мягко лёг на её макушку, туда, где в волосы была вплетена невидимка. Её руки обхватили его за талию, но из-за роста они, замерли где-то на рёбрах, сжимая ткань футболки. Она была такой маленькой, такой лёгкой, что Пётр чувствовал себя великаном, который боится сделать лишнее движение. Его ладони легли ей на спину, широкая, мужская, накрыла почти всю её лопатку, пальцы коснулись позвоночника. Пахло от неё лаком для волос и лёгкими цветочными духами. В этом объятии, таком неловком из-за разницы в росте, было столько нежности, что слова стали не нужны. — Ты справишься, — сказал он всё равно, и она кивнула. — Но всё равно береги себя, хоть иногда. — Постараюсь, — Петросян оторвалась от него и схватила сумку с коньками. — Ладно, я побежала. Жди меня с победой. Дверь закрылась. Гуменник медленно выдохнул и помассировал переносицу, ощущая взявшуюся после встречи с Малининым усталость. В комнате всё ещё пахло её духами, и этим запахом надежды, который появляется перед стартом, когда спортсмен уже собрался. Он взял телефон — ни одного уведомления. Илья молчал. — Илья придёт, — сказал Петя себе. — Обещал.

***

      Трибуны гудели. Женская короткая программа подходила к середине, и зал постепенно наполнялся той особенной, трепетной энергией, которая бывает перед выходом сильнейших. Пётр сидел в третьем ряду, у самого прохода, положив рюкзак на соседнее сиденье, берег место для Ильи, хотя тот не обещал, что придёт. Просто сказал, что будет. Он даже не ответил на сообщение с местами, а просто прочитал сообщения. Илья шёл по ступенькам, низко опустив голову, пряча лицо за капюшоном толстовки, то и дело поправляя очки. Он не смотрел по сторонам, не искал знакомых, не здоровался ни с кем. Просто шёл, переставляя ноги с той особенной, тяжёлой механичностью, когда человек не хочет идти, но заставляет себя. Пётр наблюдал за ним — как Малинин поднимается, как лавирует между коленями зрителей, как не поднимает глаз. Илья остановился у их мест, на секунду замерев, будто забыл, куда шёл. Потом перешагнул через рюкзак Петра, сел рядом, даже не взглянув на соседа. Олимпийка сборной была накинута поверх простой белой футболки. Руки Илья спрятал в карманы, плечи вжал, ноги вытянул вперёд. Пётр тоже не поздоровался. Он смотрел на профиль Ильи, напряжённую линию челюсти, сжатые губы, нос, который чуть подрагивал при каждом вдохе. Илья дышал часто, и Пётр слышал это дыхание, такое прерывистое, как у зверя, который загнан в угол и готов был к нападению. Малинин стянул очки, кидая их рядом с собой. — Аделя уже… — начал было Пётр, но Илья перебил: — Знаю. Я опоздал, — в голосе слышалось равнодушие. Он же предупреждал, что не успеет. — Откатала чисто, — тихо сказал Пётр, не глядя на него. — Каскад сделала, лутц, тройной тулуп — чисто. Аксель под вопросом, но докрутила. Красивая программа, жаль, что ты не видел. — Как она? — спросил Илья, и в его голосе появилась та привычная, чуть надломленная интонация, которую Пётр научился распознавать. — Молодец, — ответил Пётр. — Довольна, кажется. Улыбалась, когда уходила. Текущая первая позиция. — Хорошо, — выдохнул Илья и откинулся на спинку кресла, впервые за всё время. Пётр услышал знакомую фамилию — японскую, с певучим, почти музыкальным звучанием. Илья рядом чуть подался вперёд, будто проснулся. Японка двигалась легко, почти невесомо, и в этой лёгкости было что-то от сакуры, которую ветер срывает с ветки. Она то и дело бросала взгляды на трибуны, как бы заигрывая со зрителями. И сейчас, глядя на эту девушку, которая замерла в стартовой позе, Пётр почувствовал, как напряжение в зале достигает предела. Пётр невольно задержал дыхание, а Илья замер, даже не моргая. Сейчас они были не соперниками, не коллегами — просто зрителями, которые смотрели на чудо, рождающееся на льду. Когда объявили оценки, Пётр услышал, как Илья выдохнул, будто только что сам сделал сложный каскад. Он уже хотел сказать что-то, но на льду объявили следующую участницу — Изабо Левито. — Она сейчас в хорошей форме, — заметил Илья, и в его голосе прозвучало уважение. — Да, — кивнул Пётр. — Она техничная. Но мне кажется, ей не хватает, ну не знаю. Огня? — Может быть, — Илья пожал плечами. — Но она стабильна, а стабильность в нашем спорте дорогого стоит. На льду Изабо тем временем заняла стартовую позицию. Музыка из чего-то классического, с тягучими струнными — поплыла над ареной. Она начала программу плавно, почти невесомо, и Пётр заметил, как её руки работают выразительно, как у балерины. — Красиво, — сказал он, не ожидая от себя этого. — Угу, — буркнул Илья, но не отрывал взгляда. Малинин смотрел на табло, где горели оценки Изабо, но видел их краем глаза. Все мысли давно свернули с этой траектории и ушли в другую сторону — туда, где на соседнем кресле сидел Пётр, положив руку на подлокотник, почти касаясь его локтя. Это почти сводило с ума. Илья чувствовал тепло чужой руки сквозь ткань своей толстовки, хотя они не соприкасались. Может, ему просто казалось. Может, он сходил с ума. Он украдкой, искоса, посмотрел на Петю. Тот смотрел на лёд, но взгляд его был рассеянным, тот тоже думал о чём-то своём. Подумать только он — Илья Малинин, человек, который никогда не позволял себе слабостей, сидел на трибуне и не мог отвести взгляд от парня, который даже не смотрел в его сторону. По телу пробежала дрожь, и он пошевелился, чтобы скрыть возбуждение. Парень сжал кулаки в карманах, впился ногтями в ладони, надеясь, что боль поможет сосредоточиться, но не помогло. Боль только смешалась с желанием, сделав его острее. Вспоминая их разговор в коридоре, когда Петя назвал их товарищами. Слово было странным, непривычным, но в нём было что-то надёжное. Товарищ — тот, кто рядом в бою. Тот, кто не бросит. Илья тогда усмехнулся про себя, подумал, что это такое старомодное слово, но сейчас оно грело где-то в груди. — Ты в порядке? — спросил вдруг Пётр, и Илья вздрогнул. — Да, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё нормально. Малинин понимал, что у него нихера всё не нормально и причина того, что у него сносит крышу, сидит на соседнем кресле. Илья выдохнул. Он не знал, сколько ещё сможет сидеть рядом, чувствовать тепло чужой руки, слышать чужое дыхание, и не прижиматься, не просить, не умолять. Но знал одно: он не уйдёт. Будет сидеть до конца. Потому что это всё, что он мог сейчас сделать. Скоро закончится этап Гран-при во Франции, они разъедутся по разным странам, Малинин сможет отдохнуть от этих пугающих мыслей, а потом всё будет как раньше. Он хотел верить, что это просто наваждение, навеянное усталостью, перелётом, духотой номера. Что достаточно выспаться, переключиться, и мир встанет на свои места. Илья будет снова тем, кем был, а именно человеком, который не знает сомнений. А Пётр останется просто соперником — вежливым, спокойным, чужим. Потом они вновь встретятся и Малинин продолжит свою игру. Где-то глубоко, там, куда он боялся заглядывать, голос шептал, что никогда уже не будет как раньше и назад дороги нет.

***

      После женской короткой программы в зале ненадолго стало тише. Зрители потянулись к выходу, кто-то — за кофе, кто-то — просто размять ноги. Пётр остался на месте, и Илья тоже. Он сидел, сжавшись в кресле, и смотрел, как заливают лёд, как выезжают машины, как суетятся технички. Мысли всё ещё путались, но постепенно, под монотонный гул арены, начали успокаиваться. — Танцы сейчас, — сказал Пётр, не глядя на него. — Останешься? Илья кивнул, хотя внутри всё ещё колотилась какая-то липкая тревога. Но он не хотел уходить. Не хотел оставаться один в номере, где стены давят, а в голову лезут воспоминания о душе. Лучше уж здесь. Рядом с Петром. Первыми выехали канадцы — высокий парень в чёрном и миниатюрная девушка в огненно-красном платье. Они встали в центр, замерли, и когда заиграла музыка что-то страстное, с ритмами танго и Пётр невольно подался вперёд. — Люблю танцы, — выдал Пётр, неожиданно нарушая тишину между ними. — Я не про технику. Про то, чтобы отдать себя другому человеку и не бояться. Всегда дух захватывает от парников и танцоров, так завораживает, согласись. — Ты бы смог? — спросил Илья. — To pair up. To do pair skating on ice or be a dancer? — Знаешь, я бы, наверное, смог, — сказал он. — Встать в пару, короче. Знаешь, у меня нет проблем с доверием, да и из девушек никто не жаловался. У меня был небольшой опыт в поддержках, все остались живы, — Петя посмеялся. — Мне, кажется, что был бы я девушкой, то перешёл давно туда бы с одиночки. — Ты серьёзно? Как парень ещё куда не шло, — наконец спросил Илья, и в его голосе прозвучало недоверие. — Ну, если бы я был девушкой, то пас. Доверить свою жизнь кому-то? Чтобы тебя крутили, бросали, ловили? А если уронят? Если промахнутся? Если лезвием полоснут во время проката? Он говорил быстро, с той надломленной интонацией, которая появлялась, когда он злился или боялся. Сейчас, кажется, и то, и другое. — Я никогда бы не смог, — добавил он тише. — Быть в этом. Висеть в воздухе и надеяться, что тебя поймают. Это уже не спорт, а russian roulette. — Страшно, — согласился Пётр. — Но, может, именно в этом и кайф? Когда ты не один. Когда кто-то держит тебя, даже если ты падаешь. — Ты слишком романтизируешь. В реальности люди ошибаются. И цена ошибки очень дорогая, сломанная шея или порезанная нога. Жуть какая-то. Я не смог бы себе простить, если сам кому-то навредил, ну, просто взял и сломал карьеру, а человек мне верил. Гуменник кивнул, принимая его аргументы. Он не спорил, не пытался переубедить. Просто стоял и слушал. — А ты никогда не хотел попробовать? — поинтересовался Петя. — Хотя бы ради интереса? — Было на показательных, но это же просто баловство. — Если бы нашёлся кто-то, кому ты смог бы довериться, в первую очередь сам? Задав вопрос, Петя тут же пожалел. Слишком лично, слишком близко к тому месту, куда Илья никого не пускал. Он ждал ответа, но Илья молчал. Смотрел на лёд, где очередная пара заканчивала программу страстным объятием, и молчал. Пётр видел, как двигается кадык, когда Илья глотает, как подрагивают ресницы. Он хотел взять вопрос обратно, но слова повисли в воздухе, тяжёлые, неудобные. — Заценил, какой выезд у них был в конце? — сказал Малинин, кивая на лёд. Голос его был ровным, слишком ровным, будто ничего не случилось. Не сейчас, а может, никогда. Он кивнул, наблюдая за тем, как на экране показывают лица спортсменов, что сидели в ожидании оценок. Пара казалось настолько счастливой, они прижимались друг к другу, держались за руки и от них исходило что-то неосязаемое. Петя поёжился от бури эмоций, что вызвали танцоры. Гуменник чувствовал, как между ними снова устанавливается та самая безопасная дистанция. Илья чуть расслабил плечи. Сейчас не время для откровений. Он пришли смотреть на чужой лёд и делать вид, что ничего не произошло. Потому что завтра у них обоих своя битва. И на неё нужно идти с чистой головой, без лишних вопросов и ответов, которых никто не даст.