По плану чувств не было

      Огромный экран над ареной переключился на трибуны. Оператор выхватывал известных спортсменов, актёров, тренеров и просто зрителей, как вдруг камера наехала на третий ряд. На экране появились Гуменник и Малинин. Сидевшие рядом, разделённые всего одним подлокотником. Илья в капюшоне и очках, уставший, но с широкой улыбкой, начал махать, увидев себя на экране. Пётр в серой толстовке, с лёгкой небритой щетиной, расслабленный, как кот на солнце, просто приподнял уголки губ. Сначала несколько тихих хлопков, потом аплодисменты пошли волной, нарастая. Люди оборачивались, смотрели на них, улыбались, не веря, что их кумиры сидят здесь. Илья почувствовал, как по спине пробежал электрический разряд. Не страха, а детского восторга. — Нравится? — спросил Пётр, заметив его улыбку. — А ты не замечаешь? — ответил Илья, не отводя взгляда от экрана. — Нас показывают. — Бывает, — сказал он ровно, пожимая плечами. Илья мысленно закатил глаза, но в глубине души его это даже заводило. Гуменник спокоен, как скала, а зал ревёт. Он умел быть в центре внимания, даже не так, он любил быть в центре внимания. И сейчас, когда это внимание делилось с Петром, почему-то становилось только слаще. Петя просто смотрел на лёд, где уже выезжала следующая пара, и казалось, что происходящее на трибунах его не касается. Он был в своей зоне комфорта весь из себя безмятежный, невозмутимый, с лёгкой полуулыбкой, которая могла означать что угодно. — Ты мог бы хоть рукой помахать, — сказал Илья, всё ещё улыбаясь. — Зачем? — Пётр повернул голову и посмотрел на него чуть насмешливо. — Они и так нас видели, впереди ещё завтра. — Ты невозможен, — сказал Илья без злости. — Знаю, товарищ, — ответил Пётр и вернулся к наблюдению за льдом. Внимание, овации, вспышки камер — это его стихия, но сегодня к этому добавилось кое-что ещё. Рядом сидел человек, который не пытался перетянуть одеяло на себя, а просто был рядом и не осуждал Малинина.

***

      Утро следующего дня встретило Илью не жарой, а пронизывающим холодом. Кондиционер в номере работал на полную, и Малинин проснулся оттого, что замёрз, укатанный в теплое одеяло, он чувствовал как по телу проходит мелкая дрожь. Он лежал, глядя в потолок, и слушал, как за стеной шумит вода, сосед, кажется, уже встал. Петя проснулся и они встретятся на тренировке. Эта мысль больше не вызывала паники. Только тянущую боль где-то под рёбрами, Гуменник не планировал появляться в его жизни. Илья сам начал это всё и за пару дней получил такой эмоциональный бум, что уже не мог думать ни о чем другом. Мысли бегали по голове, сменяя друг друга. Вчера Малинин готов был упасть к его ногам, сегодня же ощущал стыд за своё поведение. Подобного он не испытывал никогда. Любой опыт с парнями и девушками заканчивался небольшим романом или ограничивался ночью, а тут он впервые понял насколько нуждался в человеке. Факт того, что через три дня они снова разлетятся на разные концы света и пересекутся только на следующем этапе, который для Ильи будет домашним, заставлял испытывать раздражение. Голова была ясной, сегодня он спал без снов или просто не запомнил их. Может, к лучшему. Он взглянул на телефон, пять утра. До тренировки ещё два часа, но обратно в постель не хотелось. Малинин встал, прошёл в ванную, посмотрел на себя в зеркало. Лучше, чем вчера. Он включил воду, умылся ледяной, попытаясь взбодриться. Вернувшись в комнату, он потянулся за телефоном, лежащим на тумбочке, и, открыл социальные сети. Первые же посты в ленте заставили его замереть. Илья наткнулся на видео, то самое, с прошлого вечера. Оператор выхватил их с Петром в толпе зрителей, сидящих на трибуне во время выступления танцоров. Короткий миг, но публика просто сходила с ума. Люди писали, что любят Илью и Петю. Его снова любят. Не ищут подвоха, не копают под него. Значит, всё было хорошо и план действовал так, как Илья планировал изначально. Пускай голова шла кругом и разного рода мысли посещали время от времени спортсмена — он всё равно оставался непреклонным и наслаждался плодами своего решения. Илья чувствовал, как внутри разгорается что-то жадное. Чёрт возьми, ему очень нравилось. Только следом пришёл стыд. Настолько липкий и противный. Ты используешь его. Ты используешь его образ, его имя, его спокойствие, чтобы получить порцию обожания. А ему, может быть, это неприятно. Он — Пётр Гуменник — всегда казался Илье человеком, которому плевать на чужое мнение. Спокойный, как слон. Не ищет одобрения, просто делает свою работу и живёт свою жизнь. Илья провёл пальцами по своей шее, спустился ниже, туда, где начиналась ключица. Кожа под пальцами была горячей, влажной после душа, но ему казалось, что он всё ещё чувствует чужое дыхание, что будто пропитало после объятий в раздевалке. Илья вспомнил, как легко Алиса положила голову на плечо Миши. Как Миша сказал, что не простил себя, если бы с Алисой что-нибудь случилось. Они есть друг у друга. А у него? Никого. Только бессвязные сны, липкие руки и непонятное чувство вины. Малинин уткнулся лицом в колени, обхватил голову руками. Плечи затряслись, а слёзы полились из глаз, он закусил губу, стараясь быть тихим. Потому что в соседнем номере живёт Гуменник, и он не должен слышать, как плачет его соперник. Как бы ему хотелось повторить те объятья, только он никогда это не признает, ведь Илья скорее умрёт, чем пойдёт на поводу своей слабости. Когда он, наконец, поднял голову, в его глазах уже не было той безысходной пустоты, только усталая решимость. Боль никуда не ушла, правда, она просто забилась в угол, сжалась в комок, ожидая, когда он снова даст ей волю. Малинин представил: они вместе на показательных, вместе на пресс-конференциях, вместе в ленте новостей. Улыбаются, пожимают руки, обмениваются короткими фразами. А за закрытыми дверями — ничего. Или всё, что захочет Илья, потому что он теперь не стесняется. Он будет брать то, что захочет. Потому что если Пете действительно всё равно, то Илья может брать от их дуэта всё, что захочет: внимание, обожание, тепло чужих улыбок, контракты. И это не будет стоить ему совести, ведь Гуменнику не больно. Это он сам придумал, что полюбил, а значит в его поступках нет чего-то ужасного. Стыд отступил, уступив место привычному, почти забытому ощущению собственной правоты. Малинин почти поверил и этого было достаточно.

***

      После того как он решил для себя, что Пётр — это всего лишь инструмент, внутри наступила пустота. Не боль, не облегчение, а просто пустота, такая холодная и удобная, в которой можно было дышать. Утро после завтрака тянулось неспешно. Илья вышел из столовой вместе с Максом и Эндрю, они всё ещё перешучивались насчёт вчерашних выступлений танцоров и того, как Эндрю умудрился пролить кофе на свою единственную белую рубашку. — Я же говорил тебе, чтобы ты не пил на ходу, — назидательно заметил Наумов. — А я говорил: не надо было ставить поднос так близко к краю, — парировал Эндрю. Холл отеля был почти пуст, только несколько тренеров у стойки ресепшн да пара фигуристов из Японии и Франции, которые что-то оживлённо обсуждали. Илья уже хотел направиться к выходу, но вдруг заметил знакомые фигуры у окна. Пётр Гуменник стоял, прислонившись к креслу, и листал телефон. Рядом с ним, на низком диване, расположилась Дайнеко. — О, смотри, — тихо сказал Эндрю, ткнув Илью локтем. — Твой приятель здесь. — Заткнись, — беззлобно ответил Илья, но не отвернулся. Пётр поднял голову, будто почувствовал его взгляд. Их глаза встретились на секунду. Илья не опустил взгляд первым, как делал раньше. Он смотрел, но внутри, что-то шевельнулось. Не тепло , а интерес. Фигуристы поприветствовали друг друга и пошли в сторону автобусов, чтобы доехать до ледовой арены.

***

      Сегодня всё будет идеально, потому что Илья не позволит себе ошибки. Он стоял в коридоре, ожидая, когда объявят его имя. На нём был костюм для произвольной. Он смотрел на своё отражение в стеклянной двери и видел не мальчика, который боялся своих чувств, а хищника, который вышел на охоту. — Илья Малинин, США! — объявил диктор. Зал взорвался аплодисментами. Малинин выехал на лёд, поднял руку в коротком приветствии и без лишних эмоций, без улыбки. Только лёгкий кивок в сторону судей и на трибун. Он сделал круг, проверяя лёд. Встав в стартовую позицию, сразу же заиграла музыка, первые аккорды, тягучие, как смола. Илья закрыл глаза. Малинин парил надо льдом, высоко, как птица, которую выпустили из клетки. В этот момент нет ничего: ни боли, ни стыда, ни Петра с его пронзительными глазами. Есть только небо, даже если над головой только крыша арены. Четыре оборота, таких быстрых для зрителей, но невыносимо долгих для Малинина, и он чувствует, как гравитация снова зовёт его вниз. Лезвие касается льда, так мягко, точно, без единого скрежета. Илья выезжает на одном ребре, раскинув руки, и зал взрывается аплодисментами. Но он не слышит. В голове только цель — показать максимум.

Это моё. Это моё тело, мой лёд, моя победа.

Уверенность рождается из движения, из силы, из того, что он лучший и никто не посмеет встать на его место. Илья идёт по льду, как по канату над пропастью, выдерживая равновесие. Каждый шаг — это вызов. Каждый поворот — это пощёчина тем, кто сомневался. Илья Малинин — феномен, единственный в своём роде талант, что блистал два года. Центровка на вращениях была идеальная. Он кружился, и мир вокруг расплывался в белую пустоту. Тело охватывал экстаз, будто вот сейчас Илья выдаёт прокат жизни, показывая всем своё величие. Финальная поза и музыка на фоне стихает. Илья замирает, раскинув руки, глядит вверх. Грудь тяжело вздымается, пот стекает по лицу, но он не улыбается. Он просто стоит и дышит, пытаясь переварить весь спектр эмоций. Сил не осталось — Илья оставил всего себя на французской арене и мир был тому свидетелем. Плюшевые мишки летят на лёд. Кто-то кричит его имя. Илья не оборачивается, а подъезжает к бортику, где его уже ждут тренеры. Отец кидается с объятьями к сыну. — Илья, я горжусь тобой! — Роман прижимает ребёнка к себе и чувствует всеобъемлющую гордость за него. — Отбожил, чтоб тебя. Это золото, смекаешь? Илья ничего не понимал. В шуме он просто тихо поблагодарил отца, а сам ощущал какими ватными стали ноги. Больше всего на свете сейчас Малинин хотел плюхнуться на кресло в зоне ожидания оценок. Когда на табло появилась сумма чуть за двести, то Илья радостно замахал в кадр. Это не просто число — это подтверждение его работы. Эмбер на трибуне сжимала лицо руками. Максим и Эндрю что-то кричали из коридора, но слов не было слышно, только гул. Скорняков прижимал к себе сына, Рафаэль довольный смотрел на своего подопечного, пока тот находился будто в трансе. После этого Илья позволил себе короткую передышку. Камеры ловили его лицо, операторы бегали вокруг, но он привык. Малинин бросил взгляд на зону ожидания — туда, где минуту назад были ещё три кресла для лидеров. Но теперь их было два. Третье пустовало и ждало его. Петя ушёл, так как остался мимо пьедестала. Фигурист не видел, как он встал, как вышел. Может, отвернулся в тот самый момент, когда на табло загорелись итоговые оценки после проката. Илья перевёл взгляд на Юму и Адама — те о чём-то тихо говорили, не глядя в сторону пустого кресла. Камеры не искали Петра, комментаторы переключились на обсуждение бронзовой медали француза, который выдал два чистых проката, отказавшись, наконец-то, от четверного лутца, что подвёл его в олимпийский сезон. Возможно, Гуменник даже заслужил место на пьедестале, но их всего три и француз, и японец, да и сам Малинин были сегодня собраны. Кто-то из персонала уже убирал бутылку воды, которую забыл Пётр. Стирал последние следы его присутствия. Илья подошёл к соперникам и тут же увидел счастливого Адама. Бронза на домашнем этапе Гран-при. Для Парижа, этой публики, самого спортсмена — это было больше, чем просто третье место. Адам обернулся, заметил его, и лицо француза расплылось в улыбке. — Илья! Они обнялись. Коротко, крепко, по-спортивному, но со стороны были похожи на старых друзей. Илья чувствовал, как дрожит Адам, не от холода, от адреналина, который ещё не выветрился из крови. Понимал эту дрожь. Знал, сколько ночей бессонницы, сколько сомнений, сколько падений на тренировках стоят этой минуты. Он не спрашивал — он знал. Потому что сам прошёл через то же самое. — Ты молодец, — сказал Илья, отстраняясь и глядя Адаму в глаза. — Это было что-то невероятное. Сяо Хим Фа хлопнул его по плечу, всё ещё сияя, наслаждаясь моментом. — Спасибо, — коротко, но сколько было в этом слове искренности. Трибуны гудели в ожидании церемонии, техники проверяли пьедестал, а организаторы жестами подзывали призёров строиться. Юма стоял чуть поодаль. Малинин перехватил его взгляд, в котором не было той эйфории, что у Адама, только глубокая сосредоточенность, он кивнул и японец ответил тем же. Илья подошёл к нему, встав так, чтобы японец не мог не заметить. — Юма. Малинин знал, что Кагияма шёл за золотом. Шёл весь олимпийский сезон, перестраивал программы, усложнял контент и сегодня был близок, но не дотягивал. Всего несколько баллов отделяли его от желаемого первого места. — Ты хорошо откатал, — сказал Илья. Голос был ровный, без привычной колючей нотки. — Я слышал то, как люди провожали тебя со льда. Они так кричали, что мне казалось, что оглохну перед выходом. — Спасибо, но этого оказалось мало, — Юма чуть склонил голову в знак благодарности. Он обнял фигуриста без лишних слов. Илья знал, как звучат эти однообразные фразы для того, кто проиграл. Гул трибун стал тише, кто-то объявил о начале церемонии. — Ты злишься? — спросил вдруг Илья. — Нет. Я расстроен, но не зол. Уж точно не на тебя. Золото нужно заслужить, а ты сегодня был лучше, — Юма покачал головой, отступая. — Ты стал другим, Илья, не знаю, хорошим или плохим, но другим. У нас в Японии говорят, что нужно падать семь раз и вставать восемь. Ты сегодня не падал, но я вижу, что ты упал где-то внутри и сегодня на прокате встал. Юма не лез в душу, но внутри от его слов стало не по себе. Они оба замолчали. Американец был благодарен, что спортсмен сказал эти слова тихо и зрители эфира, так и не узнают о чём шёл разговор. — Пойдём, — сказал Кагияма. — Церемония не ждёт. Первым на лёд вышел Адам. Француз не шёл, а летел, будто у него за спиной выросли крылья, которые он сдерживал весь вечер. Для публики он уже был героем. Трибуны взорвались: свист, крики, овации, Париж приветствовал своего. Адам поднял руку, помахал, потом прижал ладонь к груди, кланяясь во все стороны. Он был самым счастливым в этот день. Илья смотрел на него сбоку, из-за кулис, и ловил себя на мысли, что завидует этой лёгкости. За Адамом вышел Юма. Без лишних жестов, без разбрасывания улыбок. Он скользнул на лёд плавно, как тень, и направился к пьедесталу неторопливым, ровным шагом. И наконец объявили его: — Илья Малинин, США! Зал выражал восхищение. Илья вышел на лёд последним. Он не летел, как Адам, не скользил тенью, как Юма. Он шёл тяжело, уверенно, чеканя каждый шаг, как солдат, который прошёл через войну и вернулся победителем. Спина прямая, как натянутая струна. Он поднял руку в приветствии, почти надменно. Камеры ловили его профиль, крупный план, дежурная улыбка. Победы на этапах Гран-при не вызывали особой радости, но сегодня что-то треснуло внутри и эта победа была не просто рядовой, а ломающей. Золото ещё не висело на шее, но он уже чувствовал тяжесть металла. Холодную, неумолимую, как сама пустота внутри него самого.

Я стал тем, кем хотел быть — чемпионом. Но почему внутри так пусто?

В моменте он думал про Петра. Четвёртое место. Там, где нет медалей, нет флагов, нет камер. Там, где ты просто спортсмен, который не дотянул до пьедестала совсем немного. Илья провёл пальцами по холодной ленте и почувствовал, как внутри, что-то заскреблось.

Иди со своим Богом. Я остаюсь здесь. На вершине Олимпа. Там, где тебе сегодня не место.

Малинин шагнул в центр пьедестала, приглашая к себе соперников встать рядом для общей фотографии. Золото холодило грудь, заставляло улыбнуться и ощутить сладкий вкус победы. Пока внутри, кто-то маленький и отчаянный всё ещё думал об уходящем Гуменнике, что сегодня остался ни с чем.

***

      Пресс-конференция началась с получасовой задержкой, потому что организаторы ждали, пока все призёры приведут себя в порядок. Илья успел переодеться в чистую футболку, накинуть сверху олимпийку сборной и спортивные штаны. Золотая медаль тяжело висела на шее, но он её не снял, так велел агент. Для СМИ Малинин должен сиять во всей своей красе. Первый вопрос, разумеется, ему. Французская журналистка, на идеальном английском: — Илья, поздравляю с победой. Ты показал феноменальный прокат. Как тебе удалось сохранить концентрацию после короткой программы? — Спасибо, — Илья начал произносить ответ, который уже отрепетировал в перерыве. — Я просто делал свою работу. Как делаю это каждый день, каждую тренировку. Сегодня я выдал тот прокат, который мы ждали с тренерским штабом всё межсезонье. Я доволен собой, несмотря на помарки в короткой. Вопросы сыпались на фигуристов: про технику, про баллы, про планы на грядущий сезон. Илья отвечал ровно, спокойно, иногда позволяя себе короткие шутки. Адам рядом смеялся, Юма выглядел сдержанно и как-то отстранено в этой компании. Всё шло по плану. Потом американский журналист поднял руку. Илья узнал его, всегда таскался за ним на турнирах. — Илья, российский фигурист Пётр Гуменник сегодня занял четвёртое место, хотя многие ожидали его в тройке. Ты видел его прокат? Как оценишь? Он сделал глоток воды — медленно, чтобы взять паузу и обдумать ответ, что застал его врасплох. Вот и обратная сторона его плана. — Я не смотрел его прокат, — сказал он ровно, даже чуть равнодушно. — Петя выступал передо мной, а в этот момент я уже разминался за кулисами, настраивался на свой выход. У меня есть правило: не смотреть выступления соперников, когда сам готовлюсь. Это мешает сосредоточиться. Обязательно посмотрю его произвольную перед сном. Журналист хотел задать уточняющий вопрос, но Илья поднял мягко руку, но властно: — Следующий вопрос, пожалуйста. Юма отвечал на вопрос про свою программу. Малинин кивал, не слушая, и мысленно он всё равно возвращался к тому, чего не видел — выступление Гуменника, и ненавидел себя за это любопытство.

***

      После пресс-конференции Илья вернулся в номер. Скинул толстовку на пол, упал на кровать, уставившись в потолок. Золотая медаль всё ещё висела на шее, он не снял её. Она давила, напоминая, что он победил. Но внутри было странное беспокойство. Илья закрыл глаза. В голове возник коридор за кулисами, где он разминался перед своим выходом. Оттуда доносилась приятная музыка из программы Петра. Он узнавал её с первых аккордов, помнил как замер на секунду. Потом заставил себя не слушать, надел наушники, включил свою и закрыл глаза. В тот момент спортсмен запретил себе думать о чём-то кроме своего выступления. Понял, что хочет увидеть прокат Петра. Хочет знать, как он двигался, как прыгал, как замирал в финальной позе до дрожи в руках. Хочет сравнить с тем, что рисовало воображение, когда он стоял за кулисами перед тем как отстраниться. Разум кричал о том, что это очень плохая идея, но пальцы уже открыли YouTube. Набрали в поиске: «Пётр Гуменник произвольная Гран-при Франции 2026». Илья замер, нажимая на плэй. Пётр вышел на лёд, вставая в стартовую позу. Его руки поднялись, как крылья, и Илья почувствовал, как что-то сжалось в горле, а тем временем спортсмен скользил по льду, и каждое его движение было как медленный поцелуй, от которого невозможно оторваться. Оператор взял крупный план, Илья провёл пальцем по экрану, по щеке Петра, по его губам, стекло скользило под подушечкой, не давая ничего, телефон был холодным, а хотелось, чтобы это стало реальностью. Так же спокойно иметь возможность прикоснуться к тому, кто устраивал в его мыслях настоящий пожар. Его хватило только на половину программы и Малинин заблокировал телефон, отбрасывая куда-то на кровать подальше от себя. — Зачем ты это делаешь? — прошептал он в подушку. — Зачем ты смотришь на него? Илья встал, подошёл к окну. За стеклом спал Париж, непривычно тихий. Он наблюдал, как редкие машины проезжают под окном и мерцают огни вывесок и фонарей. — Через несколько дней мы разъедемся, — сказал он вслух, прижимаясь к холодному стеклу. — Он в Россию, я в США. Тысячи километров. Никаких совместных фото, трибун и камер. Только я и мои чувства. Илья решил, что бороться с чувствами — это бесполезно. Они не уходили, сколько бы он ни пытался их заморозить, прятать за золотом и победой. Значит, оставалось только одно: принять их и научиться управлять. Он сможет совладать с этим пожаром. Не потушить, а сделать управляемым. Дрессированным зверем, который будет выходить из клетки только тогда, когда это выгодно. Илья представлял, как он остаётся один в своей комнате дома. Как постепенно приучает себя думать о Гуменнике без содрогания. Как тренирует свой взгляд перед зеркалом, чтобы он был тёплым, но не голодным. Дружеским, но не умоляющим. Научится быть настоящим товарищем. Когда они встретятся снова на следующем этапе Гран-при, то Малинин будет готов. Он превратит своё влечение в топливо и каждый раз, глядя на Петра, Илья будет чувствовать этот укол под рёбрами, используя его, чтобы кататься чище, прыгать выше, улыбаться искреннее. Чтобы сам Гуменник поверил. Перед ним его хороший товарищ, не более. Без корыстных целей и фантазий в душе. Использовать свою боль, как топливо — это лучшее решение и самое безопасное для него самого.