По плану чувств не было

      Илья вернулся домой после тренировки, даже не помня, как добрался. Машина, лифт, коридор — всё прошло мимо, застеленное туманной пеленой усталости и той глухой, вязкой болью, которая засела под рёбрами после разговора в раздевалке. Он скинул кроссовки у порога, бросил сумку на пол, даже не пытаясь придать вещам хоть какой-то порядок. Тренировочная футболка прилипла к телу, пахла чужим присутствием, тем, кого он так хотел забыть. Парень бегло поздоровался с семьёй, что сидела в гостиной, отказался от ужина, и сославшись на усталость, попытался свести любые разговоры на нет. Илья даже не взглянул на отца, который что-то спросил про тренировку. Прошёл мимо, не останавливаясь, только кивнул коротко, чтобы не приставали. За спиной повисла тишина — они привыкли к его перепадам настроения, но не к такой глухой, отстранённой вежливости. Мама переглянулась с отцом, но ничего не сказала. Комната встретила его полумраком. Илья закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Только здесь он мог выдохнуть. Никто не видел, никто не спрашивал, никто не лез в душу. За дверью он чувствовал себя в безопасности. Малинин прошёл к кровати, упал на неё лицом в подушку и негромко вскрикнул, выпуская наружу все эмоции, что копились внутри весь этот день. Он нащупал телефон в кармане, поднёс к глазам. Экран ослепил, но спортсмен не отвёл взгляда. Нажал на контакт Эмбер в FaceTime, боясь, но осознавая, что кто-то должен вправить ему мозги на место и трезво оценить весь пиздец, что происходил сейчас. Эмбер Гленн была единственной, кто мог вправить ему мозги. Не из-за сочувствия, а из честности. Она скажет: «Ты мудак, Илья, но мудак, который может стать лучше». И он поверит ей, потому что она никогда не врала. Гленн не из тех, кто боялась испачкаться, напротив, из тех, кто вытащит тебя из грязи, но сначала покажет, как ты в неё залез. Илья вспомнил, как тряслись его руки, когда он спускался в холл, как колотилось сердце при виде Гуменника, как тот стоял у окна, такой же потерянный. Ночной разговор ничего не решил, но он дал надежду и всё это благодаря Эмбер. Если бы не она, он бы так и сидел в номере, смотря в стену, проклиная себя. Она вытащила его тогда и сейчас – вытащит. — Давай же, — прошептал фигурист. — Ответь. Ты мне нужна. Когда экран засветился, а сонное лицо подруги появилось на экране, Илья выдохнул. Не облегчение, а скорее шаг к тому, чтобы перестать тонуть. — Илья? — она прищурилась, приближая лицо к камере. — Ты выглядишь дерьмово. Что случилось? — Я ждал его сообщения три недели, Эмбер. Три гребаные недели, — голос Ильи дрогнул, и он провел рукой по лицу, словно пытаясь стереть несуществующий пот. — Каждый день. Я просыпался и первым делом хватал телефон. Думал, вдруг он написал, что угодно. Лишь бы увидеть его имя на экране. Парень замолчал, глядя в потолок, а потом тихо, почти беззвучно добавил: — Он не написал. Ни разу. Я отправил сорок семь сообщений, сначала короткие, потом длинные, потом снова короткие. А Петя просто молчал, как будто меня не существует, чёрт возьми. Думал: может, он просто стесняется? Может, он боится? Может, у него что-то случилось? Эмбер хотела что-то сказать, но Илья не дал. Он засмеялся, так горько, надрывно, и этот смех перешел в кашель. — А святой Пётр, оказывается, молился. Я ждал его сообщений, как псих, перечитывал старые диалоги, выдумывал себе надежду. А он в это время свечки ставил, чтобы я испарился. — глаза Малинина наполнились слезами, но он сдержался, только сжал челюсть так, что заиграли желваки. — И когда я увидел его на льду сегодня, я… я хотел ударить его. Просто подойти и вмазать. За то, что он такой правильный. Он поступил, как конченная козлина, ведь обещал поговорить, но решил всё за нас двоих. А я потом полез на этот чёртов четверной аксель, хотя Арутюнян орал «нет», но мне было насрать. Понимаешь? Я хотел доказать себе, что я ещё могу. Что я не сломлен. Что я не размазня, которая сохнет по святому Петру, молящемуся о моём забвении, что Милан — это мелочь и тот факт, что я не рискнул пойти на этот прыжок на Чемпионате мира — тоже. Мне нужно было просто прыгнуть. Взлететь и убиться об лёд, плевать, что скажут. Я, мать его, четверной аксель прыгал, когда другие боялись. Походу эра прошла, я с таким грохотом полетел, Эмбер, казалось, что я все кости себе переломал, — он затих. — Лежу, слушаю, как звенит в ушах и тут явился мой ангел-хранитель, — Илья усмехнулся, и в этом жесте было столько горечи, что Эмбер на миг зажмурилась, будто её ударило током. — Бежит, коньками скрежещет. Только вот ангелы не говорят потом человеку, что он ошибка, и не молятся, чтобы тот исчез, а он говорит, и молится, но при этом бежит первым, когда я падаю. Знаешь, Эмбер, если это любовь, то она какая-то больная. Если это дружба, то гнилая. А если это игра, то я проиграл, хотя сам всё это и начал. Потому что я люблю его, даже после всего. Петя назвал меня ошибкой, когда мы пересеклись в раздевалке, прикинь? Ошибка, которую он должен вычеркнуть. Понимаешь? Лучше бы он меня ударил, так чтобы выбить все чувства из меня с концами. Я бы стерпел и пошёл жить дальше, а быть может стукнул в ответ, как мальчишки подрались и разошлись по углам. Эмбер молчала несколько секунд, собираясь с мыслями. Она видела, как Илья страдает, и понимала, что сейчас ему нужна не жалость, а правда. — Илья, посмотри на меня, — сказала она твёрдо, и он поднял чуть влажные глаза к экрану. — Ты слышал когда-нибудь про внутреннюю гомофобию? Человек с детства впитывал, что любить того же пола — стыдно, грешно, неправильно. Его учили так родители, церковь, друзья, все его окружение. И он сам верит в это, даже когда его сердце говорит обратное. Пётр не враг тебе. Он сам себе враг. Он борется не с тобой, а с собой. С тем, что ему внушили с пелёнок. С тем, что он считает единственно верным. Когда он говорит, что ты ошибка, он не тебя имеет в виду, Малинин. Он имеет в виду ту часть себя, которая тебя хочет и ему страшно. Ты — это крах всего его мира. Если ты будешь давить, требовать, кричать, то Гуменник только сильнее закроется. Он и так на грани. Ему нужно время, остынь и не принимай все его слова близко к сердцу, пожалуйста. Внутри всё кипело, но Илья понимал, что Эмбер права. — Но знаешь что, Илюша? — она наклонилась ближе к камере, и голос её стал чуть жёстче. — Ты сам начал эту игру. Ты хотел использовать его для лайков, для контрактов, для этой дурацкой химии на камеру. Ты сам построил этот карточный домик, а теперь удивляешься, что он рушится? Не надо было врать. Не надо было давить с самого начала. Твои действия — они же всё только портят. Ты требовал от него честности, а сам пришёл с фальшивым флагом. Да, он сейчас тебя отталкивает, но кто знал, что ты влюбишься по-настоящему? Ты сам себя заманил в ловушку. Хочешь быть с ним — научись ждать. И прости себя за то, что начал эту игру, и прости его за страхи. Рано или поздно тебе придётся выложить ему свой скелет из шкафа. Не тот, где ты в него влюбился, а тот, где ты прикидывал, как выгоднее продать вашу дружбу. — Зачем ему это знать? — в голосе прозвучал страх. — Он меня возненавидит. — А ты думаешь, сейчас Петя тебя обожает? — Эмбер усмехнулась, но без злости. — Илья, дело не в том, чтобы он тебя полюбил после твоего признания. Дело в том, чтобы он принял решение, зная всё, а не узнал от кого-то или сам догадался. Потому что если он когда-нибудь поймёт, что ты манипулировал им с самого начала, он тебя даже слушать не станет. Слова подруги упали камнем. Илья почувствовал, как земля уходит из-под ног, хотя он лежал на кровати. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Пальцы, сжимавшие телефон, онемели. Он представил не глаза Петра, а бездну, настолько тёмную, где не будет ни прощения, ни надежды. Пётр посмотрит на него, и в этом взгляде не будет ничего кроме отвращения. — Петя не узнает, — сказал Илья, чеканя каждое слово. — Никто не узнает. Ты не скажешь. Я не скажу. Откуда ему знать? Ты слышишь меня, Эмбер? Ни слова! Фигурист вскочил с кровати, заходил по комнате, сжимая телефон так, что экран мог треснуть. Гленн видела только мечущийся потолок, обрывки стен и тени. — Ты не имеешь права! — бросил он в камеру, останавливаясь. — Ты не имеешь права разрушить всё, что я пытаюсь построить. Да, я мудак. Да, я начал эту игру. Но я люблю его! Понимаешь? Если он узнает про тот мой план, он уйдёт. Навсегда. — Я никому не скажу, — сказала Эмбер, закатывая глаза. — Обещаю, но ты запомни: тайны имеют свойство всплывать. И чем дольше ты будешь молчать, тем больнее будет удар. Ты готов к этому? Пётр был честен с тобой. Не с первого дня, нет. Он врал тебе, когда говорил, что ничего не было, но потом он пришёл в тот коридор в Гренобле и сказал тебе всё как на духу. О своей боли, о своей вере, о том, что он не может. Он смотрел на тебя и знал, что эта правда может уничтожить. Могла заставить его потерять тебя. Потому что он не умеет врать, когда дело касается главного. А ты? Ты продолжаешь врать. Не ему даже — себе. Ты хочешь построить отношения на лжи? Думаешь, если он не узнает про твой план, то всё будет хорошо? Ты же умный парень, Илья. Ты знаешь, что совесть будет тебя жрать. Каждую ночь, когда он будет засыпать у тебя на плече. Каждое утро, когда ты будешь смотреть на его спящее лицо. Ты сможешь с этим жить? Врать ему в глаза, зная, что он тебе поверил? Что он доверился тебе, хотя боялся? Илья медленно кивнул, понимая, что Эмбер права. — Я скажу. Обещаю. — Тогда я буду рядом, — ответила Гленн. — Чем смогу — помогу. А сейчас иди спать. Мы оба устали. Вызов сбросился. Малинин стоял, опустив руки, и смотрел на свои пальцы, которые мелко дрожали. Внутри всё ещё колотилась паника, но теперь к ней примешивалось что-то ещё. Странное, горькое, но настолько тёплое, а именно благодарность. К Эмбер, что сказала правду, даже когда он просил замолчать. Завтра он начнёт всё сначала и даст этим отношениям второй шанс, но уже по-настоящему.

***

      Три дня они почти не разговаривали только сухие приветствия и прощания на льду, и взгляды, которые стали чуть менее острыми. Арутюнян, не понимающий, что между ними произошло, просто гонял их до изнеможения. Четверные, каскады, дорожки шагов — снова и снова, пока ноги не наливались свинцом, а в голове не оставалось ни одной мысли, кроме усталости. После пятого прогона произвольной Илья рухнул на скамейку в раздевалке, только стянув ботинки, ловким движением на надел на них чехлы и бросил куда-то под лавку. Пётр сел рядом, снимая коньки, чувствуя, как ноги отекли и прохлада на ступнях принесла небывалое удовольствие. Перед поездкой в Америку Гуменник сменил пару коньков, но не ожидал, что нагрузка будет настолько колоссальной и не разношенные ботинки будут приносить настолько много дискомфорта. Казалось, что после этой тренировки, он просто упадёт на льду без сил, а впереди была ещё вечерняя и перед ней Рафаэль дал спортсменам час на отдых. Пётр потёр ступни, морщась от непривычных ощущений. Илья открыл один глаз, глянул на него, потом снова закрыл. — Новые? — спросил коротко, без прежней колючести. — Ага, — кивнул Гуменник, не поднимая головы. — Не разношены ещё. В Питере старые развалились, пришлось срочно менять перед сборами. — У тебя час, — Илья кивнул на его босые ступни. — Помассируй и смени носки на сухие. — Ты личный тренер? — Пётр приподнял бровь, впервые за три дня позволив себе что-то похожее на лёгкую иронию. — Сосед по раздевалке, — Малинин вздохнул. — The one who doesn’t want you to miss the ice tomorrow because of blisters. Your federation has put so much effort into this trip, and you’re just going to soak in your room. Ответа сразу не последовало. Сначала Петя просто смотрел на свои босые ступни — красные, с намечающимися мозолями на мизинцах, с припухлостью на подъёме. Потом перевёл взгляд на Илью. Тот уже снова закрыл глаза, откинувшись на стену, и выглядел так, будто его присутствие здесь — чистая случайность, а слова только что сорвались с языка сами, без задней мысли. Малинин приоткрыл один глаз, посмотрел на тюбик в руках Петра, потом в свою сумку, потом снова на Петра. Секунда колебания и он всё-таки сунул руку в недра, нашаривая что-то на самом дне. Вытащил тюбик по виду дорогой, с аккуратной немецкой надписью серебряными буквами, чуть потёртый на сгибе, будто им пользовались часто и бережно. Через секунду на скамейку рядом с русским легла упаковка силиконового пластыря, для мозолей, те, что клеятся на палец и спасают от натирания. — Это мне? — в голосе Гуменника прозвучало удивление. — If you don’t want it, don’t take it , — Илья пожал плечом, и это движение вышло слишком резким, будто он уже пожалел. Рука дрогнула, тюбик качнулся в воздухе, но Пётр успел перехватить его и тут же пальцы встретились на секунду, кожа к коже, холодные и влажные после льда. Малинин отдёрнул руку первым, спрятав в карман толстовки. — Я возьму, — провёл пальцем по шву, где краска чуть стёрлась. — Спасибо. — It's nothing , — буркнул Илья, отворачиваясь к стене, и Петя увидел, как напряглась его шея, как желваки заходили на скулах и этот резкий переход на английский — признаки того, что он что-то переживает, но не показывает. — I just don’t like seeing someone suffer for a stupid reason. Гуменник не стал спорить. Открутил крышку, выдавил каплю на палец — мазь была белой, почти невесомой, с едва уловимым запахом чего-то аптечного, но не резкого. Втёр в ступню, и она действительно впиталась мгновенно, оставив приятную прохладу, а не липкую плёнку, как его собственная. — Хорошая, — сказал он, пошевелив пальцами. — I'm telling you. , — Илья не повернулся. Аккуратно закрутив тюбик, Пётр подержал его в руке. Потом положил в свою сумку, в самый дальний карман, где не затеряется. — Завтра верну. — Keep it. I have more. Илья больше не шевелился и ничего не говорил, пока Гуменник зашнуровывал свои кроссовки. Малинин лежал на скамейке, поджав колени, одна рука свесилась вниз, едва не касаясь пола. Глаза закрыты, ресницы слегка подрагивали, а губы были чуть приоткрыты. Дыхание выровнялось, и слышалось легкое сопение. Утомившись на тренировке, спортсмен смог быстро уснуть. Он выглядел беззащитным, с тем особым, детским выражением, которое появляется на лице, когда мозг наконец отключается от всего и может передохнуть. Петя смотрел на Илью и не мог отвести взгляд. Не потому, что испытывал нежность или вдруг осознал что-то важное. Просто Илья был другим в эту минуту. Не тем, кто давил, требовал, злился и даже не тем, кто в Гренобле плакал на его плече. Он был просто измотанным до такой степени, что его тело отключилось прямо здесь, на жёсткой скамейке, в компании человека, который три дня назад назвал его ошибкой. Гуменник аккуратно, чтобы не разбудить, поднялся и прошёлся босиком к соседней скамейке, где лежала куртка американца. Взяв её, накрыл спящего, Илья, в свою очередь, даже не пошевелился. Только чуть нахмурил нос, что показалось в какой-то мере забавным для соперника. Петя не знал, возможно ли такое. Не знал, простит ли его Бог за эту неопределённость. Но впервые за три недели он не просил ответа. Не молился. Просто стоял и смотрел, как Илья чуть дёрнулся, утыкаясь носом в край куртки. И ощутил, как напряжение, сжимавшее грудную клетку, начинает медленно и неохотно отпускать. Что-то надломилось окончательно. Вдруг Пётр поймал себя на мысли, что это — самое настоящее, что он видел за последнее время. Он не знал, когда страх ушёл. Может, когда Илья протянул ему свой пластырь, не глядя. Может, когда сам накрыл его курткой. А может, прямо сейчас, когда смотрел на спящего соперника и не чувствовал ни отвращения, ни паники. Дно уже было рядом, казалось, что оно пронизывает нежную кожу, давая понять, что дальше падать некуда. Вдруг он осознал, то что таилось и ждало своего часа. Ему не нужно, чтобы Илья был кем-то конкретным — ни его, ни чужим, ни грехом, ни спасением. Достаточно того, что он просто есть. Не потому, что перестал верить, а потому, что в этом коротком, вырванном из изматывающего дня мгновении не было места ни вероучениям, ни запретам. Страх мгновенно испарился. Ведь Пётр не чувствовал ничего, что напоминало бы грех. Не было ни жара внизу живота, ни навязчивых образов, ни того липкого, запретного желания, которое он так боялся в себе. Глядя на Илью, он не чувствовал ничего, что можно было бы назвать похотью. Пётр хотел, чтобы Малинин выспался, чтобы перестал мучиться, чтобы его лицо во сне стало спокойным, а не напряжённым. Он хотел поправить край куртки, чтобы не сползла — и не ждать за это ни благодарности, ни ответа. — Возлюби ближнего, — повторил Гуменник, и эти слова вдруг обрели плоть и кровь. Они стали этим тюбиком мази, который американец протянул ему не глядя. Стали пластырем, наклеенным на пальце. Стали тишиной, которая опустилась между ними после трёх дней войны. И Пётр понял, что не боялся любить. Не так, как любят мужчину или женщину, а так, как любят того, кто просто есть. — как самого себя. Всё это время Петя искал спасение в бегстве. От Гренобля, от поцелуя, от собственного тела, которое предательски откликалось на чужое тепло. Он молился, чтобы Илья исчез. Чтобы Бог стёр его из памяти. Чтобы можно было снова стать тем правильным Петром, который никогда не переступал черту. Он думал, что спасение — это дистанция. Бегство — это трусость. Это отказ от самого главного, от того, ради чего, возможно, всё и случилось. Может Илья Малинин был послан не как грех, а как возможность наконец понять, что любовь не бывает правильной или неправильной. Она бывает — или её нет.

Спасение в полном принятии. Принять Илью и себя.