По плану чувств не было

      Арутюнян ушёл на важный созвон, сказав, что вернётся через полчаса, и не оборачиваясь, скрылся за дверью. Впервые за всё время сборов они остались на катке без свидетелей и без тренерских указаний. Пётр отрабатывал заход на четверной флип. Снова и снова сталкиваясь с неудачей. Сегодня был явно не его день, казалось, что всё было против спортсмена, начиная с бессонной ночи, заканчивая прыжком, что всю тренировку отказывался подавать даже надежду на успех. Илья же стоял у бортика, сжимая бутылку с водой так, что пластик жалобно хрустел. Он смотрел, как Пётр разгоняется по широкой дуге, как его корпус чуть наклоняется вперёд, как он отталкивается, и каждый раз что-то идёт не так. Гуменник ругался сквозь зубы по-русски, коротко, односложно, и Илья не слышал всех слов, но понимал смысл по выражению лица соперника. Каждый раз Пётр отряхивал лёд с колена, выпрямлялся, делал круг и снова шёл на разгон. Как будто хотел проучить этот проклятый прыжок, заставить его подчиниться. Малинин знал это чувство. Оно жило в нём самом после каждого промаха и становилось стимулом добиться желаемого результата. Когда Петя опять приземлился на две ноги, и выругался ещё громче, ударив коньком о лёд, Илья не выдержал. — Стоп, — Илья подъехал вплотную, оказался за спиной Петра. — Ты заваливаешься. Гуменник замер, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном под тканью футболки, промокшей на спине. Воздух рвался из лёгких хриплыми, прерывистыми выдохами, каждый из которых отдавался где-то в горле, таким сухим и колючим комом. Он согнулся, упёршись руками в колени, и плечи его вздрагивали в такт прерывистому дыханию. Пот стекал по вискам, смешиваясь с алым румянцем на щеках. Ноги гудели не от усталости даже, а от злости на себя, на этот проклятый прыжок, который никак не хотел подчиняться. — Когда отрываешься, ось должна быть строго вертикальной на четверном, — Илья говорил тихо, почти над ухом. — Любой наклон и центр тяжести смещается. Ты не докручиваешь именно из-за этого. Не потому, что группировка слабая, а потому, что корпус уходит вперёд. Ты пытаешься войти плотнее, делаешь слишком мощный мах и не успеваешь ровно зайти на прыжок. — Знаю, — отмахнулся Петя. — Но не чувствую, когда это происходит. — Сейчас почувствуешь. Можно? Илья сделал паузу и остановил ладонь в паре сантиметров от спины фигуриста, казалось, что его тепло пробирало Петю до самого позвоночника, обжигая своим присутствием. В ответ на слова Малинина, тот чуть качнул плечами то ли кивок, то ли просто расслабление, но тут же тихо добавил: — Да. Ладони в эту же секунду легли между лопатками. Пётр вздрогнул от этого прикосновения, такого приятного и такого пугающего одновременно. Илья начал надавливать, сначала легонько, потом сильнее, заставляя позвоночник выпрямиться, расправляя плечи, поднимая голову. Парень чувствовал, как под чужими ладонями медленно исчезает привычный наклон вперёд, как грудная клетка раскрывается, как воздух начинает проходить свободнее. — Ось должна быть вертикальной, — говорил Илья, и каждое его слово сопровождалось движением рук. — От копчика до макушки. Никакого наклона вперёд. Ты не должен падать на прыжок — ты должен взлетать. Он чуть сдвинул ладони ниже, на поясницу, и Петя почувствовал, как прогиб в спине уменьшился. Илья давил уверенно, но не больно, как будто лепил его тело заново, возвращая ему правильную форму. — Когда идёшь на отрыв, центр тяжести должен быть точно над опорой. Чувствуешь? Не надо брать сильнее замах, тебе и так хватает сил оттолкнуться за счёт сильных ног, что удивительно при твоём росте, — Илья увереннее надавил на Гуменника, а затем прошептал. — Сейчас я уберу руки, и ты должен сохранить это положение. Не теряй вертикаль. Стояв вплотную перед ним, Пётр слишком остро ощущал каждую мелочь: размеренное чужое дыхание возле затылка, лёгкое касание ткани куртки к лопаткам, силу пальцев, удерживающих его корпус в правильном положении. От этого кружилась голова сильнее, чем после сложной серии прыжков. — Сейчас я уберу руки, и ты должен сохранить это положение, — тихо сказал Илья. — Не теряй вертикаль. Петя кивнул, хотя в этот момент был способен думать только о том, как не выдать собственное состояние. Сердце билось слишком быстро, совершенно не в ритме спокойного тренировочного вечера. Прикосновение исчезло, а вместе с ним и опора. — Чувствуешь? — продолжил Илья негромко. — Как только исчезает опора, ты сразу пытаешься уйти вперёд. Словно боишься, что не удержишься. Малинин медленно поднял руку и двумя пальцами легко коснулся середины его спины. — Здесь всё должно оставаться спокойно, — сказал он. — Не зажимайся. Ты начинаешь контролировать каждую мышцу, и из-за этого тело перестаёт слушаться само себя. От такого простого прикосновения по позвоночнику будто прошёл ток. — Расслабь плечи, — мягче добавил Илья. Он провёл ладонью вверх между лопатками, заставляя выпрямиться ещё сильнее. Гуменник послушался автоматически, хотя внутри всё напряглось ещё больше. — Вот так, — почти шёпотом сказал Илья. — Уже лучше. Нечестно, стоять так близко, касаться так уверенно, говорить таким голосом и совершенно не понимать, что творится с ним в эти секунды. — Запомни это положение, — сказал Илья, и голос его был ровным, почти равнодушным. Как будто он не касался живого человека, а манекена. — Теперь попробуй зайти на флип, — он резко отъехал в сторону, давая пространство для исполнения элемента. Гуменник выдохнул как-то слишком облегчённо. Холод немедленно вернулся на место ушедшего тепла, и это было невыносимо, но он заставил себя оттолкнуться, сделать то, что от него ждали. Пётр заложил широкий круг, чувствуя, как лёд скользит под коньками. Корпус чуть наклонён вперёд, руки прижаты к груди. Он знал эту траекторию, знал каждый сантиметр льда на этой дуге, знал, где должен быть толчок. Только вот сегодня всё было иначе. Взмывая вверх, парень чувствовал, как воздух обтекает тело, как руки сами прижимаются к груди, как ноги скрещиваются в идеальном положении. Четыре оборота — быстрых, точных, выверенных до миллиметра. Как будто чужие пальцы на спине поставили его на место, выровняли ось, и вернули уверенность. Приземление было таким мягким, что фигурист сам удивился. Колено пружинисто приняло нагрузку, бедро не дрогнуло, корпус остался вертикальным без привычного наклона вперёд. Он выехал дугу, чувствуя, как лёд скользит под лезвием, как мышцы спины расслабляются, отпуская напряжение. Но радости не было. Потому что никакой прыжок не мог сравниться с тем, что он чувствовал пару минут назад. — Хорошо, — услышал он голос Ильи. Пётр кивнул, не оборачиваясь. Сделал круг, подъехал к бортику, взял бутылку с водой. Руки дрожали, но не от усталости. Илья стоял в другом конце катка, делая вид, что изучает записи, оставшиеся на месте тренера. Но Гуменник знал: ему не всё равно. Чувствовал спиной.

***

      Илья стоял у двери уже несколько минут. Время потеряло значение, растворилось в тишине коридора, освещённого дежурными лампами. Он смотрел на белую поверхность с золотистой ручкой — обычную отельную дверь, за которой, как он знал, сейчас сидел Пётр. Читал книгу, листал телефон, просто смотрел в потолок или, может, тоже не спал, тоже думал, тоже ждал этот разговор. Надежда не покидала Малинина даже после их разговора вначале сборов. Перебирая варианты, как перебирают чётки, без надежды на ответ. В голове крутились обрывки сегодняшнего: касания, дрожь Петра, его спина под ладонями. Тепло. И этот взгляд, такой испуганный, благодарный, запретный. Илья закрыл глаза, прислонился лбом к холодной стене. Илья вспомнил свой план. Тот самый, грязный, изначальный. Использовать Петра и как всё перевернулось. Как он сам попал в ловушку и теперь стоял здесь, боясь, что Пётр не откроет, и боясь, что откроет одновременно. Костяшки коснулись двери почти неслышно. Три коротких удара, которые отдались эхом в пустом коридоре. Илья замер, прислушиваясь. Сердце колотилось где-то в груди. — Кто там? — голос Гуменника был усталым. — It's me, — сказал наконец Малинин после короткой паузы. — Open the door. Илья смотрел на дверь, на ручку, на щель между дверью и косяком. Он уже знал, что будет: молчание, потом шаги, потом дверь откроется, и он увидит такого красивого Петра. Дальше пропасть и он сжал руку в кулак, пытаясь собраться с силами. Больше всего Малинин боялся, что Петя прогонит его, как собачонку, что прибилась в зимний вечер к прохожему в попытках получить каплю любви. Илья знал это чувство — быть ненужным, быть вычеркнутым, быть ошибкой. Пётр назвал его ошибкой, а он пришёл снова. Но дверь открылась. — Ты чего? — спросил Пётр хрипло. Илья смотрел на него и не мог отвести взгляд. — We need to talk, — сказал он. — Can I come in? Петя отступил, пропуская его. Илья шагнул через порог, и дверь за ними закрылась почти бесшумно, как закрывается крышка гроба или как дверца клетки, в которую он сам себя запер. Илья не знал, что будет через минуту, через час, через неделю. Знал только, что он здесь. И это было единственное, что имело значение, хотя бы на эту ночь. Дверь закрылась, отрезая их от коридора, от отеля, от всего мира. Илья стоял посреди номера, не зная, куда деть руки, куда смотреть. Пётр замер у двери, прислонившись спиной к косяку, скрестив руки на груди. Защитная поза. Малинин знал её — сам так стоял сотни раз, когда боялся. — Ты хотел говорить, — начал хозяин номера. — Говори. Илья открыл рот, но слова застряли в горле. Он думал, что подготовился. Думал, что по дороге сюда, в машине, в лифте, у двери, он продумал каждое слово, каждую интонацию. Но сейчас, глядя на Петра, на его усталое лицо, на тени под глазами, на то, как он сжимает собственные локти, будто пытается удержать себя от чего-то, — все слова исчезли. — Я не знаю, с чего начать, — сказал Илья, и голос его дрогнул. — Я столько раз представлял этот разговор. — Начни с начала, — Пётр не смотрел на него. — С Гренобля. Говори на английском, я постараюсь тебя понять. Легко сказать «начни сначала». Но это всё началось даже не с Гренобля, не с того проклятого вечера, когда Илья впервые позволил себе прикоснуться к запретному, и не с момента, когда он, будучи пьяным в стельку, сидел на полу отеля и смотрел в глаза Петра снизу вверх, умоляя не уходить и боясь собственных слов больше, чем любого падения с четверного акселя. Всё началось гораздо раньше — с того короткого, случайно увиденного видео в интернете, где Пётр Гуменник делает этот чёртов каскад. Он никогда не думал о мужчинах, никогда не смотрел на них так, не хотел, не мечтал, не просыпался в поту от чужих губ. Но в то утро Илья зашёл в душ и кончал на его имя, сжимая член так, что белели костяшки, и чувствовал, как стыд разливается по телу липкой волной. Пока Гуменник молился, чтобы забыть — Илья мастурбировал на образ Петра и мечтал воплотить все свои фантазии в реальности. Он стоял напротив Пети, и внутри него боролись два человека. Один хотел признаться во всём — вывалить эту грязную правду, которая душила его с самого начала. Рассказать про тот план, про лайки, про то, как он смотрел на Петра и видел не человека, а проект. Как просчитывал каждый шаг, каждое фото, каждый жест — чтобы создать ту самую химию, о которой писали журналисты. Как использовал его доверие, его открытость, чтобы подняться выше. Но другой тот, кто боялся потерять Петра навсегда, зажимая ему рот. Илья чувствовал, как слова про душ, про сны, про то, как он кончал на имя Петра в душе, ненавидя себя, эти слова были готовы сорваться с губ. Они были унизительными, постыдными, но в них не было предательства. В них была только его собственная боль, его собственная грязь, его собственная одержимость. Рассказать о том, как он мастурбировал, представляя руки Петра, сжимающие белокурые пряди, это было бы страшно, но это была бы правда о нём самом, о его желании. И Петя, возможно, не понял бы, ужаснулся, но это не разрушило бы то, что между ними было. Потому что это была бы правда о чувствах — извращённых, больных, но настоящих. Но правда о плане — о том, что он затеял их дружбу как игру, как проект, как способ поднять рейтинги, — эта правда была другой. О том, что каждое совместное фото, каждое интервью, каждый жест был просчитан и взвешен. Эта правда убила бы всё. Потому что если Гуменник узнает, что их дружба началась с лжи, он никогда не поверит, что потом появилась любовь. Он решит, что всё это — часть игры. Что Илья манипулировал им с самого начала, что его признания — фальшивка, что его слёзы глупая постановка. — I don't know what you want to hear, — сказал Илья, и голос его был чужим, хриплым, как будто он не пользовался им несколько часов. — All I know is that I can't be without you. I can't breathe. I can't sleep. I can’t skate. You are everything. Even when you call me a mistake. Even when you pray to forget. I'm here. I won't leave. Don't push me away. Please. Пётр присел на край кровати, сжавшись, обхватив колени руками. Он не смотрел на Илью — смотрел в пол, на свои пальцы, на ворс ковра, на что угодно, только не на этого человека, который стоял перед ним, ломаный, чужой и такой желанный одновременно. Илья сел рядом, не касаясь, но так близко, что Пётр чувствовал тепло его плеча через ткань. Гуменник хотел сказать что-то, но слова застревали в горле. Слишком много всего навалилось: и вера, которая держала его годами, и страх перед семьёй, и этот новый, незнакомый огонь, который разгорался вопреки всему. Он боялся. Боялся не Ильи — себя. Боялся, что если откроет рот, то из него вырвется не то, что нужно. Не те слова. Он сжал колени сильнее, впился пальцами в ткань джинсов, и внутри, в этой тишине, в этом молчании, продолжал метаться между «нельзя» и «хочу». И не знал, что сильнее. И боялся узнать. — I dream of you every night, — сказал Илья, и голос его дрожал. — Every night, Petya. I wake up in a sweat, your name on my lips, and I can't fall back asleep because I'm afraid the next dream will be the last. And that I'll never see you again. I just... I just want to be near you. At least sometimes. At least when you're not praying. At least when you're not thinking about God. — I know that for you, I am a sin , — продолжил он. — I know that your faith is more important than me. And I'm not asking you to choose. I'm only asking you not to leave. Илья поднял голову, посмотрел на Гуменника. Глаза его были красными, влажными, но слёз не было — только та тяжесть, которая копилась внутри долгие недели и наконец выплеснулась наружу этой исповедью. Он смотрел прямо, не отводя взгляда, хотя было страшно. Страшно до дрожи в пальцах, до пульсации в висках. — I love you. I love you, Petya. And I don't know what to do about it. But I want you to know. Even if you drive me away. Even if you call me a mistake. Even if you pray to forget. I love you. And that — is the only thing I know for sure. — Я не знаю, что тебе ответить, — прошептал Петя, встретившись взглядами с Ильёй. — Я не знаю, как быть. Я не знаю, что правильно. Я не знаю, что скажет Бог. Я не знаю, что скажут родители. Я не знаю, что скажу себе, когда проснусь завтра утром, но я знаю, что без тебя мне ещё хуже, блять, Илья. Это какой-то дурдом. Господи, дай мне сил. Гуменник спрятал лицо в ладонях, сжал пальцами виски, будто пытался удержать голову от того, чтобы разлететься на куски. Илья молчал. Он хотел коснуться его, убрать руки от лица, посмотреть в глаза, сказать что-то, но не мог. Не имел права. Потому что если он сейчас прикоснётся, то нарушит то хрупкое, почти невесомое равновесие, которое установилось между ними. Пётр должен был сам протянуть руку. Петя медленно взял Малинина за плечи и уложил на кровать, но не на подушку, а к себе на колени, как делают с уставшими детьми, когда те уже не могут держать глаза открытыми. Голова спортсмена легла на его бёдра, тяжёлая, горячая, и Пётр замер на секунду, чувствуя, как в груди сжимается что-то тугое. Потом, всё так же молча, провёл ладонью по его волосам от лба к затылку, медленно, ритмично, как будто хотел убаюкать не только Илью, но и собственную боль, которая пульсировала где-то под рёбрами, мешая дышать. Слышно только их дыхания, одно сбивчивое, другое постепенно выравнивающееся — да редкие звуки улицы за окном, которые не нарушали, а, наоборот, подчёркивали эту странную, хрупкую тишину. Гуменник смотрел на лицо Ильи: закрытые глаза, длинные ресницы, чуть приоткрытые губы. Тот выглядел измождённым, почти прозрачным в тусклом свете ночника. — У тебя красивые пальцы, — сказал он тихо, с той лёгкой, почти неуместной шутливостью, которая иногда прорывалась у него, когда он не знал, как справиться с нежностью. — Как у пианиста или у серийного убийцы. Ты не пробовал себя в этом? Ну, в убийствах. Говорят, у людей с длинными пальцами хорошо получается душить. Говорят, Питер славится своей криминальной жизнью. — Заткнись, — сказал он, но в уголках его губ уже дрожала усмешка. — Ты вообще умеешь молчать? — Умею, — Илья слегка наклонил голову, приоткрыл один глаз, глядя на него снизу вверх. — Когда мне затыкают рот. Ты не пробовал? Очень эффективно. — Ты невыносим. — А ты всё ещё гладишь меня по голове, — парировал Илья, снова закрывая глаза. — Значит, терпимо. Американец послушно замолчал. Просто лежал, чувствуя, как чужие пальцы перебирают его волосы, путаются в прядях. Пальцы Гуменника были прохладными, но от каждого движения по коже бежало тепло, словно он проводил не по волосам, а по оголённому нерву, который давно забыл, что такое ласка. Илья не думал ни о чём. Ни о завтрашнем дне, ни о том, что будет через час, ни о том, как они оказались здесь — в этом номере, в этой постели, в этой странной, хрупкой близости. Он просто чувствовал. Чувствовал тепло бёдер Пети под своим затылком, чувствовал, как тот иногда чуть сильнее нажимает на кожу, будто проверяя, не спит ли он. Илья чуть повернул голову, уткнулся носом в колено Петра, вдохнул запах ткани, смешанный с чем-то своим, и подумал, что, наверное, мог бы лежать так вечность. Похожее на обещание, или просто на то, что они оба слишком долго искали и наконец нашли друг в друге. Даже если пока не решались называть это какими-то словами.