По плану чувств не было

      Наутро Илья проснулся первым. Это было необычно, он всегда спал до последнего, цепляясь за остатки сна, но сегодня что-то выдернуло его из темноты. Может быть, свет, пробивающийся сквозь неплотно зашторенное окно. Может быть, тишина, которая была другой, не враждебной, а наполненной чужим дыханием. Он не сразу понял, где находится. Потом вспомнил: вчера, разговор, признание и свою трусость. Малинин смотрел на спящего Петра, на его лицо, расслабленное, такое спокойное и беззащитное, он ощущал, как внутри разрывается что-то живое. Он хотел быть честным, но честность стоила слишком дорого. Поэтому он выбрал замолчать, хотя обещал Эмбер быть честным с Петей. Выбрал быть тем, кто скрывает правду, потому что правда была страшнее их греха. Он не мог представить, что будет, когда Пётр проснётся. Не знал, сможет ли смотреть ему в глаза. Не знал, выдержит ли этот хрупкий, почти невесомый мир, который они построили за одну ночь. Знал только, что не может его разрушить. Петя пошевелился во сне, чуть нахмурился, потом снова затих. Илья осторожно, боясь разбудить, провёл пальцами по его волосам, запуская свои пальцы в длинные пряди фигуриста, отмечая, что они намного мягче, чем он представлял. В них не было той жёсткой, колючей пружинистости, которую Илья привык ощущать, прикасаясь к своим. Пряди Петра струились сквозь пальцы, как вода, такие прохладные, чуть влажные со сна, и с каждым движением руки они меняли направление, послушно ложились туда, куда их вели, и тут же возвращались на место, стоило только убрать ладонь. Прямо у корней они были темнее, почти русые, с лёгким медным отливом, который Илья раньше не замечал на соревнованиях, когда Пётр убирал их в тугой пучок, а на концах — выгоревшие за лето. Малинин вспомнил, как они уснули. Не переодеваясь, не обнимаясь, не шепча друг другу ничего, что можно было бы назвать романтичным. Просто оказались рядом на одной кровати, потому что сил ехать на другой конец города у Малинина уже не было, а Гуменник не хотел допускать за руль спортсмена, что был эмоционально нестабилен в ту ночь. Пётр лёг на спину, уставившись в потолок, Илья на бок, лицом к стене, прокручивая в голове всё происходящее. Между ними оставалось расстояние — сантиметров двадцать, не меньше. Никто не протянул руку, не коснулся, не попытался сократить эту дистанцию. Они просто лежали, слушая дыхание друг друга, и постепенно проваливались порознь в сон. А потом, во сне, случилось то, чего ни один из них не планировал. Голова Гуменника легла ему на плечо. Во сне тела перестали контролировать и думать о том, что правильно, а что нет. Как будто эта тяжесть на плече была той самой, которую Илья искал всю жизнь, сам не зная об этом. Он не двигался, думая, что если пошевелится, то разбудит Петра, и этот момент исчезнет, как те сны, когда ты пытаешься их удержать и продолжить спать. Ему хотелось коснуться его лица: провести пальцем по щеке, по губам, по родинке над губой, но Малинин не решился. Ресницы Пети дрогнули, а затем раздался тихий вздох. Глаза были мутными после сна, но, увидев лицо Ильи, он не отшатнулся, не отдёрнулся, просто моргнул несколько раз, привыкая к свету. Илья чувствовал, как меняется его дыхание: становится более осознанным, но не паническим. Пётр медленно сел, потёр веки, а потом взглянул на Илью. — Давно не спишь? — спросил хрипло Гуменник. — Не знаю, — ответил Малинин. — Проснулся и не смог заснуть. — Или просто ждал, когда я проснусь? — Может быть, — сказал он, и в этом может быть, было всё: и неуверенность, и надежда, и та робкая радость, которую он не умел выражать иначе. Пётр подошёл к кухонному гарнитуру, провёл пальцами по столешнице, будто проверял, настоящая ли она. Встал спиной к Илье, но не заслоняя, а скорее так, чтобы тот мог видеть его движения. Достал меню из ящика, пролистал, потом отложил и повернулся. — Голодный? — спросил парень, и голос его был обычным, без той утренней хрипоты, которая была ещё минуту назад. — Я, кажется, ничего не ел со вчерашнего обеда. А ты? Может, закажем завтрак? Илья вдруг подумал, что, наверное, мог бы привыкнуть к этому виду. К тому, как Пётр открывает ящики, достаёт тарелки, проверяет, есть ли сахар. К тому, как он спрашивает не проголодался ли Илюша, потому, что действительно волнуется. — Голодный, — ответил Илья, и это было правдой. В подтверждение его слов, живот громко заурчал. — Яичницу? — Петя поднял меню, прищурился, пытаясь перевести блюда на русский. — Или овсянку? Хотя ты вроде не любишь овсянку. — Откуда ты знаешь? — удивился Малинин, потягиваясь, чтобы размять спину. — Ты в столовой ни разу не брал кашу, когда мы были на этапе, а ещё кривился, если овсянку брал Максим, — ответил Пётр, не оборачиваясь. — Я заметил. Пальцы, которые только что гладили чужие волосы, сжались в кулак. Пётр заметил, что он не любит кашу, что кривится, когда Макс ест овсянку. Эти мелочи, которые не имеют значения для соревнований, для тренировок, для всего того, что обычно занимало их головы. Илья вдруг подумал, что если Гуменник заметил это, то, наверное, заметил и другое. Как он смотрит на него в коридоре. Как замирает, когда они оказываются рядом. Как его голос становится тише, когда он говорит с ним по-русски. В голове пронеслось воспоминание, как Петя подметил, что тот, когда нервничает переходит на английский. Илья же едва мог вспомнить такие подобные мелочи про Петю и в мгновение стало стыдно. — А ты внимательный, — сказал Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в груди всё равно колотилось что-то огромное. — Не то чтобы, — Пётр пожал плечами. — Просто у тебя лицо с субтитрами, тебе никто не говорил этого? — Субтитры? — переспросил он, не веря своим ушам. — Ага, — Гуменник кивнул, и его глаза заблестели, это Илья видел только в редкие минуты, когда он забывал быть правильным. Илья открыл рот, чтобы что-то сказать, но не нашёлся. А Пётр уже шагнул ближе, так близко, что Илья почувствовал его запах, чего-то неуловимо родного. Малинин замер, не дыша, но Петя не остановился, чтобы коснуться, он просто протянул руку мимо, взял со стола отельный телефон и, отступив на шаг, протянул его. — Вот, — сказал парень, и голос его был ровным, как будто ничего не случилось, как будто он не подходил почти вплотную. — Ты утром будешь бодрее разговаривать на английском. — Ты надо мной издеваешься? — спросил Малинин, принимая телефон из рук Пети. — Нет, — быстро ответил тот. — Просто люблю наблюдать, как ты ловко переключаешься между языками. Это забавно. — Забавно? — американец нахмурился. — Ты находишь забавным, как я мучаюсь с твоим дурацким языком? — А ты находишь забавным, как я мучаюсь с твоим, — парировал Пётр. — Мы квиты. — Эй, — Илья прищурился, откладывая телефон. — Ты не говоришь со мной на английском. Ты автоматически решил, что я должен понимать русский на уровне носителя из Санкт-Петербурга. Это нечестно. — До уровня петербуржца тебе далеко, — сказал фигурист. — Твоё пожалуйста звучит так, будто ты просишь о чём-то неприличном. — Я стараюсь, — Малинин чувствовал, как уголки его губ предательски поднимаются вверх, разгоняя остатки ночной тяжести. — Мог бы вообще не пытаться. — Заказывай шустрее, — отмахнулся Петя, кивая на телефон, который Илья так и не поднял. — Я хочу есть и ты тоже, иначе, ты платишь за завтрак, Малинин. Илья усмехнулся, на этот раз шире, почти открыто. Он подумал вкинуть ещё какую-нибудь колкость, но не стал. Пётр вернулся к столу, где оставил меню, но Малинин видел его профиль, то, как свет падает на точенные скулы. Этот миг ему захотелось запечатлеть не только в памяти, но и в телефоне. Впервые не для лайков, а просто чтобы потом, когда Пётр уедет в свой Петербург, а он останется дома, можно было открыть этот кадр и вспомнить, как падал свет, как Петя наклонился за меню, как его пальцы замерли на мгновение. Илья не спросил разрешения. Просто достал свой телефон, что лежал под подушкой, и, не включая звук, нажал на кнопку, сохраняя в галерее первое фото Петра, которую он сделал сам, а не просто сохранил из интернета. Резко телефон завибрировал и на экране высветился контакт отца. Руки задрожали, но не от страха, никогда в жизни он не боялся отца. Роман Скорняков был, требователен, иногда невыносим в своей дотошности, но Илья всегда знал: за этой строгостью стоят любовь и доверие, которое сын снова подорвал. Он уехал без предупреждения ночью из дома. Не ответил на звонки, которые точно поступали, но из-за беззвучного режима, спортсмен просто их пропустил. Заставил отца волноваться, хотя знал, как тот ненавидит неизвестность. Малинин вспомнил, как в детстве, когда он задерживался с мамой на катке лишний час, отец приезжал молча, садился на трибуну и ждал, не мешая им тренироваться. Илья тогда злился и думал, что Роман слишком любит всё контролировать, не доверяет занятия Татьяне, зная как лучше будет их ребёнку. А теперь понял — это была забота. Та самая, которую он научился распознавать только сейчас, когда сам стал взрослым и начал совершать ошибки. — Ты где, Илья? — голос был спокойным, но сын хотел провалиться под землю со стыда. Роман не повышал тона — это было не в его стиле. — Я у Пети, — ответил Илья, и сам поразился, как жалко прозвучал его голос. — У Пети, — повторил Роман, и в этом повторении не было вопроса, только какая-то давно знакомая горечь. — Да, — выдохнул парень, чувствуя, как каждое слово даётся с трудом, как будто он выталкивает их из себя. — Илюш, — голос мужчины дрогнул, и это была та редкая, почти неуловимая дрожь, которая появлялась только тогда, когда Роман сдерживал что-то очень важное. — Ты пропал без предупреждения второй раз. Я не знаю, что между вами происходит, но я вижу, как ты меняешься. Ты стал другим после февраля. Ты не разговариваешь со мной. Ты не разговариваешь с матерью. Ты закрылся, и я не знаю, как к тебе подступиться. — Пап, — начал Илья, но отец перебил. — Я не хочу лезть в твою жизнь, если ты не готов, — продолжил Скорняков. — Но я хочу, чтобы ты знал — я вижу, что ты мучаешься. Что ты не спишь по ночам. И если этот Петя, он помогает тебе, то я не против. Лишь хочу, чтобы ты был счастлив. Гуляйте сколько нужно, он скоро уезжает и вам хочется погулять, пообщаться вне катка и спортивного зала. — Ты правда не злишься? — спросил Малинин. — Злюсь, — честно ответил он. — Злюсь, что ты не берёшь трубку. Злюсь, что заставляешь нас волноваться. Но не на то, что ты с другом. Мы с мамой рады, что ты не одинок, Илья. Ты всегда был сам по себе: тренировки, соревнования, победы. А теперь у тебя появился кто-то, с кем ты хочешь проводить время. Это хорошо. Илья хотел возразить — открыть рот, выплеснуть эту правду, которая душила его последние недели, делающую каждый вздох пыткой. Сказать, что Пётр не просто друг. Что между ними происходит то, чему он не может найти ни названия, ни оправдания. Что он влюблён в русского парня, и сегодня ночью его впервые не оттолкнули, а позволили лечь рядом на одной кровати. Пускай и без пафосных слов о любви, но его приняли и это победа, сродни золоту на олимпиаде. Парень не знал мнение отца по поводу отношений между двумя мужчинами. Роман никогда не говорил об этом — ни плохо, ни хорошо. Илья боялся не крика, а того разочарования, которое наступает, когда человек вычеркивает тебя из своей жизни. Когда он смотрит на тебя и не узнает. Он не мог позволить себе ещё раз причинить боль родителям. Они уже пережили его падения на льду, его травмы, его поражения. Они отдали ему всё: время, деньги, нервы, жизнь. А он в ответ? Влюбился в парня. Как он мог сказать это? Как мог взять и разрушить то, что строили годами? Сейчас Илья встал на место Гуменника и от этого на мгновение, пока Роман что-то говорил ещё про их дружбу, становилось не по себе. На фоне накопившихся эмоций Илья почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Мы не хотим с мамой ограничивать твою свободу, — продолжил Роман. — Конечно, ты её заслужил. Ты работаешь, как никто. Ты заслужил право на личную жизнь и на друзей, но предупреждать всё-таки надо, Илья. Мы волнуемся. Для меня и мамы ты ещё наш сын, и неважно пять лет тебе или двадцать с хвостиком. — Я понял, — ответил Малинин, проведя рукой по лицу. — Больше не повторится. — Вы, молодые, вечно обещаете, а потом делаете по-своему. Домой не забудь заехать перед тренировкой, и друга своего зови в гости. Пусть не стесняется. Мы с мамой будем рады. — Передам. Пап, я тебя люблю. Спасибо, что понимаешь. — Не за что, — ответил Роман и улыбнулся. — Я тоже люблю тебя, сынок. Давай, не теряйся. Илья сбросил звонок и прислонился к изголовью кровати, чувствуя, как стыд и любовь смешиваются в одну гремучую смесь. Он не знал, как попросить прощения, не знал, как объяснить. Знал только, что отец прав: он изменился. И этот новый Илья Малинин — тот, кто влюбился в Петра, кто сбегает без предупреждения, кто не знает, как жить дальше, был ему самому чужим, но радовало, что родители всё ещё принимают его и это держало на плаву. Пётр всё ещё стоял у окна, но теперь его плечи были расслаблены, а голова чуть наклонена, как будто он прислушивался к тишине, которая установилась между ними. Гуменник не слышал, что Илье говорил его отец, но по интонациям и коротким ответам мог примерно что-то представить в своей голове. — Иногда я думаю, что не заслуживаю такого отца, — вдруг выпалил Малинин, переворачиваясь на бок, пряча разгоряченное лицо в подушках. — Почему? — Пётр сел рядом и осторожно положил ладонь на вздымающую спину Ильи. — Потому что я ему вру, — простонал Илья, и это признание вырвалось само. — Он говорит про свободу, про друзей, кстати, зовёт тебя в гости, а я не могу сказать ему правду. Не могу сказать, что ты не просто друг. Что между нами происходит то, что он, наверное, не поймёт. — Что ты любишь меня? — закончил за него русский. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще, в моменте Илья ощутил, как подушечки пальцев стали влажными. — Ого, — сказал Илья, и голос его прозвучал с той лёгкой иронией, которая была их общей привычкой, их щитом от слишком серьёзного. — Ты прямо в самую суть. Психолог, блин. Диплом тебе повесить? — Только если ты будешь моим первым пациентом, товарищ, — ответил Петя и слегка ущипнул за плечо. — Первый сеанс бесплатный. — Для меня исключение? — Илья дёрнул плечом, но не отстранился, только повернул голову, чтобы видеть лицо собеседника. — Я польщён. — Не льсти себе, — буркнул Гуменник, убирая руку. — У тебя случай тяжёлый. Иногда я задумываюсь, что тебе укол от бешенства не помешает, хочешь поставлю? Я в колледже научился ставить их. Малинин замер на секунду, а потом рассмеялся негромко, но искренне и локтем слегла стукнул Петра по бедру. — Укол от бешенства? — переспросил он, приподнимаясь. — Ты в медицинском колледже учился или на ветеринара? — Это не важно, — отмахнулся Пётр, скрещивая руки на груди, но в уголках его губ уже дрожала улыбка. — Главное, что я умею. Больше он ничего не стал отвечать на это. Илья скинул ноги с кровати, потянулся, хрустнув позвоночником, и, не глядя на Петю, бросил: — Я в душ. Ты после меня. — Что? — Гуменник не понял, нахмурился, всё ещё сидя на краю кровати. — С чего вдруг? Парень уже был у двери в ванную, но замер, обернулся, и в его глазах мелькнул тот самый озорной огонёк, который появлялся, когда он собирался сказать что-то совсем уж неподобающее. — Ну как же, — протянул он, притворно задумавшись. — Ты же после бурной ночи едешь знакомиться с родителями своей принцессы. Должен быть свежим, как огурчик. Гуменник замер. Его лицо на секунду стало неподвижным, как у статуи, потом медленно, очень медленно начало краснеть, сначала уши, потом щёки и шея. — Ты... — начал он, но слова застряли в горле от неожиданности. — Я, — подтвердил Илья с невозмутимым видом, хотя внутри всё дрожало от смеха. — А ты — принц на белом коне. И папа с мамой уже заждались. Слушай, родители позвали тебя в гости. Послезавтра ты уезжаешь, и больше шанса не будет в ближайшее время. Всё равно ты опять будешь шарахаться по всяким тупым местам ради фото в инсте, а так нормально позавтракаем. Если поймаешь конект с моим отцом, то жди приглашения на Рождественские шоу. — Я не... — начал он, но его опять перебили. — Шарахаешься, — закатил глаза Малинин. — Ты просто приезжай. Познакомишься с родителями, как мой друг. Никто тебя не будет заставлять признаваться в любви при свечах и просить дать разрешение на брак. — Даже не мечтай, — выдохнул Гуменник. — Впустил на свою голову в номер, а теперь уже еду к твоим родителям знакомиться. Иди уже в душ, Малинин. — Я быстро, — бросил он напоследок и скрылся за дверью. Илья не просил Петю меняться, не требовал признаний, не заставлял выбирать между верой и чувствами. Он просто пришёл, остался, пошутил, и позвал к родителям. Смотрел на него так, будто Пётр не ошибка, не наваждение, а просто человек, которого он выбрал. И это знание было чем-то новым. Может быть, это было доверие. Может быть, надежда и любовь, та самая, о которой он читал в книгах и не верил, что она бывает такой тихой, почти незаметной, как это утро, как этот шум воды за дверью, как обещание завтрака, который они съедят вместе за столом у него дома. Сейчас Петя точно не хотел никуда убегать.