По плану чувств не было

      Дорога от отеля до дома Малинина заняла около сорока минут. Илья вёл машину молча, иногда кидая короткие взгляды на Гуменника, который сидел рядом, сжимая в руках телефон и делая вид, что листает новостную ленту. На самом деле он не читал, а водил пальцем по экрану, не видя ни букв, ни цифр. — Не бойся, — сказал Илья, когда они остановились на светофоре. — Они не кусаются. — Я не боюсь, — ответил Петя. — Мы едем в статусе друзей, да и в целом мы не врём им. Илья почувствовал, как внутри, под рёбрами, что-то кольнуло. Как будто захлопнулась дверь, которую он надеялся оставить открытой. Слова Петра были разумными, но смогли задеть за живое, потому что за ними было не привычное спокойствие, а что-то другое. Искренность его мыслей и такая легкость, с которой он приравнял всё, что было между нами к обычной дружбе, заставило Илью сжать пальцами сильнее руль. — В статусе друзей, — повторил Илья, и в его голосе появилась та колючая, почти злая нотка, которая появлялась, когда он чувствовал себя уязвлённым, но не хотел этого показывать. — Да, конечно, друзья, Петь. Те, которые спят в одной кровати, гладят по спине, целуются по пьяне и дрочат в душе. Обычное дело. У тебя с твоим Владом так же или Женей, или с кем ты в России дружбы ещё водишь? — Илья, — начал Пётр в попытках остановить парня, которого заносили явно не в ту степь, но Малинин не дал ему договорить. — Нет, ты прав, — сказал он, и его пальцы сжали руль так, что побелели костяшки. — Мы друзья. Товарищи, верно? — Я не это имел в виду, — ответил Гуменник, и его голос был всё таким же ровным, почти безжизненным, как будто он разговаривал с капризным ребёнком. — А что ты имел в виду? — Илья повернул голову в сторону собеседника, а потом снова устремил взор на дорогу. — Что и эта ночь была ошибкой? Что мы опять перегнули палку? Что ты, как обычно, хочешь забыть и сделать вид, что ничего не было? — Я просто пытаюсь быть реалистом. Мы не можем прийти к твоим родителям и сказать, что мы пара, потому что мы всё ещё ничего не решили сами. Если тебе интересно моё мнение, то да, мы чуть больше друзей, но и не партнёры. Мы общаться тесно начали с конца лета. Для меня прошло слишком мало времени, мы почти не видимся. Не знаю когда ты понял, что любишь меня, но я ещё к этому не пришёл, извини, — Петя сказал это на одном дыхании и продолжил скроллить ленту. Слова Петра ощущались, как отрезвляющая пощечина. Илья смотрел на дорогу, на светофоры, на свои дрожащие руки и не могу поверить в то, что только что услышал. Та самая надежда, на которой он держался последние дни, которая заставляла его просыпаться по утрам и ехать через весь город, чтобы просто быть рядом. Она остывала, превращаясь в ледяную корку, что вот-вот треснет и рассыплется на мелкие, бесполезные осколки. Если обычно надежда умирает последней, то сейчас она буквально первой полезла в петлю. — То есть, — начал он, но тут же ощутил сухость в горле и нервно прокашлялся. — ты не любишь меня. Ты просто… что? Жалеешь? Терпишь? Ждёшь, когда пройдёт? Когда мне надоешь? — Я не знаю, — ответил Пётр, и его голос дрогнул впервые за весь разговор. — Я знаю, что ты мне не безразличен. Но любовь — это слишком большое слово для меня. Ответа не последовало, потому, что слова, которые рвались наружу, были слишком острыми и жгучими, Малинин боялся, что если выпустит их, то уже ничего не собрать обратно. Илья вдруг подумал о том, что, наверное, это не отговорка. Наверное, Петя действительно не знает, что с этим делать, не знает, как вместить в свою жизнь нечто такое огромное, необъятное, что не укладывается ни в молитвы, ни в правила, ни в те узкие рамки, в которые он сам себя загнал. И от этой мысли стало не легче, а как-то тоскливо, как будто он стоял на берегу и смотрел, как кто-то тонет, а тот отказывался протянуть руку, потому что боялся, что его тоже утянет на дно. Петя ощутил сомнения после сказанных слов. Он посмотрел на профиль Ильи: на сжатые губы, на напряжённую челюсть, на то, как его пальцы сжимают руль, побелевшие костяшки выдают напряжение, которое тот старательно прятал. Гуменник вдруг подумал: а не перегнул ли он палку? Он не обманывал, не пытался сделать больно. Он просто сказал то, что думал, но продолжал наблюдать за тем, как дёрнулся кадык Ильи, когда он сглотнул. За тем, как его плечи напряглись, когда он поворачивал руль. За тем, как его дыхание стало чуть глубже, чуть чаще. Пётр не знал, что происходит в голове Ильи. Не знал, обиделся ли он или просто устал спорить. Он знал только, что сам не хотел этой ссоры. Американец не заслуживал этой правды. Не потому, что был плохим, а потому, что она была жестокой. Ты мне не безразличен — это слишком мало для того, кто признался в любви. И Пётр знал это, но не мог дать большего сейчас. Но врать он не мог после того, как они провели эту ночь вместе, не после того как Малинин, казалось, стал с ним настоящим и полностью честным, обнажаю душу и все чувства. Враньё сделало бы больно сейчас, правда возможно, потом, но даже глядя в будущее, Гуменник не смог бы жить во лжи. Ведь ложь — это точно грех, который явно страшнее, чем чувства к своему ближнему. — Илья, — позвал он тихо, но Малинин не ответил. Только внимательно следил за дорогой, сворачивая на знакомую улицу, где в конце дороги уже виднелся знакомый ему дом. Семья Ильи жила без лишней роскоши. Гуменник понял это, когда они зашли внутрь. В прихожей было тесно: вешалка, обувная полка, пара зонтов в углу. Стены выкрашены в светлый, немного выцветший бежевый, на полу — ламинат, который кое-где скрипел под ногами. Пахло выпечкой и кофе — запах, который, казалось, пропитал каждую стену, каждую щель, каждый угол этого дома, делая его живым. — У нас тут не дворец, — сказал младший, заметив взгляд Пети. — Но жить можно. — Мне нравится, — ответил он, и это было правдой. В этом доме не было фальшивой роскоши, глянцевых журналов на столах, идеальной чистоты, от которой хочется разуться и не дышать. Здесь всё было обычным, почти как у него самого в Питере, в маленькой квартире, которую он недавно купил поближе к катку, когда переехал от родителей. Спортсмены прошли в гостиную — она же столовая и кухня. Просторная комната с большим окном, за которым виднелся задний двор. Диван, телевизор, книжный шкаф, забитый книгами и какими-то статуэтками. Стол, накрытый белой скатертью, на нём, в самом центре стояла ваза с фруктами. В кухонной секции: старая, но вычищенная до блеска техника, полки с банками, на окне — букет цветов. — Мама с Лизой уехали на тренировку утром, — сказал Илья, вытягиваясь на диване в зоне гостиной и закидывая руки за голову. — Должны приехать минут через двадцать, а папа скорее всего засел в гараже и решает какие-то вопросы. Подождём их, и мама накроет на стол по приезду домой. — По приезде, — поправил его Пётр, присаживаясь на стул и внимательно наблюдая за реакцией Малинина. Илья замер. Повернул голову на собеседника. В его глазах читалось недоумение и от неожиданности он даже не знал, что ему ответить. — Ты сейчас серьёзно? — спросил парень, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти неуместная усмешка. — Вполне, — ответил Гуменник, и уголки его губ чуть дрогнули. — Не по приезду, а по приезде. Предложный падеж. Ты часто путаешь окончания, решил напомнить. В это момент они были будто не двое молодых парней, которые не знают, как назвать свои отношения, а старая пара, где один вечно поправляет другого. — Ты сейчас, в моём доме, будешь меня русскому языку учить? — приподнял бровь Илья, пытаясь подобрать слова. — А кто-то же должен, — он пожал плечами. Малинин хотел сказать что-то колкое, острое, чтобы спрятать то, что творилось у него внутри, но не стал. Потому что Пётр смотрел на него так, будто видел насквозь, и знал всё, что Илья не умел говорить, принимал и его, а в их случае — это уже маленькая победа. коридоре послышались шаги. Тяжёлые, неторопливые, уверенные, такие, которые не спутаешь ни с чьими другими. Илья невольно выпрямился на диване, Пётр замер, сжимая в руках пустую чашку. Дверь скрипнула, и на пороге кухни появился Роман Скорняков. — Здравствуй, Илья, — бросил старший. Он подошёл, и его рука легла на плечо Ильи, по-мужски, но с той теплотой, которая появляется, когда отец рад видеть ребёнка, даже если тот уже вырос. Это было короткое, почти формальное прикосновение, но Пётр заметил, как пальцы Романа чуть задержались на плече сына, как будто он хотел сказать что-то важное, но не решился. — А это, видимо, и есть тот самый Пётр Гуменник? — Роман повернулся к Петру, и его взгляд был изучающим, но не враждебным, а скорее изучающим. — Наслышан про тебя от Рафаэля и, признаюсь, впечатлён прокатом в Милане. Это было достойно для спортсмена, что много лет не выступал на международной арене. Фигурист поднялся, отодвигая стул и направился к хозяину дома, чтобы поприветствовать его. Он остановился в паре метров, смотря в прямо в глаза, чувствуя небывалую уверенность. Перед ним стоял человек, который смог воспитать одного из лучших спортсменов последних лет, и в тоже время от него не веяло надменностью, напротив, Роман казался максимально располагающим к себе мужчиной. Протянув руку первым, Петя попытался выразить своё уважение. Скорняков ответил крепким рукопожатием, но без излишнего усердия, да бы не смущать гостя. — Рафаэль много о вас рассказывал, — добавил Пётр, и в его голосе не было ни заискивания, ни бравады. — Говорил, что последние тренировки он проведёт с Вами. Это было неожиданно, но я рад буду поработать под Вашим присмотром. — Посмотрим, как это получится на практике, — мужчина усмехнулся, похлопав по плечу спортсмена, отходя к кухонному гарнитуру. — Кофе будешь? Или ты из тех, кто в сезоне пьёт только дистиллированную воду? — Кофе подойдёт, — ответил Гуменник, глядя на Илью, что замер на диване. Роман всё ещё возился с кофемашинкой, когда в прихожей грохнуло. На пол упали нескольких спортивных сумок, пары кроссовок и, кажется, рюкзака, который явно не собирался лететь отдельно от остальных. — Илья Малинин! — голос матери был звонким, как удар колокола, без прямой агрессии, просто уставшая женщина, которая пришла с тренировки и увидела бардак. — Сколько раз я просила тебя убирать свои вещи в комнату. Я чуть не убилась. — Я уберу, — парень подскочил со своего места, а Гуменник прошёл следом за ним. — Уберёт он, — проворчала мать, появляясь на пороге гостиной. В одной руке она держала сумку, в другой — Лизину, который явно не собирался держаться, то и дело лямка пыталась сползти с плеча. Её лицо было красным после тренировки, волосы выбились из пучка, но глаза оставались добрыми, даже когда она ругалась. — О, Петя, здравствуй. Какими судьбами? — Папа позвал в гости, — ответил Малинин, забирая вещи, чтобы отнести их в комнату сестры. — Здравствуйте, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, хотя в горле стоял ком. — Я могу помочь с сумками, — парень пошёл в сторону прихожей, где остался лежать их спортивный инвентарь. — Ой, не надо, — бросила Татьяна и махнула рукой. — Ты гость, не напрягайся, садись за стол. Я сейчас быстро приготовлю на что-нибудь. — Не переживайте, мне несложно, — ответил Пётр, не останавливаясь. — Это самое малое, что я могу сделать для Вас. Благодарю за Ваше гостеприимство, Татьяна, — он запнулся, потому что не знал отчества женщины и напрягся, подумав, что его обращение прозвучало излишне фамильярно. В ответ она лишь кивнула, как бы давая понять, что всё хорошо. Гуменник подхватил одну из них, перекинул через плечо. Кожаная лямка впилась в ткань свитера, но он не обратил внимания. Сумка была тяжёлой: коньки, бутылки с водой, какие-то железки для растяжки. Пётр чувствовал, как его плечо протестует, но не подал виду. Свободной рукой он подхватил вещи Малинина. Мать посмотрела на них — на Петю, который уже шагал в сторону коридора, твёрдо и уверенно, будто знал расположение всех комнат в этом доме лучше самого Ильи, на сына, который шёл следом, чуть ссутулившись, пряча руки в карманы джинсов. Быстро закинув спортивные сумки мамы и сестры в комнату Лизы, парни зашли в спальню американца, тот осторожно закрыл за ними дверь. Ожидая увидеть бардак или, наоборот, идеальный порядок, Петя удивился. Комната оказалась чем-то средним: жилой, обжитой, но без той стерильности, которая бывает в отелях. Узкая кровать, застеленная серым одеялом, письменный стол с ноутбуком и кубками, развешанными на полках медалями, шкаф, который не закрывался до конца и оттуда торчала футболка. На стенах плакаты и автографы с фигуристами, среди которых Пётр узнал некоторых и фотографии самого Ильи в разные периоды его жизни с самого детства и более свежие кадры. На подоконнике была стопка книг с загнутыми страницами. На полу, в углу комнаты стояла гиря, которую Илья, видимо, забыл убрать после домашней тренировки. Пётр смотрел на эту комнату, на эти вещи, на эти следы жизни, и вдруг понял: она отражает самого Илью. Не того, который выходит на лёд под аплодисменты, не того, который даёт интервью и улыбается в камеру, а того, который остаётся, когда гаснут софиты. Забывчивый, потому что вечно занят тем, что важнее уборки. Упорядоченный, но без фанатизма, ведь он знает, где что лежит, но не требует, чтобы всё блестело. Ностальгичный: хранит прошлое, но не застревает в нём. Уважающий труд свой и чужой, отсюда эти кубки, медали, автографы. И при этом немного запутанный, как та футболка, торчащая из шкафа. Как гиря в углу, которую он не убрал, потому что, наверное, она ему нужна всегда под рукой. Как стопка книг, среди которых Библия и русская грамматика — вера и попытка понять другого. Этот факт тронул больше всего. — Ты долго будешь рассматривать? — спросил Малинин, но в его голосе не было раздражения. Скорее, то лёгкое, почти детское смущение, которое появляется, когда человек показывает своё самое сокровенное. — Спасибо, что помог с вещами. — Не за что, — ответил Пётр и улыбнулся. Илья смотрел на Петю и не мог отвести взгляд. Слишком долго он подавлял в себе это желание просто рассматривать, не прячась, не оправдываясь, не пытаясь объяснить, почему он смотрит. Слишком часто за эти дни он отводил глаза, когда Пётр был рядом, боясь, что тот заметит и всё поймёт. Малинин видел его колючую нежность, которую русский прятал за молчанием и этот разговор в дороге стал уже не таким обидным, ведь он сказал, что ему небезразличен Илья, а это уже радует. — Ты закрыл дверь, чтобы твои не увидели, как ты на меня пялишься? — шутливо произнёс Гуменник, подходя чуть ближе. — Да, — ответил Илья. — А ты против? После этих слов Малинин сделал тоже шаг навстречу, оставляя между ними небольшое расстояние, но этого уже хватало, что зацепить взглядом небольшие морщинки и синеву под глазами собеседника, трещины на губах и легкую щетину на щеках. — Нет, — ответил Пётр. — Не против. Пётр сделал последний шаг. Илья взял его за руку, за запястье, туда, где бился пульс. Он медленно поднял свободную руку и положил её на плечо Малинина, туда, где напряжение чувствовалось сильнее всего. Потом, всё так же неспешно, притянул его к себе. Илья замер на секунду, а потом его ладони сами поднялись и легли на спину спортсмена неуверенно, будто он не знал, куда их деть. Ровно в тот момент, когда тепло стало почти невыносимым не горячим, а именно тёплым, как утро, когда солнце уже встало, но ещё не жжёт — его накрыло. И эта мысль, эта мерзкая, липкая правда, которую он так долго прятал в самом тёмном углу своего сознания, вдруг вырвалась наружу, разрывая изнутри, заставляя его руки, которые ещё секунду назад лежали на чужой спине так нежно, так осторожно, как будто держали что-то бесконечно ценное, резко разжаться, оттолкнуть Петю. Илья отступил к стене, упёрся в неё спиной, чувствуя, как холод проникает сквозь ткань футболки, как этот холод помогает ему не рассыпаться на куски, тяжело дыша. — Что случилось? — спросил Пётр, пытаясь притянуть обратно к себе парня, но тот сжался и покачал головой. —We should head to the kitchen before someone sees us. Lisa has this stupid habit of barging into the room without knocking , — Малинин, потянулся к ручке двери, пытаясь скрыть свою ложь.

***

      Что-то произошло. Пётр не знал, что именно, но чувствовал: между ними снова выросла стена. Не та, которую они разобрали за эти дни, а другая, такая тонкая, почти прозрачная, но ощутимая. Илья шутил за завтраком, смеялся над Лизой, спорил с отцом о том, кто сегодня моет посуду, и выглядел таким нормальным, таким домашним, что Гуменник почти поверил, что ничего не случилось, но потом, когда он поймал его взгляд, в глазах Ильи мелькнула вина. — Сегодня ты собрался, — сказал Роман, когда Илья подъехал к бортику после удачного прогона. — Каскад получился чистым. Давно я тебя таким не видел, давай в том же духе. — Спасибо, — Илья протянул ладонь отцу, и в этом жесте было что-то мальчишеское. Отец хлопнул его в ответ и кивнул в сторону льда. — Теперь покажи мне ещё четверной лутц с тройным флипом, чтобы закрепить, а то ты любишь полежать на этом каскаде, — сказал Роман, и в его голосе не было требования — скорее, приглашение. Илья кивнул, оттолкнулся от бортика и поехал в центр. Петя смотрел, как он мощно разгоняется, отталкивается и оба раза приземляет прыжки, так будто он исполняет не сложнейший каскад, а показывает простейшую комбинацию из двойных прыжков. На флипе он немного повёл ногой в сторону, но это была уже ошибка из-за невнимательности, которая точно не скрылась от его отца. — Чисто, — крикнул со своего места Роман, когда Илья обернулся к нему. — Но я видел, как ты делал это лучше. Собирайся, Илья, это не дело. Фигурист кивнул, но не ответил, только сжал губы и отвернулся, делая вид, что поправляет шнурки на коньках, хотя они были затянуты идеально. Пётр видел, как напряглись его плечи, как он сжал челюсть, не от обиды, а от того, что отец был прав. Он мог лучше. — Петя, тоже иди на флип, мне Рафаэль говорил, что ты ось роняешь. Езжай в ту часть, — он пальцем указал на противоположную сторону катка. — Чтоб вы друг друга не врезались. Сделай три-четыре повторения, если будет чисто, то надо будет над дорожкой шагов поработать. Мне не нравится, что ты в произвольной не успеваешь в музыку. Я думаю, что мы упростим её, сделав акцент на руки, там ещё можно с ребрами поиграть, чтобы в баллах не потерять. Разогнавшись, спортсмен оттолкнулся, и в тот самый момент, когда нужно было прижать руки к груди, чтобы поймать ось, они разлетелись в стороны, как крылья у испуганной птицы. Вращение сбилось, тело накренилось, и он приземлился на две ноги: жёстко, с глухим ударом, который отдался в коленях и в позвоночнике. Лёд скрежетнул под лезвиями, и Пётр выехал, даже не пытаясь скрыть раздражение. — Петя, — Скорняков повернулся к нему, повысив голос, чтобы перекрыть расстояние, — ты посмотри на свои руки. Они у тебя живут своей жизнью. Иногда кажется, что ты ими не управляешь, а они управляют тобой, что за безобразие? — Знаю, — ответил Пётр, не глядя на него. — Знаешь, но не делаешь, — сказал Роман. — Это хуже, чем не знать. Потому что если ты знаешь, но не делаешь, значит, ты не контролируешь себя. А если ты не контролируешь себя, то кто будет это делать? Веронике Анатольевне с тобой на старт выходить, чтобы на льду ручки придерживать? У тебя нет выбора, вот руки сжал и держи до конца, как-будто в смирительной рубашке прыгаешь. Не поймёшь — я тебе завтра принесу её и будешь в ней выполнять все элементы. Гуменник посмеялся, а после всех комментариев тренера, поехал снова на флип. Илья оттолкнулся для четверного лутца, как умел только он, когда хотел доказать, что он лучший. Четыре оборота в воздухе, приземление на правую ногу получилось жёсткое, но чистое. Казалось, каскад получится, но в тот самый момент, когда нужно было перенести вес на левую ногу для толчка на флип, его тело не послушалось. Правая нога, принявшая удар после первого прыжка, задержалась на льду на долю секунды дольше, чем нужно. Эта микроскопическая задержка сломала всё. Фигурист потерял каскад, развернувшись, чтобы начать всё сначала. — Не успел, — сказал Роман, подходя ближе. Не спросил, а констатировал. — Ты не успел перенести вес. Задержался на правой ноге. Ты на левую должен быстро перескочить, Илья, какого чёрта? Четверной лутц получился идеальным: высокий вылет, чёткое вращение, мягкое приземление, но второй прыжок — тройной флип, он даже не пытался докрутить, исполнив только два оборота. Не потому, что устал, а потому, что решил, что с него хватит и приберёг силы. — Это что такое? Ты второй раз бросаешь второй прыжок. Не борешься, Илья, ты просто бросаешь и едешь дальше. Тебе за такую выходку порежут баллы. Не хочешь работать — вешай коньки на гвозди и иди гуляй. — Я не бросил, — сказал он наконец, подъезжая ближе, и голос его был тихим. — И я борюсь, пап. — Ты не успел, потому что не хотел успевать, — ответил Роман. — Ты решил, что тебе достаточно. А мне — нет. Рафаэлю — нет. Тебе самому — должно быть нет. Потеряй время, но прыгни ты этот флип. Вы с Петей сговорились, что в этом сезоне мы его не прыгаем? Иди покажи мне этот каскад. Петя тем временем зашёл на четверной флип, и это не осталось незамеченным. Скорняков смотрел так, как смотрят тренеры на спортсменов, в которых видят потенциал, не оценивая, а изучая. Илья тоже замер у бортика. Его губы сжались, челюсть напряглась, но в глазах, за этим читалась не зависть, а то особое, почти детское восхищение. Гуменник выехал на одной ноге, раскинув руки, и в этом движении, в этой финальной позе, было что-то такое, от чего у Ильи перехватило дыхание. Пётр, который ещё пару недель назад жёстко упал на этапе, стоял на льду и смотрел на них с отцом с лёгкой улыбкой. — Молодец! — Роман похлопал спортсмену. Илья подъехал к Петру, задержался на пару минут, делая вид, что это случайность, но по спине Гуменника пробежали мурашки. Малинин выпрямился и разогнался по дуге, закрыв глаза он быстро сгруппировался в воздухе, а оказавшись на земле, перескочил на другую ногу и приложил все силы, чтобы зайти на второй элемент в каскаде. В этот раз он докрутил тройной прыжок. — Теперь ты не бросил, — крикнул Скорняков. — Так держать! Роман бросил последний взгляд на сына и Петра — на то, как они стояли рядом, плечо к плечу, тяжело дыша после прыжков, как их лица были напряжёнными, но не враждебными, как они смотрели в одну сторону, на лёд, на царапины, на свет, который падал на лезвия коньков. — Я за Рафаэлем, — предупредил он через плечо, не оборачиваясь. — Не расслабляйтесь. Когда дверь захлопнулась, то Гуменник развернулся к Илье. — Он ушёл, — сказал Петя. — Ушёл, — повторил Илья. — Слава богу. Я думал, папа будет стоять над душой весь день. — Он твой отец, — ответил Пётр. — Имеет право. — Да, — согласился Илья. — Dad is a bit unstable today. I haven't been hit like that in a long time. Илья развернулся и отъехал в другую сторону катка, остановившись, он прикусил губу и бросил взгляд на Петю. — Посоревнуемся? — Илья оттолкнулся от бортика, проехал круг и остановился напротив Петра, сложив руки на груди с таким видом, будто предлагал не соревнование, а подписание контракта, от которого зависела его жизнь. — Посмотрим, кто больше сможет сделать тройных флипов, тот и победил. Мы с отцом любили так делать, когда я был юниором. Правда, у нас был двойной тулуп, но я думаю, что Пётр Великий, может сделать что-то поинтереснее. — Ты издеваешься? — Слышал, что он говорил? What's with us this season? Alright then — since we're both dealing with the same problem, let's solve it together. You could definitely use it, with your axis and your arms being what they are., — Малинин замолчал, но Гуменник остался стоять на своём месте. — Are you scared, Petya? Just say you're afraid of losing to me. — Ты манипулятор, Малинин, — он подъехал чуть ближе, поправляя резинку на волосах. — What do you mean? We're rivals. Who cares if the competition is at practice or at the next event? You'll have to fight me as a skater either way, so let's do this. I've missed you when you're like this — when you step onto the ice fired up and just go for the win. It's thrilling to watch, I have to admit. — последнее предложение прозвучало максимально тихо и это добавляло интимности моменту. — You need a prize, don't you? No medal here, but I've got something even better. If you win — you'll find out what. Они смотрели друг на друга, и в этом взгляде было всё: и вызов, и надежда, и страх, и та щемящая, почти болезненная нежность, которую они оба боялись назвать. Между ними полыхал настоящий огонь, невидимое пламя обволакивало двух парней, заставляя кожу гореть на холодной арене. — Challenge accepted, Malinin, — Петя отъехал чуть подальше, чтобы разогнаться для серии прыжков. Лёд стал их полем битвы, где можно проверить себя на прочность. Илья разогнался первым, и его тройной флип получился чистым, высоким, с идеальным приземлением. Он обернулся к Петру, усмехнулся с тем азартом, который появлялся, когда он забывал о рейтингах, а делал что-то от чего получал невероятное удовольствие. Пётр кивнул, оттолкнулся, и его прыжок был не хуже, может быть, чуть мягче, чуть плавнее, но такой же чистый. — Один-один, — сказал Илья, тяжело дыша. — Считай лучше свои, — ответил Гуменник. Второй прыжок — оба чисто. Третий — оба чисто. Илья чувствовал, как мышцы начинают гудеть, как дыхание сбивается, как концентрация падает, но он не сдавался. Потому что Пётр был рядом, и он тоже не сдавался. Четвёртый прыжок — Пётр сделал чисто, а Илья в моменте упустил пару секунд и конёк повело в сторону. — Чёрт, — выдохнул он, лёжа на спине и глядя в потолок после неудачного падения. — Ты победил. — Ты устал, — повторил Петя. — Это не победа. Они смотрели друг друга, тяжело дыша, и в этот момент дверь на каток открылась. Малинин продолжал снизу вверх наблюдать за Гуменником, что победил его на этой тренировке. Роман и Рафаэль вошли не спеша, как будто не хотели мешать, наблюдая за спортсменами. — Ну, что тут у вас? — спросил Рафаэль, подходя к бортику. — Я смотрю, Пётр тебя сделал, Илья. — Что Вы, так балуемся, — отшутился российский фигурист. — Илья у нас сегодня начал за здравие, а закончил за упокой, — Роман кивнул сыну, что уже встал на колени. — Поднимайся, нам две программы прогонять. — Two programs? But you said just the free program, — начал возмущаться сын, но его тут же перебили. — Что ты сказал? Я же говорил, что не понимаю тебя, когда ты говоришь на английском во время тренировок, — отец отмахнулся. — Я думаю, что тебе нравится моё предложение, Илюш. Так что, Петя, прошу на выход, ты потом покажешь дорожку в произвольной, как раз вместе с Рафаэлем Владимировичем отредактируем её. Работаем, парни.