По плану чувств не было

      Пётр стоял посреди ледовой арены, опустив голову, и ждал, когда начнётся его музыка. Фигурист замер в стартовой позиции, казалось, что он не дышал в этот момент. Его музыка не терпит суеты, она та, что требует полного погружения, заставляя забыть о баллах, о судьях, о соперниках. Музыка, которая если повезёт, может стать его исповедью. Илья стоял за бортиком, скрестив руки на груди, и смотрел. Рядом, чуть поодаль, замерли Роман и Рафаэль, оба тренеры привычно держали планшеты, они были сосредоточены, оба готовые записывать, анализировать, поправлять. Гуменник поднял голову, и в его глазах было что-то такое, от чего у Ильи перехватило дыхание. Выглядело так, будто спортсмен будет катать только для него и внимание Ильи — самая важная деталь для удачного проката. Тихо, почти невесомо, из динамиков раздалась уже знакомая музыка. Её Малинин уже слышал на этапе Гран-при, отрывками в социальных сетях, но сейчас она звучала по-другому. Илья видел, как плечи фигуриста чуть поднялись, как он сделал глубокий вдох, почти судорожный, и как в следующую секунду звуки струн захватили его целиком. Гуменник двигался плавно, как будто его несло течением. Те самые руки, которые меньше часа назад Роман называл живущими своей жизнью, — сейчас были частью этого течения, они дышали, они говорили, они разделяли эту боль лирического героя. Пётр скользил по льду, меняя направления, наклоняясь, выпрямляясь, его коньки чертили линии, которые, казалось, можно было прочитать как ноты. Роман что-то шепнул Рафаэлю, и тот кивнул, но Илья не слышал слов. Он видел только Петю, который приближался к первому прыжку. Разгон по длинной дуге, лезвия врезаются в лёд, оставляя две параллельные полосы, как росчерк пера. Толчок левой ногой, зубец вонзается в лёд, и Пётр взмывает вверх. Приземление получилось мягким. Малинина всегда удивляло, как такой высокий для фигурного катания, Гуменник умеет делать это настолько осторожно и завораживающие. — Хорошо, — крикнул Рафаэль фигуристу, оставляя короткие записи на бумаге, тем самым фиксируя выполнение элемента. Но Петя не слышал, он уже жил в музыке, которая набирала силу, заполняла арену, заставляла воздух дрожать. Дальше на очереди был каскад четверной тулуп — тройной сальхов. Первый прыжок — чисто, как и до этого. Илья видел, как Пётр приземлился, как его нога пружинисто приняла нагрузку, как он мгновенно перестроился для второй части каскада. Тройной сальхов уже не такой сложный, как четверной, но в каскаде важна же не столько сложность каждого отдельного элемента, а комбинация этого всего на льду. И Гуменник справился без каких-либо помарок. Роман кивнул коллеге и тоже сделал пометки. Первая дорожка шагов была сложной, с резкими сменами направлений, с вращениями на одном ребре, с той особенной, тягучей пластикой, которая отличала Гуменника от всех остальных. Илье Петя напоминал дирижера, который своими плавными движениями рук, руководил невидимыми оркестром. Пётр Гуменник сравнивал себя с Чацким. Вероника Анатольевна настояла на том, чтобы он катал этот образ практически сразу после возвращения из Милана. Он не сразу понял к чему это, но чуть позже проникся этой ролью. Такой же умный, талантливый, но неприкаянный, непонятый остальными. Петя вернулся на международную арену и что? Судьи не дают рейтинг, компоненты занижают, в его прыжках находят недокруты там, где другим прощают. Он говорит правду: о себе, о своей вере, о своих страхах, а его не слышали. Для иностранцев Гуменник — странный, рослый парень из России, который появился из ниоткуда. Мир фигурного катания стал в одночасье его личным фамусовским обществом. Это программа стала для спортсмена возможностью высказаться перед публикой. Музыка стала глубже, трагичнее, и в этот момент он пошёл на тройной аксель. Приземление вышло смазанным, Илья заметил, как Пётр чуть коснулся льда свободной ногой и корпус слегка повело вперёд, но он удержал равновесие. Мелочь, которую заметят только тренеры и судьи. — Скорость потерял на заходе, — прокомментировал Роман и получил в ответ молчаливый кивок от Арутюняна. После небольшой паузы между элементами Пете предстоял четверной флип. Его ахиллесова пята, которая не давала покоя неделями. Флип получался не всегда, и стоил ему синяков на бёдрах и бессонных ночей. Илья видел, как тело фигуриста вращается, как руки прижаты к груди, и ноги скрещены в идеальном положении. На приземлении Малинин выдохнул, но громче чем хотел и отец нахмурился. Он не любил посторонние звуки, когда наблюдал за прокатами своих спортсменов. Струнные зазвучали мощнее, почти угрожающе, и в этот момент Пётр пошёл на четверной лутц. Исполнив его чисто, он обернулся в сторону бортика, где стояли его сегодняшние зрители. В этой точке по задумке он прощается и в образе Чацкого решает покинуть Москву. По спине Илье побежали мурашки. Музыка стихала, становилась камерной, почти исповедальной, и Гуменник пошёл на последний каскад. Четверной сальхов с секвенцией двойной аксель — двойной аксель. Он исполнил его из последних сил, что было заметно. Сегодня тренировка сильно измотала фигуриста и тот остался почти без сил. За последний дупель Петя уже боролся, но смог взять вверх над усталостью. Пётр кружился на одном месте, его тело вытягивалось в струну, руки поднимались вверх, и в этом вращении было что-то гипнотическое. Малинину показалось, что время остановилось. Хореографическая дорожка шагов — это последний аккорд программы, то, что должно было связать всё воедино: прыжки, вращения, эмоции и завершить выступление. Пётр начал её мощно, страстно, его руки взлетали вверх, коньки скрежетали по льду, тело двигалось в такт музыке, но на середине дорожки он сбился. Дорожка шагов, которая должна была быть идеальной, закончилась с надрывом, и с тем самым ощущением, что человек бежит за уходящим поездом и не может его догнать. Гуменник криво встал в финальную позу, грудь парня тяжело вздымалась. Он пытался отдышаться и проанализировать прокат перед тем, как услышит мнение тренеров. — Петя не успевает в музыку, — задумчиво констатировал факт Скорняков. — Тоже самое было на этапе в Гренобле. — И что ты думаешь? — спросил Рафаэль. — Нам либо менять финальный каскад, либо пусть Петя убирает сцену, где он прощается с публикой, но мы теряем в компонентах. Это сильный эффект производит на судей и зрителей, — прикидывал варианты решения проблемы Роман. — Я думал поменять ему хореографическую дорожку. Можно чуть упростить её, а чистым прокатом он компенсирует разрыв. Мне нравится тот прыжковый набор и порядок, что есть сейчас и обычно Гуменник его хорошо показывает с твоих слов. — Петя, езжай сюда! — позвал спортсмена Арутюнян. — Сейчас вместе решим, Ром. Придумают новые правила, а нам разгребать. Спасибо, что хоть в этом году программы не стали полностью перекраивать. Илья стоял у бортика, прислонившись к холодному пластику, и смотрел на лёд перед собой. Его не было там, где тренеры обсуждали варианты, где Роман что-то доказывал Рафаэлю, где Пётр выслушивал замечания, которые Малинин уже слышал во время тренировок и проката. Илья закрыл глаза, и перед его внутренним взором снова развернулся прокат. Он не чувствовал себя судьей или соперником, а скорее зрителем, что испытал катарсис после увиденного. Гуменник был не просто фигуристом, а актёром, исполнившим самую важную роль в карьере. Американец плохо помнил «Горе от ума», но в этот момент будто заново окунулся в произведение Грибоедова, когда воочию пред ним предстал Чацкий. Петя всегда казался ему правильным, даже слишком правильным. Сегодня же Гуменник был тем, кто не успевает в музыку, потому что слишком глубоко уходит в себя, слишком сильно чувствует и всего себя отдаёт публике. Этот природный артистизм был чужд Малинину и он даже не мог представить чего это стоит.

***

      Номер отеля встретил Гуменника тишиной. Он скинул куртку на кресло, стянул кроссовки, прошёл в ванную, чтобы смыть весь этот день с себя. Холодна вода обожгла лицо, но не прогнала усталость. Тренировка вымотала его. Он давно не испытывал такой усталости, чувствуя как ноет каждая клеточка тела. Петя знал, что проблема не в хореографии и не в прощальном взгляде, а в нём. Программу Дайнеко с Даниилом Марковичем ему поставили сильную и он слишком сильно ей проникся. С выступлением мешались и его личные переживания, что одновременно делали выступление сильным с точки зрения эмоций, но в тоже время выжимали все соки, не давая сосредоточиться на технической части. Фигурист в одном халате, рухнул на кровать, уставившись в потолок. Телефон завибрировал от нового уведомление. Писал Илья. Кто же ещё мог побеспокоить его в столь поздний час, как не сам Бог четверных.

«Ты выиграл. Помнишь? Приз обещан. Не говори потом, что я не держу слово.»

      Тот спор на льду казался Пете просто детским баловством со стороны Ильи. Он не ожидал, что ему действительно достанется какой-то приз. Открыв чат, Гуменник замер. Такого парень точно не мог ожидать от главной звёздочки американской сборной. Илья на фотографии стоял перед зеркалом в своей комнате. Осветленные пряди прилипли ко лбу фигуриста. На нём была футболка, которая плотно прилегала к мокрому телу, обрисовывая каждую мышцу и подчеркивая изгибы тела. Светлая прилипла к груди, к плечам, и Пётр видел то, что обычно скрыто под одеждой: ключицы, соски, что проступали сквозь мокрую ткань и от этого фото казалось ещё более откровенным. Свободной рукой Малинин задрал край футболки, открывая полоску живота, и Пётр заметил, как напряжены мышцы. Боксеры сидели низко на бёдрах, подчёркивая линию паха, и резинка была напряжена так, что казалось ещё чуть-чуть, и они сползут. Илья не смотрел в объектив, а куда-то в сторону, как будто его застали врасплох. Но Пётр знал: это игра. В его глазах, в том, как он чуть прикусил губу, читалась лёгкая, едва уловимая насмешка. Он знал, что делает.

«Ты сказал, что не знаешь, что чувствуешь. Может, это поможет тебе определиться, товарищ.»

      Пальцы дрожали. Он хотел ответить: колко, остро, как всегда, чтобы спрятаться, и не показывать, как сильно это его задело. Возможно, равнодушие собеседника отрезвило бы Малинина, который сейчас творил какое-то безумие, но пока Петя обдумывал всё происходящее, пришло новое фото. В этот раз Илья лежал на своей кровати, на смятых простынях, которые помнили не одну бессонную ночь. Футболки на нём уже не было, она валялась смятая рядом. Его тело было обнажено до пояса. Те самые длинные пальцы, которые Пётр помнил по касаниям на льду, слегка проникли за резинку нижнего белья. Не глубоко, едва касаясь, но этого было достаточно, чтобы у Гуменника перехватило дыхание. Жест был расслабленным, почти небрежным, как будто Илья делал это не для фото, а для себя и его застали за этим совершенно случайно.

«Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу тебя. Мне бы хотелось, чтобы ты сейчас был рядом.»

«Ты с ума сошёл, Малинин. Какого чёрта, ты творишь?»       Петя отправил сообщение и замер, глядя на экран. Три точки, обозначающие, что Илья печатает ответ, мелькнули и исчезли. Вместо внятного ответа американец отправил очередное фото, но теперь на нём не было ничего: ни футболки, ни боксеров. Одеяло, сбившееся в комок, слегка прикрывало его пах. Он лежал на боку, слегка согнув колени, и эта поза открывала его тело для взгляда, не оставляя места для фантазий. Ткань, тонкая, почти прозрачная в свете лампы, не скрывала, а подчёркивала. Пётр видел линию его спины, изгиб поясницы, ягодицы, которые простыня прикрывала лишь наполовину. Его рука лежала на бедре, пальцы чуть касались кожи, слегка надавливая. Пётр смотрел на это и чувствовал, как его собственное тело отзывается. Низ живота сводило сладкой судорогой. Следом голосовое сообщение. Пётр замер, не решаясь нажать на кнопку, но он будто на автомате включил его, словно завороженный. Дыхание спортсмена было сбивчивым от возбуждения, от того, что Илья не мог контролировать себя даже на расстоянии. Каждый вдох был резким, каждый выдох — долгим, почти мучительным, как будто он выталкивал из себя не воздух, а стон, который сдерживал из последних сил. В конце Илья сдался и выдал стон, что нарастал, становился глубже, вибрировал, переходя в полурык, и в этой вибрации чувствовалось напряжение всего его тела. Шёпотом он произнёс несколько раз имя Гуменника, так будто умолял его о чём-то.

«Можно я приеду? Пожалуйста. Я нуждаюсь в тебе.»

      Пётр не ответил. Телефон лежал на кровати, экран погас, и в номере снова стало тихо. Он не понимал, что происходит сейчас. Хотелось сбежать обратно в Питер, чтобы это всё закончилось, потому что внутри что-то окончательно сломалось и тело поддалось на провокацию быстрее, чем мозг смог обработать всё происходящее. Снова раздался звук уведомления.

«Я уже оделся. Твоё молчание достаточно громкое. Я посчитаю это за да.»

      Петя сидел в попытках прийти в себя, но когда через минут сорок, в тишине коридора раздались шаги, его сердце пропустило удар. А потом последовал стук в дверь. Три увереных коротких удара, которые отдались в висках. До последнего Гуменник надеялся, что Малинин шутит и не поедет во второй раз к нему в ночи. Медленно, как будто ноги наливались свинцом с каждым шагом, тот подошёл к двери, замерев на долю секунды. Сделал глубокий вдох, он открыл дверь. Илья стоял на пороге в джинсах, толстовке, с капюшоном, натянутым на голову. В коридоре было темно, и его лицо скрывалось в тени. — Ты хоть понимаешь, что ты натворил? — голос Петра дрожал, срывался, но он не мог остановиться. — Ты прислал мне фотографии, где ты без одежды! Где ты, — он не мог закончить, слишком пошло и лично. — Ты прислал мне голосовое, где ты стонешь! Где ты называешь меня по имени! Ты просто взял и приехал, даже не дождавшись ответа! Ты… — Я что? — Илья стоял, прислонившись к двери, и его лицо было неподвижным, но в глазах начинала разгораться злость. — Я сделал то, что хотел? Я показал тебе, что чувствую? Я приехал, потому что ты промолчал, ведь я единственный, кто из нас предпринимает хоть минимальные attempts to get closer. You keep ruining everything because you push me away every time. What the hell do I have to do? — Это не попытки сблизиться! — Пётр повысил голос, и его слова ударили в тишину номера, как камни. — Это дешёвая провокация! Это откровенное блядство! Ты думаешь, если пришлёшь мне свои голые фотографии и будешь стонать в голосовом, я брошусь к тебе в объятия? Ты меня за кого принимаешь? Лицо юноши, ещё секунду назад напряжённое и злое, вдруг стало неподвижным, как у статуи. Слова задели за живое. — Do you think I'm some kind of whore? Откровенное блядство — это было не о фотографиях, не о голосовом, не о том, как он себя вёл, а в целом об Илье в глазах Гуменника. Илья всегда знал, что он не святой. Он врал, манипулировал, использовал Петю, да, его рыльце было в пушку, но все эти дни он хотел показать другого себя, не идеального, но настоящего. Того, кто готов раздеться не только телом, но и душой. Того, кто плачет по ночам от того, что не может быть с ним. Потому что если Пётр считает его шлюхой, значит, всё, что Илья делал — попытки сблизиться, признания, эти фото, этот приезд, было не любовью, а чем-то грязным, низким. Американец почувствовал, как внутри, в том месте, где жила его любовь к Петру, разверзлась пустота. Больше он злился на себя, что попытался провернуть такой трюк, потому что думал, что это поможет. Стоя у двери, Малинин сжимая ручку, и не мог заставить себя ни уйти, ни остаться. — Я не называл тебя шлюхой, — голос Петра дрожал, но он не кричал. Только вцепился в спинку стула, и его пальцы побелели от напряжения. Больше всего на свете сейчас парень боялся сорваться на Илье, что и так был уже заведён. — Я сказал, что твоя выходка — это блядство. Да, это дешёвая провокация. Не приписывай мне того, чего я не говорил. —What difference does it make? You said my actions were fucking whorish! And who did them? I did! You didn't call me one, but you meant me! — Малинин смотрел на него, и его глаза горели. Он уже не стоял спокойно, метался по коридору, жестикулируя и сжимая зубы. — Илья, — голос Гуменника был ровным, почти спокойным, но в нём чувствовалась та глухая, усталая нотка. — Успокойся, пожалуйста. Я не враг тебе. — Yes, — Он провёл рукой по лицу, сжал переносицу, пытаясь унять дрожь в пальцах. — You're not my enemy. Ты просто человек, которому я небезразличен. — Илья, ты выше этой грязной показухи. Ты спортсмен с мировым именем, а ведёшь себя как мальчик в пубертате. Я дорожу тобой, потому и говорю честно: этот поступок — не твоего уровня. Ты уже в моей голове. Ты уже есть в моих мыслях, в моих молитвах, в моих снах. Я не начну любить тебя сильнее, если ты хоть каждый день будешь отправлять фотографии своего члена. Не унижайся, твою мать, — Петя уже не мог понять, как настолько мастерски Малинин научился вырвать его слова из контекста. — Я не унижаюсь, —начал спорить фигурист. — А что ты делаешь? — спросил Пётр. — Ты, который привык быть первым, который требует, давит, берёт, а в данную минуту стоишь передо мной и просишь оценить эту выходку. Подтверждения, что ты хорош? Что ты достоин любви? Ты и так достоин. Но не потому, что ты прислал мне свои интимки, а потому, что ты такой есть на этом белом свете. Буквально пары шагов хватил Илье, чтобы встать впритык к Пете. Он хотел крикнуть, выплеснуть ту злость, боль, то отчаяние, которые копились в нём с этого проклятого Гренобля, но силы иссякли. Голос сорвался на надломленный, почти беззвучный шёпот: — Я жду, что ты скажешь что-нибудь, — ответил Илья. — Say something, anything — but you just stay quiet. You're always quiet. I don't know what's going on inside your head. I don't know what you feel. I don't even know if you want me around. And I'm trying to get through to you. And somehow, I always end up being the one at fault. — Своими интимками? — Пётр не повышал голоса, но в его тоне было столько горечи, что Илья вздрогнул. — Ты пытаешься достучаться до меня через пошлость? Ты думаешь, что я после этого откроюсь? О, теперь я понял, как ты меня любишь, этого ты ждешь? Малинин сжал руки в кулак, чувствуя, что наступил предел. — So you're asking about dirty pics? — продолжал он, и его голос стал тише, но острее. — You think I started with that? You think I didn't try everything else? I wrote to you. Long messages, short ones, stupid ones, serious ones. I called. I came over. I talked to you in the hallway, in your hotel room, in the car. I said I love you. And you? You just shut up. And stayed quiet. You acted like nothing was happening. You said I'm not indifferent to you — and that was it. Парень говорил быстро, проглатывая какие-то слова и видел, что собеседник не понимает полностью, что ему пытаются донести. — Что ты от меня ждёшь, Илья? — голос Петра был тихим, почти безжизненным, но в нём чувствовалась та глухая, отчаянная нота. Он изо всех сил пытался понять, что выкрикивал Малинин и цеплялся за знакомые фразы, чтобы уловить суть. — Что я должен сделать или сказать, чтобы тебе стало легче? — Я хочу, чтобы ты сказал мне, что я тебе нужен! По-русски тебе будет понятно? — Малинин выкрикнул это прямо в лицо Пете. — Блять, я не знаю. Ну, поцелуй меня здесь и сейчас. Руки Петра дрожали, но он не отступил. Он взял лицо Ильи в свои ладони, провёл большими пальцами по скулам, чувствуя, как тот напрягся, и поцеловал. Парень не знал, правильно ли поступает, но в этот момент сам ощутил облегчение. Малинин ответил на поцелуй мягко, почти невесомо, но внутри него, под рёбрами, пульсировала та самая правда, которую он так старательно прятал. Он не мог позволить себе оттолкнуть Гуменника, как тогда утром в своей комнате. Напротив, прижимался, обвивал руками спину и хотел слиться с ним воедино. Отпустить было страшно, ведь, наконец-то, Петя сделал тот самый первый шаг, о котором так мечтал Илья. Может Эмбер ошиблась и знать всей правды и не нужно. Им так хорошо вдвоём, а прошлое должно остаться там где-то далеко. Ложь во благо. — Можно я останусь? — Илья отстранился первым. Он смотрел на Петра, и в его глазах читалась та самая уязвимость, которую он так старательно прятал за маской чемпиона. — Послезавтра ты улетаешь в Россию и мы увидимся только через две недели на Гран-при. Слова повисли в тишине номера, тяжёлые, как мокрые простыни. Пётр смотрел на него, на его лицо, на его глаза, на его губы, которые ещё хранили тепло их поцелуя. — Останься, — ответил Пётр, и это слово далось ему легче, чем он ожидал. — Ты родителей предупредил, что уехал? — Да, сказал, что поехал к тебе, — Илья пожал плечами и принялся стягивать с себя джинсы. — Мама от тебя восторге. Сказала, что ты такой весь из себя интеллигентный, умный мальчик. Папа сказал, что подумает насчет того, чтобы взять тебя с нами на пару ледовых шоу после Рождества. Короче, они рады, что мы общаемся. Илья остался в тех самых футболке и боксерах, что были на фото. Белая ткань сползла с плеча, открывая ключицу и родинку, которую Пётр запомнил ещё в Гренобле. Гуменник сглотнул и завалился на кровать, оставляя место для гостя, что тут же по-хозяйки устроился рядом. Каждый думал о своём, но в какой-то момент Малинин осторожно положил свою ладонь поверх пальцев Пети, прикрывая глаза. Он закрыл глаза, надеясь, что сон придёт, укутает, спрячет от мыслей, которые роились в голове, как потревоженные пчёлы, но сон не шёл. Повернув голову в сторону, Малинин увидел, что веки парня закрыты, но внутри была твердая уверенность, что он не спит. Было в этом лице что-то: лёгкое напряжение в уголках губ, чуть заметная складка между бровями, что выдавало его. — Я люблю тебя, Петь, — прошептал Илья, чувствуя, как внутри всё сжимается от этих слов. Ответа не последовало. Его ресницы не дрогнули, дыхание не сбилось, но Илья знал, что он слышал и промолчал. Горечь разлилась по языку, как не выпитое лекарство, такая же противная, оставляющая послевкусие. Во всяком случае, Малинин понимал, что он попытался и сделал шаг навстречу. В последний момент, перед тем как провалиться в темноту, он почувствовал, как пальцы Пети чуть дрогнули под его ладонью. Ему показалось, что это был ответ. Самый тихий, самый робкий и самый невозможный, наверное, но сейчас этого было достаточно.