По плану чувств не было

14 ноября. Виенна, штат Вирджиния, США. 

      Аэропорт жил своей жизнью — громкой, суетливой, равнодушной к чужим драмам. Гул голосов смешивался с объявлениями по громкой связи, срываясь на шипение в динамиках. Женщина с потрёпанным чемоданом на колёсиках чуть не сбила мужчину в деловом костюме, который разговаривал по телефону и жестикулировал свободной рукой так, будто от его слов зависела судьба мира. Рядом стояла мать, что дёргала за руку своего ребёнка и громко ругала того, что тот балуется. Справа группа подростков смеялась над чем-то в телефонах, их смех был резким и громким. В очереди на регистрацию кто-то спорил о весе багажа, и голоса становились всё громче, пока не вмешался сотрудник в синей форме.  Илья и Пётр стояли в этом хаосе, как два неподвижных островка среди бушующего моря. Их никто не замечал в суматохе аэропорта. Объявление о новом рейсе разрезало воздух, и Пётр вздрогнул. Голос диктора был механическим, бездушным, и он напоминал о том, что время не ждёт. Вот и закончились американские сборы для Гуменника. Дальше активные тренировки дома, на родной арене с Вероникой Анатольевной. Петя скучал по Петербургу, но оставлять позади Малинина тоже не хотелось. — У тебя скоро закончится регистрация на рейс, — сказал спокойно Илья, но Петя понимал, что за этой стойкостью скрывается страх. Он боялся отпустить его. — Знаю, — ответил Пётр, но не двинулся с места, лишь коротко улыбнулся. Пальцы Малинина дрожали, и Пётр видел эту дрожь, чувствовал её, когда ладонь Ильи легла поверх его руки. Осторожно, почти невесомо, как будто он касался чего-то хрупкого, что могло разбиться от одного неловкого движения.   Для него это было не просто касание, а  был шаг в пропасть.  Гуменник смотрел на их руки: длинные, сильные, которые ещё вчера сжимали его плечи с такой отчаянной силой, сейчас лежали на его руке с почти детской робостью. И когда объявили, что скоро подходит к концу регистрация на рейс, Петя встал, их пальцы разжались, так неохотно, как будто они прощались не на пару недель, а навсегда. — До встречи, товарищ, — сказал Илья, обнимая у зоны вылета Гуменника.  И Пётр вдруг понял, что это слово — больше, чем любое другое. Потому что оно было их. С первого неуклюжего «товарищ» в Гренобле, когда Петя неуверенно дал название их взаимоотношениям после столкновения с журналистами. Товарищи — это как встать плечом к плечу перед лицом опасности. — До встречи, товарищ. Илья остался стоять, глядя на удаляющуюся спину. Рука, которая только что сжимала чужую ладонь, всё ещё чувствовала тепло — или ему только казалось. Он сунул её в карман, сжал в кулак, будто пытался удержать то, что уже ускользнуло. Впервые он ощутил, что такое расставание с человеком, которого ты не хочешь отпускать изо всех сил.

***

24 ноября. Санкт-Петербург, Россия.

      Петя Гуменник жил свою обычную жизнь, и именно это было самым странным. Утром привычный подъём в шесть, когда за окном ещё было темно, а осенняя промозглость пробирала до костей даже через двойные стёкла. Завтрак, который он готовил механически, не чувствуя вкуса: овсянка, яйцо, чай без сахара, потому что в последнее время он перестал замечать сладкое. Дорога на каток в старом, видавшем виды такси, водители всю дорогу молча отвозившие его до катка, и Пётр был этому рад, потому что его мысли были далеко за океаном, в другом часовом поясе, в чужой стране, где человек, которого он не решался назвать даже мысленно своим, жил своей обычной жизнью, наверное, тоже вставал рано, тоже тренировался и думал о чём-то своём.  Единственное где он мог спастись от своих мыслей — это тренировки. Здесь, на этой холодной, бескрайней глади, время текло иначе не минутами и секундами, а скольжениями, прыжками, вращениями. Каждый круг был как предыдущий, и в этой монотонности, в этом бесконечном повторении одних и тех же движений было что-то успокаивающее, почти гипнотическое. Гуменник откатал программу под Рахманинова, ту самую, которую они активно корректировали на сборах в Америке, которая должна была стать его исповедью. Но сегодня музыка звучала иначе. В ней не было той глубины, той трагической красоты, которая заставляла его забывать о времени. Он сбился на дорожке шагов, не успел в пик, хотя Рафаэль и Роман упростили её, но Вероника Анатольевна, поджав губы, только попросила отработать этот элемент ещё раз. Пётр кивнул, оттолкнулся, и снова начал скользить по льду, но почему-то именно сегодня, на последней тренировке что-то внутри дало сбой.  Расстояние заставило Петю осознать важность Ильи в своей жизни. Эта заноза окончательно впилась в кожу, вызывая вместе с теплыми воспоминания, так же легкое раздражение. Их переписка была редкой, почти деловой. В ней не было той самой ильинской бури, которая пугала его в Гренобле, заставляла отворачиваться и молиться, а теперь казалась такой родной и необходимой. Ему не хватало его эмоциональных вспышек, дурацких провокаций, за которыми пряталась настоящая, почти детская уязвимость. Того как Илья смотрел на него: требовательно, голодно, с той особенной, почти болезненной нежностью, которую он не умел показывать иначе.  После тренировки фигурист ушёл в раздевалку, стягивая коньки, и чувствуя, как гудят ноги, мышцы просят отдыха, а голова тишины. Влад зашёл без стука, как всегда, бросил сумку на скамейку и уставился на него с тем особым, колючим любопытством. У Гуменника давно появилась личная раздевалка, которая позволяла ему уединяться в любое время. В силу своей скромной натуры, ему было даже немного неловко, потому Петя часто звал к себе Дикиджи, что ещё ютился с остальными. Всё дошло до того, что даже в выходные Влад занимал помещение и оставлял на хранение свой спортивный инвентарь.  — Петруччио, ты как? — парень облокотился на небольшой шкафчик, что стоял у входа.  Пётр не поднял головы. Он продолжал возиться со шнурками, хотя те были уже развязаны, и его пальцы просто перебирали их, не находя покоя. нет. Он знал, что Влад заметит. Влад замечал всё: его рассеянный взгляд, его привычку молчать в ответ на шутки, его телефон, который он теперь всегда держал под рукой, хотя раньше мог забыть его в сумке на несколько часов. — Нормально, — он не знал кого он пытался обмануть. Себя или друга. — Устал просто, Влад. Программа не идёт. — Программа? — Влад приподнял бровь. — Ты откатал её почти чисто. Я видел. Вероника Анатольевна сказала, что руки у тебя сегодня как никогда послушные. С тех пор, как наш штаб стал частыми гостями в Тамары Николаевны, я не видел её настолько довольной. Америка тебе пошла на пользу. Он замолчал, и его взгляд стал чуть более пристальным, как будто он пытался заглянуть за ширму, которую Петя так старательно возводил между собой и остальным миром. Слова фигуриста повисли в воздухе тяжелым грузом. Правда была страшнее, чем любой грех. Страшнее, чем провалить сезон и потерять контракты, потому что правда была о том, кем он стал. О том, чем они с Малининым занимались. Влад точно примет Гуменника за больного, если узнает, что недавно он целовал Илью. Такие международные связи друг даже в своей голове представить не мог.  — А, я понял! — воскликнул Дикиджи, отталкиваясь от шкафчика и подходя ближе. — Ты влюбился, Петька! Точно! В Америке, там же куча симпатичных фигуристок. Сознавайся, кто она? Та милая блондинка из группы Скорнякова? Ты же на их базе тренировался. Точно кого-то приметил.  Сердце, которое ещё секунду назад колотилось где-то в горле, вдруг рухнуло в пятки, а потом подскочило снова, когда он услышал про блондинку. В голове всплыло лицо, но не милой девушки, а совсем другое: острые скулы, светлые глаза, те самые блондинистые локоны,  вечно падающие на лоб. Единственный блондин, на которого он, Пётр, действительно положил глаз. Вся группа Скорнякова, все эти американские фигуристы, но его внимание привлёк только один. Илюша, твою мать.  — Нет там никакой блондинки, — выдавил Петя, стараясь, звучать уверено. — Как это нет? — Дикиджи не унимался, садясь на скамейку напротив. — Я видел фотографии с их сборов. Там девчонки — загляденье. Ты просто скрываешь, брат.  Пётр почувствовал, как к на лице появляется неловкая улыбка. Он ненавидел эту свою особенность, когда врал или когда просто думал о том, о чём не следовало. Влад, конечно, заметил это. — Ты покраснел! — Влад ткнул в него пальцем, и в его глазах загорелся огонь. — Точно есть кто-то! Признавайся, я всё равно узнаю. Ты же знаешь, я упрямый.  — Там правда никого не было. Я приехал, потренировался и домой. У меня первый международный сезон. У меня просто нет времени на девчонок, — Гуменник пожал плечами и попытался отмахнуться от приятеля, что слишком далеко зашёл в своих догадках.   Говорил и сам не верил своим словам. Время было, но оно уходило совсем на другое, на бессонные ночи, на бесконечное прокручивание диалога с Ильёй, на попытки забыть, которые проваливались с треском. Влад ощутил легкое напряжение, что повисло между ними. Парень прекрасно знал, что его друг не так давно вышел из отношений, возможно, в силу своего характера ему было неприятно, что подняли эту тему.  — Петруччио, — сказал он тише, без обычной насмешки, — ты чего такой дерганый? Я же просто шучу. Ну, нет девчонки и нет. Не заводись.  — Я не завожусь, — ответил Пётр, и это было ложью. Каждая шутка Влада попадала прямо в яблочко и заставляла сжиматься от страха быть пойманным на самом страшно проступке за всю свою жизнь. — Проехали.  — Ты парень видный у нас, хотя в Америке, наверное, все вешались на Малинина. На него там молятся небось.   Влад даже не представлял, насколько он близок к истине. Только вот вешались не на Илью, а сам Бог четверных на Петю. Эта мысль, такая запретная, такая сладкая, раз за разом возникала в голове Петра, когда он смотрел на свои руки, которые помнили чужие прикосновения, или на телефон, где в переписке хранились фотографии, от которых у него перехватывало дыхание.  Не мог захлопнуть дверь перед носом Ильи, когда тот приезжал без приглашения. Потому что, несмотря на страх, несмотря на стыд, несмотря на все молитвы, которые он читал, чтобы забыть, эту грязную связь между ними. Она стала единственным, что заставляло его чувствовать себя живым. — Ну, признай, Малинин — красавчик. Девчонки от него млеют. Я бы на его месте... — На его месте ты бы тренировался, — перебил Гуменник, чувствуя, что ещё немного и он не выдержит. Парень хохотнул, но, слава богу, не стал развивать тему дальше, Петя сидел, сжимая край скамейки, и думал о том, что никто, даже Влад, не знает, какой на самом деле Илья. Никто не знает, что Бог четверных может стоять на коленях и умолять. Никто не знает, что его сила — это не только мышцы и прыжки, но и эта уязвимость, которую он показывает только одному человеку. — Короче отдыхай, — Влад хлопнул его по плечу. — Завтра вылет. Напиши, как приземлишься. — Напишу, — ответил фигурист. Он ощущал, как внутри разгорается пожар, который он даже не пытался потушить. Потому что этот пожар был Ильей, и он, кажется, начинал привыкать к его жару.

***

24 ноября. Виенна, штат Вирджиния, США. 

      Дни после отъезда Петра из Америки стали для Ильи испытанием, которого он не ожидал. Солнце в Вирджинии не грело — оно просто слепило сквозь панорамные окна катка, выжигая сетчатку и оставляя на льду рваные, дрожащие блики. Илья стоял у борта, лениво перешнуровывая правый конёк, хотя тот сидел идеально. Пальцы двигались механически, а в голове плотным, удушливым туманом стояли воспоминания о дне вылета. О том, как дрожала его собственная ладонь на руке Гуменника. Малинин зло сплюнул, оттолкнулся от борта и набрал скорость. Ветер засвистел в ушах. Заход был мощным,  толчок, четыре стремительных оборота в воздухе и жесткое приземление на две ноги. Лёд из-под зубца брызнул в разные стороны. Петя увёз с собой в Россию не просто воспоминания об американских сборах. Он увёз контроль над эмоциями Бога четверных. Эта внезапная уязвимость, глупая зависимость от куска алюминия и пластика в кармане, злили Илью до скрежета зубов.  Каждое непрочитанное сообщение висело на его плечах грузом. Малинин терпеть не мог чувствовать себя ведомым, но поймал себя на том, что после каждой неудачи бежит писать Гуменнику, чтобы найти поддержку и тепло в сообщениях фигуриста.  Илья затормозил у бортика, тяжело дыша и упираясь руками в колени. Отец, внимательно следивший за каждым его движением, понимающе кивнул и похлопал его по плечу. — Хорош, Илья. Для конца тренировки объём колоссальный, — спокойно произнес Роман, пробегаясь глазами по записям, что делал сегодня. — А то, что лутц в конце сорвал — это чистая усталость. Перед соревнованиями всегда так: мышцы забиты, голова перегружена.  Малинин лишь молча кивнул, не в силах выдавить ни слова. Словно в подтверждение отцовских слов, ноги предательски гудели, а в висках стучала кровь. Но Илья знал, что усталость была не только физической. То, что отец принял за предстартовое волнение, было глухим, непрекращающимся шумом чужих мыслей, которые он никак не мог выкинуть из головы. Он медленно поехал к выходу со льда, натягивая пластиковые чехлы на лезвия. Забрав со скамейки телефон, Илья даже не посмотрел на экран просто сунул его поглубже в карман куртки. Ему нужно было дойти до раздевалки, смыть с себя этот липкий пот и попытаться вернуть ту холодную уверенность, которая всегда помогала ему побеждать. В конце концов, отец прав: впереди важный старт, и растрачивать себя на внутренние бури было слишком дорогой, непозволительной роскошью. — Я вспомнил, — сказал Роман, и его голос стал мягче. — Ты уже забыл, наверное.  Мужчина подошёл ближе, приглашая сына сесть на скамейку рядом, положив планшет на колени, он уставился в одну точку, прокручивая в голове воспоминания. — Твой первый дупель. Ты тогда неделю не мог его прыгнуть. Всё срывался на выезде, не докручивал, падал. Ты так злился из-за этого и плакал, но не сдавался. Помню, как ты сидел в раздевалке после неудачной тренировки и говорил, что никогда его не сделаешь и бросишь фигурное катание. А мама села рядом и сказала, — Скорняков не успел договорить, как Илья тут же закончил фразу за него. — Научишься, Илюш. Просто нужно подождать, — Малинин улыбнулся, ощутив приятное чувство, вспоминая тот день. — Она считала, что я занят мыслями о том, как пойду с друзьями играть в футбол во дворе школы после уроков. Мне не хватало концентрации. — Это да, — Роман потрепал парня по голове и притянул поближе к себе. — Мама ещё пообещала записать тебя в секцию по футболу, если ты соберешься. Ты через двадцать минут вышел на лёд и прыгнул. Мы были в шоке. — Ради этого я готов был на всё, —Илья посмеялся, утыкаясь носом в отцовское плечо. — И вы даже тогда думали, что я стану фигуристом, серьёзно?  — Нам было без разницы кем ты станешь, — мужчина сделал паузу. — Мы просто хотели, чтобы ты был счастлив. И чтобы ты делал то, что тебе нравится, а остальное уже неважно.  Пальцы отца перебирали мокрые пряди, они были тёплыми, чуть шершавыми, и этот жест, такой простой и привычный, заставил Илью выдохнуть с облегчением. От Романа пахло старым свитером, каким-то парфюмом, который ему подарила мама на прошлое Рождество, и чем-то ещё — тем, что остаётся только в воспоминаниях, которые не стираются годами. сейчас, когда между ними повисла та самая тишина, когда отец сидел рядом и ждал, когда больше некуда было бежать, Малинин сказал: — Пап, ты разочаровался во мне? Тогда в Милане. Роман молчал. Илья чувствовал макушкой его такой тяжелый взгляд. Он ждал, что отец скажет что-то ободряющее, или наоборот, правду, от которой он бежал всё это время, но Роман просто сидел и молчал. — Я занял восьмое место, — не выдержав, произнёс горько Малинин. — Все ждали медали. Я тоже ждал, а я занял восьмое. — Я не разочаровался, — пожал плечами Роман. — Ты привёз медаль, если бы не ты, то команда США осталась без золота. Как я могу быть разочарован в тебе?  Илья дёрнулся, отстранился от него и посмотрел на него с тем вызовом, понимая, что его не слышат. — Командное золото, — фигурист возмутился. — Это не то же самое, пап. Ты же знаешь. Личное золото — это другое. Это твоё. Вы с мамой готовили меня не для этого. Я не стал тем, кем мог бы. Я подвёл вас, федерацию, спонсоров. Я обязан был стать двухкратным олимпийским чемпионом.  — Я понимаю, — сказал отец. — Что ты хочешь быть лучшим. Что ты считаешь, что только первое место имеет значение, но позволь, я скажу тебе одну вещь, которую ты, может быть, не хочешь слышать.  — Какую, пап? — отчаянно спросил спортсмен. — Ты уже лучший, — с улыбкой ответил Роман. — Не потому, что ты выиграл золото в команде, а потому, что ты встаёшь после каждого падения, ты борешься и не сдаёшься. Я так боялся за тебя, когда ты пошёл на это сальто. Честно, это было похоже на самоубийство. Когда-нибудь ты сам станешь родителем и поймёшь, что нет ничего ужаснее, чем видеть своего ребёнка в настолько убитом состоянии и не иметь возможности помочь. Мы с мамой не смогли подготовить тебя к Олимпиаде, не оберегли от журналистов, дали повесить медаль на тебя раньше времени.  Малинин хотел возразить, сказать, что он сам виноват, что он сам выбрал этот путь, и он сам несёт ответственность за свои ошибки, но отец не дал ему вставить слово. — Ты думал, что я специально пошёл на сальто, чтобы навредить себе? — Илья нахмурился. Он не мог поверить в то, что слышал сейчас.  Скорняков устало потёр переносицу. Было видно, что он не был готов к этому разговору сам, и ему так же тяжело было вспоминать февральские события.  — Я боялся, что ты физически не справишься с ним, — мужчина не мог произнести вслух те страшные вещи, что крутились у него в голове. — А потом, да, несколько дней после произвольной программы я боялся, что ты сделаешь что-то с собой. Мама обрывала мне телефон и просила, чтобы я не оставлял тебя одного.  Тогда, в Милане, Роман не спал три ночи. Он сидел в кресле, сжимая телефон, и слушал, не раздадутся ли шаги в коридоре, не зная, что делать. Ему хотелось постучать в дверь сына, но боялся, что застанет его в тот самый момент, когда тот решит всё закончить. Большего всего Скорняков боялся, что Илья не выдержит давления и даже дома, мужчина напрягался, если парень на долго уходил в ванну. Ему несколько месяцев снились самые ужасающие сны, где он уже не мог ничего исправить и это заставляло подскакивать посреди ночи. Потому что он простой человек, пускай и отец, но к сожалению, родители не всегда могут защитить своих детей, даже если сильно этого желают.  — Пап, я никогда не думал о том, чтобы… — начал Илья, но не закончил. Слова застряли в горле, ощутив, как холод пробежал по спине. — Я бы не смог так поступить с вами. Ты, мама, Лиза вы бы не пережили этого. Я не могу сделать больно своей семье.  — Это понятно, но ты не видел себя в тот момент, когда объявили результаты, — сказал Роман. — Ты был настолько опустошен. Я никогда не видел тебя таким, Илья. Когда ты подошёл к Мише, а потом начал ругаться на федерацию, что тебя не пустили в Пекин, то испытал такое облегчение.  — Спасибо, пап. Илья крепко обнял отца, прижимаясь всем телом к родному человеку. Так отчаянно, как делают это дети, когда им страшно и кажется, что под кроватью живёт монстр, что хочет похитить их ночью. Роман даже не представлял с какими внутренними монстрами борется его уже взрослый ребёнок, но благодаря этому разговору один уже точно был побеждён.  — Пап, — сказал он в ткань свитера, и слова вышли глухими, почти неслышными. — Я так боялся, что ты разочаруешься во мне. Я так боялся, что ты перестанешь любить меня. — Херню несёшь, Илья, — Скорняков посмеялся, отпуская напряжение, которое он испытывал пару минут назад. — Как я могу перестать тебя любить из-за куска металла? Господи, ну и выдал ты. Мы с мамой так гордимся тобой.  — И я люблю вас, — Малинин чуть отстранился, чтобы просмотреть в глаза отцу. — Спасибо, что вы есть.  — Всё, завязывай, — сказал он, махнув рукой с преувеличенной серьёзностью. — А то мы тут сейчас совсем растрогаемся, а у нас завтра вылетать на соревнования. Надо ещё вещи собрать. Кстати, мама на ужин приготовила утку, поешь нормально, а то после твоих слов про одно яблоко в день меня чуть не сожрали журналисты.  Казалось, что это был идеальный момент, когда отец и сын могли быть искренними друг с другом на все сто процентов. Только вот слова Романа про питание немного насторожили Малинина. Эта тема была для него табу — личная рана, что его болела и делиться с этим парень был не готов. Во время олимпийских игр Илья старался держать себя в самой лучшей форме за всю карьеру: он понизил уровень жира при помощи экстремальных способов, сократил количество углеводов и сахара, боясь набрать лишне. Конечно, долго так он прожить не смог, вернувшись из Милана, накрыло желание съесть всё, что только было перед глазами. Как итог, быстрый набор веса и тело стало чужим. Комментаторы не забывали уколоть спортсмена и та нелепо расстегнувшаяся пуговица на шоу, только подливали масла в огонь. Всё стало приходить в норму относительно недавно. Чувства к Пете смогли остановить на время этот поток комплексов и дурацких мыслей в голове фигуриста. Всё испортили те глупые фотографии, что он сделал во время сборов. Вдруг Гуменник испугался, что Илья не тот, кого он себе представлял? Ведь ему не чужда страсть, но вместо игривой переписки на Малинина вылили ушат из недовольств. Мысль о близости с Петей пугала его, пускай до этого было ещё далеко. Пётр весь из себя идеальный: высокий, хорошо сложенный, с длинными пальцами, острыми скулами и подтянутым телом. В глазах Ильи он был похож на греческого бога, а те нарезки, где Гуменник тренировался в футболке, американец готов был пересматривать по кругу часами. Весь такой из себя красивый Петя и внешне, и внутренне, а выбрал пойти на поводу у такого кривого и испорченного Илюши.  — Я серьёзно, — нарочито грозно сказал Скорняков. — Мама полдня отстояла на кухне. Только попробуй нос воротить — оторву. — Убедил, я съем всё, что ты скажешь, пап, — Малинин посмеялся и развернулся к выходу.  — Был бы ты всегда таким покладистым, — Роман покачал головой, провожая взглядом сына. — Маме скажи, что мне надо задержаться.