По плану чувств не было

      Гуменник смотрел на свои руки, сжатые в замок на коленях, и думал о том, как они оказались здесь. В этом городе, в этой комнате, в этом странном, запутанном лабиринте, из которого они с Ильёй никак не могли найти выход. Он прокручивал в голове их последний разговор, все встречи, взгляды. Вспоминая, как Илья смотрел на него на пресс-конференции. Петя не знал, когда Илья стал для него чем-то большим, чем просто соперником или товарищ, с которым можно обменяться любезностями и смешными рилсами. Когда именно страх потерять Илью стал его постоянным спутником, въелся под кожу, стал фоном каждого дня. Где-то в глубине его сознания, там, где Гуменник годами строил свой маленький мир из молитв, запретов и обещаний себе самому быть праведным, всё рухнуло. В ту ночь, когда он смотрел в глаза Ильи, а тот стоял перед ним на коленях и просил его сказать простое слово, Пётр переступил черту. Он смотрел в одну точку на стене, но перед глазами стояло лицо Ильи. Сказать люблю — это отпустить прошлое и ступить на новый путь, разочаровать близких, болельщиков и тренера. Это конец, потому в вчера сил произнести это вслух у него не хватило. В Гренобле он ещё мог остановить это. Тогда Илья впервые поцеловал его, а Петя смог оттолкнуть и сбежать, подумав, что от популярности Малинину окончательно снесло башню. Не ведал, что творит. Просто запутался, начав искать поддержку самыми изощрёнными способами. Но сборы в Америке и страстная ночь в Токио — это уже было по обоюдному желанию, и Гуменник соврёт если скажет, что ему было неприятно. Даже эти грязные фотографии, за которые он отчитал Илью, остались храниться в телефоне. Он не открывал их, но знание, что подобное есть в галерее, вызывало неописуемые ощущения. Петя знал, что должен сказать Илье то, что он заслуживает, но слова, которые надо было произнести, казались такими тяжёлыми, такими окончательными, что он боялся даже думать о них. Малинин заслуживает правды, потому что Пётр им на самом деле проникся, был ближе, чем с кем-либо, а значит должен получить, то о чём умолял. Только вот был ещё один вопрос, который не давал спортсмену покоя, который мучил фигуриста с того самого момента, как Илья появился в его жизни. Зачем? Зачем Илья написал ему тогда, вначале сезона? Зачем он решил сблизиться с ним, когда у него уже был мир, полный побед и поклонников? Надо было узнать, когда Илья понял, что Петя ему необходим. Потому что это знание могло бы объяснить всё: частые переписки, приглашение в бар, ночные разговоры и почему его так задел разговор в машине? Ведь до этого Малинин не ждал от Гуменника таких серьёзных слов, а тут как пластинку заело и было видно насколько его задевала позиция партнёра по этому поводу. Схватив телефон с зарядки, Пётр набрал короткое сообщение, что могло расставить всё на свои места. Только бы Илья сейчас не спал и согласился увидеться. «Мы можем поговорить? Надо обсудить утренний инцидент.» Ответ пришёл не сразу, что заставило Гуменника понервничать.

«Хорошо. Приходи»

Через десять минут Петя стоял у двери, и рука, сжатая в кулак, замерла в воздухе. Секунду он колебался, прикидывая, как начать диалог, но понял, что надо просто говорить то, что сейчас первое придёт в голову. Парень не был мастером в объяснении своих чувств, потому импровизация была единственным выходом. Три коротких удара отдались в тишине коридора. Дверь открылась после небольшой возни, что была чуть слышна, а на пороге стоял Илья. Пётр шагнул внутрь, коротко кивая в знак приветствия. Закрыв за собой дверь, повернулся к Малинину, что уже медленно проходил в глубь номера, остановившись спиной к окну, его силуэт казался почти призрачным в этом тусклом свете. — Должен сказать тебе кое-что, — начал Пётр, подходя ближе к собеседнику. — Я знаю, что моё молчание ранило тебя и должен был сказать тебе то, что ты хотел услышать, но у меня не хватило смелости признаться тебе в любви. Илья не двигался, на лице не отобразилось никаких эмоций. Стало ясно, что Петя ещё не всё сказал, потому американец не спешил перебивать. — Пойми, Илья, я запутался, — продолжил он, потирая переносицу в попытках собраться с мыслями. — Я боялся того, что чувствую. Думал если я скажу тебе это, то всё изменится, а я не хочу терять свою привычную рутину. Пойми, я вырос в Петербурге, там вся моя жизнь. Если я скажу тебе, что люблю, то значит, что подхожу со всей ответственностью к нашим отношениям. Признаюсь, сам не ожидал такой серьезности от тебя. Мне казалось, что ты не ищешь этого. Гуменник сделал ещё один шаг вперёд, сокращая расстояние между ними. Теперь они стояли почти вплотную. Чтобы не спугнуть Малинина, он осторожно сплёл их пальцы, не позволяя чего-то большего себе. Напряжение в комнате не спадало, но Петя надеялся, что если Илья его не оттолкнул, то это хороший знак. — Ты сказал мне тогда, что я ненадёжный спортсмен, — повторил фигурист, и большим пальцем начал поглаживать тыльную сторону ладони собеседника. В этот жест он вложил что-то большее. От этого по спине Ильи пробежали мурашки и он поёжился. — Что не умею настраиваться и был прав. Я думал о том, как я отталкивал тебя, когда ты был рядом, и как искал тебя, когда ты уходил. Хочу, чтобы ты знал, что я не сказал это легкомысленно. Любовь — это не интрижка, пойми. — Петя, — начал Илья, чувствуя, как его голос срывается. Он сжал крепче руку Гуменника, пытаясь сказать то, что сам долго скрывал, но эта искренность Пети добивала окончательно. — Я… — Нет, — перебил его Пётр, утыкаясь носом в его шею. — Дай мне закончить. Прижавшись ближе, вдыхая запах Ильи. Петя почувствовал, как тело американца напрягается от его прикосновений. Эта поза был более интимной, чем любой поцелуй. Он хотел, чтобы Илья понял: он не просто говорит слова, а вкладывает в них себя всего себя без остатка. — Ты был честен со мной, — после небольшой паузы Гуменник продолжил, и голос стал твёрже. — Ты не прятался за словами, не притворялся кем-то другим. Ты говорил мне, что чувствуешь, даже когда это было страшно и стоял передо мной на коленях, прося сказать тебе правду, а я не смог. Трусливо промолчал, сделав тебе больно. Ты заслуживаешь правды, Илья. Тело Малинина пронзил холод. Собственная ложь разъедала парня изнутри. Он думал о том, как всё началось и появляется желание пойти в душ, чтобы смыть всю грязь с себя. Как он докатился до такого? Пётр был чистым, потому что он не боялся быть уязвимым. Гуменник просто был: открытый, раненый, но целый, а Илья знал, что не заслуживает этого. Он не заслуживает стоять здесь, рядом с этим человеком, и принимать его любовь и доверие, когда сам он не может ответить тем же. Малинин чувствовал себя грязным. Не той грязью, которую можно смыть водой, а той, которая въедается под кожу, которая остаётся с тобой, даже когда ты пытаешься отмыться. Если сейчас сказать правду, то этот момент разрушится, и Пётр, такой искренний, отвернётся от него навсегда. — Я люблю тебя, Илья, — контрольный выстрел и сердце Малинина пропускает удар. Руки Ильи скользнули по спине Петра, притягивая ближе. Он не спрашивал разрешения, не ждал знака, а поцеловал его. Там была жажда, отчаяние, попытка удержать то, что ускользало. Американец целовал его медленно, почти изучающе, чувствуя, как губы Пети дрожат под его прикосновением. Их сердца бились в одном ритме, и в этом ритме было что-то, что он искал всю жизнь, но сейчас это морально давило и призывало к правде. Когда они отстранились, их лбы почти касались. Илья смотрел в глаза Петра, и в них была та же теплота, которую он так любил. Поцелуй перерос в нечто большее. Губы встречались всё жаднее, руки скользили по спинам, сжимая ткань, притягивая ближе. Илья чувствовал, как тело отзывается на каждое прикосновение Петра, как дыхание становится глубже, как сердца бьются в унисон. Невозможное желание накрыло с головой, давая отпустить напряжение этого дня. Отстранившись на мгновение, чтобы посмотреть в глаза Пети, и в них была та же жажда, которую он чувствовал в себе. Такой красивый и родной. — Я хочу тебя, — прошептал Гуменник, целуя Малинина куда-то в переносицу. Холодные пальцы Ильи жадно гладили тело Петра под футболкой, касаясь его кожи, и это прикосновение было электрическим. Он хотел большего, чтобы забыться на эту ночь. Ловким движением потянул футболку спортсмена вверх, и тот поднял руки, позволяя снять её. Илья смотрел на его тело, на его плечи, на его грудь, и когда его губы коснулись ключицы, он прикусил кожу, оставляя алый след, и услышал, как Пётр выдохнул. Его сильные руки надавили на плечи Малинина. Илья продолжал спускаться, губами касаясь груди Петра, язык скользил по коже, оставляя влажные дорожки. Он чувствовал, как тело Гуменника изгибается под его прикосновениями, отзываясь и короткими вздохами. Илья поднял голову и посмотрел в его глаза. В них была та же страсть, которую он чувствовал в себе. Фигурист наклонился и поцеловал его, и этот поцелуй был глубоким, жадным, полным обещаний. Малинин открыл веки и увидел у парня в глазах страсть, которую сам испытывал. Медленно скользнув по его животу, Илья задержался на ремне, и Пётр выдохнул, чувствуя, как его тело напрягается в ожидании. Илья хотел забыть о своей лжи, утонуть в этой любви, которую неожиданно получил. Пока дрожащими от наслаждения пальцами он расправлялся с ремнём, его язык продолжал оставлять следы, принося невероятное удовольствие парнёру. Момент прелюдии Илья готов был растягивать часами, но нарастающее чувство внизу живота давило и хотелось получить разрядку. Неожиданно Малинин поднялся, обрывая всё на самом интересном месте. Илья потянул его за руку, увлекая к кровати. Пётр шёл за ним, не сопротивляясь, сгорая от предвкушения. Они упали на кровать, и американец навис над ним, осторожно перемещаясь между ног Гуменника. Приподняв бёдра, Петя позволил Малинину снять с себя джинсы. Зубы коснулись края трусов, и он медленно, с нарочитой небрежностью, потянул их вниз, не разрывая зрительного контакта, хитрый отблеск промелькнул в глазах спортсмена. Илья медленно провёл языком по губам, и его усмешка стала более порочной. Такой Илюша отличался от того парня, которого знал Гуменник, но это был момент, когда все его черти выходили наружу. Привычный Малинин был собранным, колким, наполняющим любой место своей неповторимой харизмой. Местами он мог дать слабину, но Петя понимал, что это исключение специально для него. Малинин знал, что власть в его руках, и наслаждался этим. Слегка влажные пальцы скользили по бёдрам Петра, едва касаясь кожи, оставляя за собой дорожку мурашек. Проводя медленно, почти лениво, подушечками пальцев по внутренней стороне бедра, и чувствовал, как тело напрягается под его прикосновениями. — Ты хочешь этого? — спросил он, осторожно ущипнув. — Tell me you want this. — Да, — на вздохе ответил Гуменник. Пётр выдохнул сквозь зубы, и это было не просто дыхание, а короткое, сдавленное ругательство. Что-то глухое, почти звериное, сорвалось с его губ, когда Илья провёл языком по его члену, медленно, с нарочитой небрежностью, и его пальцы сжались на плечах Малинина. Американец чувствовал, как Пётр отвечает на каждое его движение, и тело партнёра становится продолжением его собственного, как их дыхание смешивается в одно. Это было что-то неописуемое для них двоих, каждый получал удовольствие от процесса. В комнате царил полумрак, лишь слабый свет уличных фонарей проникал сквозь неплотно задёрнутые шторы, очерчивая их силуэты мягкими, золотистыми линиями. Время в этом номере потеряло всякое значение. Илья чувствовал, как приближается момент, когда всё внутри него собирается в тугой узел, готовый разорваться. Заметив, что и Петя уже близок к финалу, свободной рукой опустился ниже по собственному телу, и начал двигаться в такт с ритмом своих движений. Его пальцы сжимались вокруг себя, срываясь на тихий стон, что ещё больше вызвало возбуждения у Гуменника. Когда они достигли пика, то на мгновение всё исчезло. Илья осторожно приподнялся на локтях, чувствуя, как его тело ещё дрожит от пережитого. Он старался не делать резких движений, чтобы не нарушить ту хрупкую тишину, которая опустилась на комнату. Петя лежал рядом, его дыхание постепенно выравнивалось, и он, казалось, уже проваливался в сон, веки его были тяжелы, а тело расслаблено после долгого напряжения. Обратившись на бок, стараясь не задеть парня, и потянулся к тумбочке. Нащупав пачку влажных салфеток, он бесшумно вытащил одну. Он тщательно вытер руки, чтобы не испачкать простыни или себя. На коже осталось липкое ощущение, но он не обращал на это внимания. Малинин бросил использованную салфетку в маленькую корзину у кровати и устроился поудобнее на груди Гуменника. Он слышал, как под щекой бьётся сердце, и это успокаивало его самого. Схватив край одеяла, Илья натянул на них обоих. Ткань мягко укутала их тела, создавая тот особенный уют. Рука Петра легла на плечо американца, притягивая его ближе. Тот в свою очередь уткнулся носом в ключицу Пети, вдыхая смесь: пота, возбуждения и чего-то родного, что невозможно объяснить, но что хотелось запомнить навсегда. — Ты реально проглотил? — спросил неожиданно Пётр. Подняв голову Илья заметил, что Гуменник невозмутимо продолжал лежать с закрытыми глазами и на его лице не дрогнуло ничего, будто он говорил о чём-то обыденном. Он прикусил нежную кожу на ключице Петра, так, чтобы оставить лёгкий след, и почувствовал, как тот вздрогнул под его губами. — А ты сомневался? — Малинин недовольно хмыкнул. — Нет, я сплюнул на кровать. Знаешь всегда мечтал спать на постельном, а где-то рядом чья-то сперма. Пётр негромко засмеялся, и его смех разогнал последние остатки напряжения. Он провёл рукой по волосам Ильи, и в этом жесте было столько тепла, что спортсмен немного поёжился. — Ещё тупые вопросы будут? — зевая уточнил Илья. — Когда ты понял, что что-то испытываешь ко мне? — неожиданно с шуток Петя переключился на тему, которую Малинин больше всего на свете боялся поднимать. — Почему ты решил мне так резко написать тогда в августе? — Ты серьезно? — выдохнул фигурист, пытаясь потянуть время. Его пальцы всё так же неторопливо перебирали волосы Малинина, и в этом движении читалась расслабленная нежность. Он на все сто доверял своему партнёру в данный момент, который в одночасье может это сломать навсегда. — Просто любопытно, — сонно сказал Гуменник. — Ты тогда написал мне неожиданно. Мы почти не общались, а тут сам проявил инициативу. Я еще подумал: странно, почему Малинин вдруг решил написать? Мы же просто коллеги. После Гренобля я часто вспоминал это, думая, что ты специально спланировал наш поход в бар, надеясь на продолжение. Илья почувствовал, как воздух в комнате стал плотным, почти осязаемым. Слова Пети падали на него, как камни, каждый тяжелее предыдущего. Он лежал неподвижно и сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Ты... — Илья сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. — Ты думал, что я спланировал тот вечер? — Ну, — он чуть пожал плечами. — Это же было слишком идеально, чтобы быть случайностью. Ты пригласил меня в бар, мы выпили, ты разоткровенничался, а потом я провожал тебя до номера. Помнишь? Ты тогда сказал, что устал от всего этого и я поверил. Прикосновения Гуменника были одновременно самым желанным и самым мучительным, что он когда-либо испытывал. Потому что тот говорил правду. Всё было слишком идеально. Илья знал это, знал с самого начала, когда разрабатывал свой план. Он рассчитал каждый шаг, каждое слово, каждую интонацию. Знал, что Пётр — это человек, который не может пройти мимо чужой боли. Малинин использовал его слабости: доброту, веру в людей, желание помочь, а теперь лежал в его объятиях, чувствуя, как правда жжёт изнутри. — Петь, — начал Илья, пытаясь найти в себе силы сказать правду, но слова застряли в горле, превращаясь в ледяной ком. Нельзя позволить этому так закончиться. — Ты слишком много думаешь, Гуменник, может, я просто хотел выпить с симпатичным парнем? Неужели всё должно быть частью какого-то грандиозного заговора? Да, сдаюсь. Ты мне нравился еще с лета, но затащить тебя в кровать в мои планы не входило. Пётр приоткрыл один глаз и посмотрел на него с лёгкой усмешкой. В его взгляде читалось сомнение, но он не стал давить. Просто хмыкнул и снова закрыл глаза, продолжая гладить Малинина по голове. — Симпатичный парень, значит? — переспросил он, и в его голосе послышалась та самая тёплая нотка, которая заставляла Илью напрячься ещё больше. — Ну, если так, то я, наверное, должен быть польщён. Малинин выдохнул, чувствуя, как напряжение понемногу отпустило. Он перевёл разговор в шутку, и Пётр не стал возвращаться к опасной теме, но в той части себя, которую он так старательно прятал, продолжала пульсировать боль. Ложь стала его второй кожей. Он врал так часто и так умело, что уже сам не знал, где заканчивается игра и начинается он сам. Илья лежал, слушая ровное дыхание Пети, и чувствовал, как медленно проваливается в сон. Он почти поверил, что всё хорошо. — Спокойной ночи, товарищ, — проваливаясь в сон сказал Гуменник. — Я люблю тебя, Илюш. — И я тебя, — пытаясь скрыть дрожь в голосе, прошептал американец, оставляя короткий поцелуй на теле Пети. Илья не знал, сколько он лежал неподвижно, прислушиваясь к дыханию Пети. Он ощущал, как холодный пот выступает на спине, а мысли путаются, переплетаясь, и образовывая липкую паутину страха. Петя верил ему, а он продолжал врать. Боясь разбудить Петра, он приподнял голову. Свет из окна падал на лицо спящего, делая его ещё более беззащитным. Такой красивый, что у Ильи сжималось всё. И такой далёкий, потому что правда, которая лежала между ними, была пропастью, что он сам вырыл. Фигурист почти не дыша, выпутался из объятий. Пальцы Пети скользнули по его спине, и на мгновение парень замер, боясь, что тот проснётся, но Гуменник только повернулся на бок, подтянул колени к груди, прижимая к себе край одеяла, и снова затих. Схватив телефон, лежащий на тумбочке, и, стараясь идти на цыпочках, скользнул в ванную, прикрывая тихонько за собой дверь. Рухнув на пол, он прижался спиной к холодной плитке. Телефон в руках дрожал, а пальцы отказывались слушаться. Гуменник в этот момент спал на его кровати и ничего не подозревал. Илья закрыв глаза, вспомнил тот день: он сидит на кровати в своём доме, листает ленту, смотрит видео Пети. Как тот заходит на каскад, как чисто приземляется, как поправляет край куртки. Он не планировал влюбляться. Это было не в его правилах. Столько раз твердил всем, что любовь только помешает карьере, чтобы сейчас в ночи строчить сообщение Эмбер Гленн, которая точно уже видела десятый сон. Он помнил, как впервые увидел Петю на Олимпиаде в Милане: долговязого, с нелепыми шутками, но невероятно красивого. Тогда Илья даже не думал о нём, все его мысли были о прокате, о победе, о том, чтобы доказать всем, что он лучший. Потом был чёртов Гренобль и общение Гуменника подумать над тем, что произошло. Сборы и разговор в машине, когда они ехали к родителям. «Petya asked when I fell in love with him. I stayed silent, Amber. Then he said he thought I had planned that evening in Grenoble on purpose. And I lied again. I said I'd liked him since the summer. That I hadn't planned on dragging him into bed. I don't even know if he believed me. Today we slept together, and before that Petya came and said he loved me. I just couldn't tell him the truth. He would have hated me. I can't go on like this anymore. What should I do?» Илья смотрел на экран телефона, где сообщение Эмбер так и осталось непрочитанным. Её молчание было, как приговор. Телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком упал на кафель. Илья откинул голову назад, прислонившись затылком к стене, и мелко задрожал, обхватывая себя руками, в попытках хоть как-то прийти в себя. Если Гуменник проснётся, то увидит эту картину и бежать будет уже некуда. Эта мысль отрезвила Илью, он медленно поднялся, чувствуя, как затекли ноги. Подошёл к двери, приоткрыл её и выглянул в комнату. Малинин сделал шаг, почти неслышно и подошёл к кровати, глядя на Петра. Его рука потянулась, чтобы коснуться плеча, но застыла в воздухе. Опустившись на свободный край, услышал, как матрас прогибается под его весом. Потом он медленно лёг на спину, не решаясь укрыться одним одеялом с Петром. Он лежал на кровати, чувствуя, как холод пробирает его тело, и смотрел в потолок под ровное дыхание Пети. Это было невыносимо — быть так близко и одновременно так далеко.