По плану чувств не было

      Илья открыл глаза, чувствуя, как его тело налито свинцом. Мышцы болели так, будто он всю ночь бился об лёд, и движения давались с трудом. Голова была тяжёлой, мысли путались, и ему потребовалось несколько секунд, чтобы понять, где он находится. Свет из окна падал на знакомый потолок, на край кровати, где ещё сохранилось тепло чужого тела. У двери ванной стоял Гуменник, вытирая волосы полотенцем. Влажные пряди падали на плечи, по его телу сказывались капли, а полотенце было криво завязано на бёдрах. Он улыбнулся, когда увидел, что Илья уже не спит. — Доброе утро, — сказал Пётр, присаживаясь рядом, он бросил рядом с Ильей его телефон. — Ничего не потерял? Я нашёл его на полу ванной. Глядя на телефон, лежащий рядом с ним на подушке, Малинин ощутил, как холодный пот выступает на спине. Он не помнил, как оставил его в ванной, и ложился спать из-за эмоционального перенапряжения. В воспоминаниях вспылила только картинка, как писал Эмбер, признаваясь в своей лжи. Илья схватил устройство и с облегчением обнаружил, что тот разрядился, а это значит, что Петя точно ничего не мог увидеть. Гленн могла утром ответить на сообщение и тогда всё стало бы известно. — Good morning, — подняв взгляд на Петю, бросил Илья. — Эмбер и Макс стали спамить в наш чат. Then I got a call, so I went into the bathroom to avoid waking you. I'm exhausted, — Он провёл рукой по лицу, потирая глаза, словно пытаясь прогнать остатки сна. — И не помню, как ушёл спать. Мы разговаривали до утра. Пётр наклонился к нему и невесомо поцеловал в лоб. Илья закрыл глаза, чувствуя, как этот поцелуй обжигает его кожу из-за того, что он продолжает врать, а фигурист похоже снова поверил ему. И это безоговорочное доверие было самым страшным наказанием, которое только могла придумать судьба. — Ты выглядишь уставшим, — сказал спортсмен. Это прозвучало с такой заботой, что у Ильи к горлу подступил ком. — Может, тебе стоит поспать ещё немного? Я закажу завтрак и разбужу тебя, когда принесут. Покачав головой, Малинин отвернулся не в силах больше лицезреть лицо собеседника. Свет из окна падал на стену, и он смотрел на него, на пылинки, танцующие в воздухе, на отражение собственной руки на белой поверхности. Пётр сидел на краю кровати, чуть ссутулившись, и в его позе не читалось какое-либо напряжения. Голова была чуть наклонена, словно он прислушивался не только к словам, но и к тому, что скрыто между ними. — Не надо ничего заказывать, — сказал Илья, сбрасывая на пол одеяло. — I need a shower. Встав с кровати, Илья зашёл в ванную и закрыл за собой дверь. Стянул футболку, даже не взглянув на своё отражение в запотевшем зеркале, и повернул кран. Вода хлынула резко, с силой ударив по кафелю, и он шагнул под струи, даже не проверив температуру. Плечи напряглись под напором воды, он прижался лбом к прохладной плитке, чувствуя, как вода стекает по спине, смывая остатки сна, но не смывая тяжести в груди. Пар начал заполнять пространство, оседая на зеркале, и отражение исчезло. Повернул ручку в другую сторону. Дыхание перехватило, и он замер, позволяя телу привыкнуть к новой температуре. Он стоял так несколько секунд, давая холоду отрезвить себя, смыть сон, смыть остатки напряжения и привести себя в чувства. Контрастный душ помогал ему остановить поток мыслей, что как пчелиный улей жужжали в голове. После тишина стала почти осязаемой, только капли падали с его волос, разбиваясь о кафель. Илья постоял, переводя дыхание, а затем вышел из душа, нащупал полотенце, не глядя, вытер лицо, шею, плечи. Накинул халат и завязал пояс и открыл дверь и шагнул в комнату. Илья прошёл к креслу, сел на него на край и провёл рукой лицу, стирая влагу со лба. На маленьком столике рядом его ждала чашка с кофе, что заботливо оставил Петя. Кровать Гуменник тоже любезно заправил, положив телефон американца заряжаться на подушке. Малинин бросил взгляд на закрытую входную дверь, а потом перевёл взгляд обратно на устройство. Эмбер точно уже успела настрочить ответ. Взяв в руки чашку, Илья снял телефон с зарядки, разблокировал и принялся искать нужный чат. Отпив кофе, он увидел, что Гленн действительно прочитала ночное признание друга и не оставила его без ответа. "Ilia, I'm looking at your messages right now, and I have this feeling that we're going around the same circle again. Remember our conversation? I told you then that you had to confess. That if you stayed silent, it would eventually come out anyway — and it would hurt even more. You promised me, and now here you are again, digging yourself even deeper into your own lies. I don't want to pressure you, Ilia, but I can't just watch you destroy yourself. You came up with this plan yourself, and you fell in love yourself. That doesn't make you a bad person — but it does make you responsible for what happens next. You have to tell him. Not because I say so, but because he deserves to know the truth. Petya genuinely trusts you. He went through so much to accept his own feelings. How much longer is this going to go on?I won't rush you, but I also can't support you in this — I'm sorry. Aside from our friendship, I have my own moral boundaries, and I can't just step over them." Экран горел ровным светом, и он смотрел на сообщение, которое только что дописал. Пальцами Малинин стучал по телефону, тревога подступала всё сильней, но он заставил себя ответить Гленн.

"You're right. I made things even worse with what I said yesterday, but I don't see another way. Petya's chance to qualify for the Grand Prix final is at stake, and I really want him to get there. After we compete in China, I'll tell him everything, I promise. If we end things, at least we'll have time to deal with it during the holiday shows."

Илья услышал, как в замок издал характерный писк, когда кто-то заходит в номер. Телефон исчез в кармане за секунду до того, как дверь открылась. Он поднял голову и заставил плечи опуститься, расслабить лицо, просто не выглядеть так, будто его только что поймали за чём-то подозрительным. — Решил сходить вниз и взять что-нибудь перекусить, если ты не хочешь нормально позавтракать, то хотя бы так. — сказал Петя, держа в руках небольшой пакет. — Я увидел у тебя вторую ключ-карту, чтобы не отвлекать тебя в душе, надеюсь ты не против. Малинин покачал головой, и рука непроизвольно коснулась кармана, где лежал телефон. — Кстати, зачем тебе две карты? — Пётр остановился у прохода между прихожей и комнатой, глядя на Илью, чуть склонив голову набок. — На всякий случай, — ответил спортсмен, отходя к кровати, чтобы заправить её. — Потеряю одну — будет запасная. Я раньше постоянно их терял. Я вырос, но отец всегда просит для меня запасную при заселении. Кивнув, Пётр взял фрукты из пакета: яблоки, бананы, что-то ещё, что Илья не разглядел. Достал две тарелки, разложил омлет, который принёс с собой. Он двигался по маленькой кухонной зоне так уверено и неторопливо. Илья смотрел на него и думал о том, если они встретились при других обстоятельствах. Не на соревнованиях, а где-нибудь в обычной жизни, в другой стране, в другое время. Каждое утро Малинин просыпался бы и видел Петю таким сосредоточенным и заботливым. Он перекладывал омлет на тарелку, поправлял край салфетки, и в этом не было ничего особенного, но Илья не мог оторваться. Невольно пришла мысль, что они могли надоесть, находясь в подобное идиллии и наблюдая друг за другом каждый день. Как утренний кофе перестал бы быть чем-то необычным, а стал скучной рутиной. Отмахнувшись от этого, Малинин понял, что такого он точно не боится. Потому что даже если бы они надоели друг другу, он бы всё равно хотел просыпаться рядом с ним. Американец подошёл ближе, встал за спиной Пети и обнял его. Руки остановились на талии, пальцы сомкнулись на ткани футболки. Пётр вздрогнул и дёрнул плечом, переставая перекладывать еду. На мгновение он замер, потом отпустил вилку, и его ладони осторожно легли поверх рук Ильи. — Ты чего? — спросил он тихо. Илья не ответил. Он просто стоял, чувствуя тепло его спины через тонкую ткань, и не хотел говорить. Не хотел объяснять, что это просто вдруг захотелось коснуться. Раньше с другими — с девушками, с теми редкими случайными связями, он никогда не чувствовал этого. Там было легко, быстро и без последствий. Малинин просыпался утром и не думал о том, как они дышат. Не запоминал, как пахнет их кожа после душа. Не хотел стоять вот так, обнимая со спины, и чувствовать, как они готовят завтрак, о котором не просили. Послышался вздох, а затем пальцы Пети нежно погладили руки Малинина. Домашний Илья тот, кто не говорил громких слов и не делал широких жестов, а просто стоял за спиной и молчал, казался ему самым прекрасным на свете. Пётр вдруг понял: он боялся предать веру, но вера — это не запреты. Вера — это любовь и принятие. Если он оттолкнёт Илью и скажет, что его чувства — грех, он предаст не Бога. Он предаст ту самую заповедь про любовь к ближним. Гуменник вспомнил, как долго боролся с собой: читал молитвы, прося забыть. Просыпался в холодном поту от снов, в которых Илья был рядом. Убеждал себя, что это наваждение, что это не его путь. Он боялся, что если поддастся, то потеряет ту часть, которая делала его правильным. Малинин не был грехом, а был ближним, которого нужно было просто принять и возлюбить. — Надеюсь, что завтра мы будем вместе стоять на пьедестале, — прошептал Илья, уткнувшись в спину Пети. — Ты знаешь, что завтра мы соперники? — спросил он с долей иронии. — На льду мы будем против друг друга. Ты же закусишься на меня, если я выиграю. — Если ты выиграешь, я буду смотреть на тебя и думать, что вот тот самый человек, который смог победить меня. И это будет не обидно, — сказал Илья, и в его голосе не было без напряжения. — Это будет правильно, что ли. Потому что если кто-то и достоин стоять выше меня, это ты. Пётр медленно развернулся в его руках. Илья не убрал руки, и это было важно. Подняв ладонь, коснулся пальцами его щеки. И Гуменник подумал, что он похож на кота. Не в том смысле, в котором обычно говорят про грацию или гибкость, хотя это тоже было в нём, а в том, как он смотрит. Сначала это внимательно, будто взвешивает каждый шаг, жест, прежде чем позволить себе приблизиться. В его взгляде не было напряжения, но присутствовала настороженность, что появляется у животных, которые привыкли, что мир может быть опасным. Малинин позволил себе чуть расслабиться. Прикрыв веки не до конца, а так, что ресницы падали тенью на скулы. И в этом молчаливом разрешении, которое он так старательно прятал за колючками и сарказмом было что-то, что заставляло сердце Петра биться ровнее.

***

      Лёд под коньками был ровным, и чуть подмороженным после утренней заливки. Илья делал круг за кругом, ощущая, как тело начинает привыкать к утренней тяжести, и мышцы просыпаются после ночи, входя до конца в рабочий ритм. Петя двигался не близко, но достаточно, чтобы Малинин мог рассмотреть хорошо каждое движение. Мимо проносились спортсмены других сборных, но на них уже американец не обращал внимания. Времени на разговоры не было, потому что изголодавшись по международным соревнованиями и Гуменник, и его тренер всё внимание тратили на активную работу. Малинин ускорился, оттолкнулся и зашёл на дугу. Лёгкий наклон, подсечка, толчок — всё как обычно, но внутри была небывалая уверенность, что сквозила из него всю тренировку. Четыре с половиной оборота в воздухе, выезд на одной ноге, мягкий, почти невесомый, будто этот элемент не стоил ему никаких усилий. Приземление было чистым, без громкого скрежета. Он затормозил рядом с Петром, обернулся и встретил его взгляд. Нейтральный спортсмен стоял в паре метров, скрестив руки на груди, и его лицо было непроницаемым. — Ты много выпендриваешься, — усмехнулся Гуменник. — Захотел похвастаться передо мной? Илья остановился напротив, чуть покачиваясь на коньках. — А что, если тебе нравится, я могу ещё и за косички тебя подёргать, — ответил Малинин, довольствуясь тем, что получил обратную реакцию от соперника. — Думаешь, только тебе так можно делать? Плечи Петра дрогнули, а сам он недовольно фыркнул. Он попытался сохранить невозмутимое выражение лица, но уголки губ уже предательски поднимались. — Малинин, не для тебя косички растили, — Гуменник бросил фразу и поехал в противоположную сторону катка. Собеседник не сдавался и направился следом за ним, продолжая подначивать Петю. Не сбавляя скорости Илья, догнал Петра за считанные секунды, поравнялся с ним, чуть сместившись влево, чтобы оказаться в поле его зрения. — Если честно, — продолжил Малинин, поравнявшись с ним почти вплотную, — я понимаю, почему ты их отращивал. Они добавляют тебе, ну, знаешь загадочности. Как у персонажа из фильма про девятнадцатый век, герцог Гуменник. — Слушай, — сказал он почти приглушённо. — Ты сейчас, конечно, развлекаешься, но если тренеры увидят, что мы тут болтаем, а не работаем, нам обоим прилетит. И не от Вероники Анатольевны, а от твоего отца. Ты хочешь, чтобы он снял тебя с завтрашнего старта прямо сейчас? Илья проследил за его взглядом и увидел Романа, который стоял у бортика с планшетом в руках. Свет падал на его лицо, но выражение было сосредоточенным, даже немного суровым. Он не смотрел на них, но Илья знал, что отец видит всё. За годы совместных тренировок ничего не могло скрыться от чуткого взора Скорнякова, что читал сына, как открытую книгу. Единственное он не заметил, как между Ильей и Петей началось что-то большее, чем просто дружба двух парней, но это ему знать было и не обязательно и хорошо, что он пропустил это событие в жизни своего чада. — Ладно, — согласился Малинин. — Ты прав. — После тренировки — я не против, но сейчас дай мне отработать дорожку шагов. У бортика Илью встретил Рафаэль, что протянул ему бутылку с водой. Илья сделал несколько глотков, но взгляд его оставался на льду, где Пётр начал новую дорожку шагов. Американец смотрел на его спину, на то, как лёд принимает каждое движение, и коньки оставлял за собой следы на поверхности. В окружении других Гуменник сиял ярче всех. Малинин брал детали от других фигуристов, вплетал в свой стиль, делал частью себя, но то, что делал Пётр, было другим. Это можно было только наблюдать в исполнении самого Пети, проживающего каждую программу будь то классика или что-то яркое и необычное. В каждом движении оставалась частичка самого спортсмена, неподвластная другим. Гуменник не просто выполнял элементы — он проживал их. Плечи, руки, наклон корпуса — всё было частью единого потока, который невозможно было разобрать на отдельные детали. Рядом с ним другие фигуристы казались чужими. Они тоже были хороши: техничны, сильны, точны, но у них не было той самой чувственности, которая делала программу не просто набором прыжков и вращений, а целым театром на льду. Отец что-то говорил про технику, про вращение на левой ноге, Илья кивал, но слова доходили до него с запозданием. Малинин знал, что он может прыгать выше, вращаться быстрее, брать больше сложных элементов, только он не мог так просто быть на льду и чувствовать его. Он всегда шёл через контроль и усилие, а Петя казался недосягаемым и таким диковинным. Разгон начался по классике с длинной дуги: лезвие левого конька врезалось в лёд под углом, корпус наклонился вперёд, набирая скорость. Зубец правого конька вонзился в лёд, и его тело взмыло вверх. Четыре оборота в воздухе пролетели незаметно, сделав ойлер, Илья тут же зашёл на тройной флип. Он выехал с прыжка, выпрямился и затормозил, чувствуя, как адреналин разливается по телу. Этот каскад был его коронным элементом, но сейчас чистое приземление ощущалось особенно приятно. Пусть Петя видит, что у Ильи есть свои козыри в рукаве. Только вот Гуменник не смотрел на него. Он стоял чуть поодаль, опираясь на борт, и разговаривал с Даниэлем Грасслем. Илья замер на мгновение, наблюдая за ними. Итальянец что-то говорил, жестикулируя, а Пётр слушал, чуть склонив голову набок и улыбался. Они были знакомы давно и Илья знал это. Многолетнее соперничество: юниорские турниры, Олимпийские игры. Даниэль упоминал Гуменника давно в интервью, называя его своим главным конкурентом. Пётр что-то сказал Даниэлю, тот кивнул, и они одновременно оттолкнулись от бортика, синхронно заезжая на прыжки. Илья не сразу понял, что они собираются сделать, но тут же заметил, как Вероника Анатольевна достала телефон, чтобы заснять спортсменов. Синхронный толчок и вращение в четыре оборота в воздухе, как по команде, будто они всегда катались вместе. Затем они без видимой остановки, зашли на тройной тулуп. Это было завораживающее зрелище, пускай и достаточно частая практика для фигуристов, которые были из разных стран и временами встречались на соревнованиях или сборах. Они приземлились почти идеально: Петя чуть мягче, а Даниэль мощнее, но оба сохранили равновесие и отбили друг другу пять, отъезжая в разные части катка, продолжая спокойной тренировку. — Наблюдаешь за работой конкурентов? — усмехнулся Макс, чуть толкая в бок соотечественника. — Изучаю технику, — ответил Малинин, натягивая на лицо привычную полуулыбку. — Технику, — повторил Макс, усмехнувшись. — Так и запишем. Он пожал плечами и потянул Илью за рукав, отвлекая от созерцания происходящего на льду. Наумов невзначай бросил через плечо: — Ты идёшь или так и будешь стоять и смотреть, как другие работают? — Иногда я забываю каким приставучим ты бываешь, Макс, — Илья чуть дал в плечо другу, отъезжая от него подальше и слыша за спиной негромкий смех. Раздевалка была пустой, когда Илья вошёл. Он сел на скамейку, стянул коньки и поставил их рядом, чувствуя, как ноги наливаются тяжестью после тренировки. Прошло всего несколько минут, прежде чем дверь открылась и вошёл Пётр. Он не сразу заметил Илью, наклонился, чтобы развязать шнурки, и только когда выпрямился, встретился с его взглядом. — Ты сегодня рано, — сказал Петя, пересаживаясь ближе. — Обычно ты задерживаешься после всех. — Never mind, it doesn't matter , — Малинин продолжал переодеваться, стараясь не думать о вспышке детской ревности, которую испытал на тренировке. — Илья, всё в порядке? Ты из-за чего так напрягся? — Гуменник положил ладонь на колено соперника и тот вздрогнул, а затем скинул руку и поставил на её место спортивную сумку, продолжая копошиться в ней. — That's dumb, — сказал он себе под нос, как будто он говорил сам с собой, а не отвечал собеседнику. Пётр не стал переспрашивать, а просто решил дать Илье время обдумать всё. Он знал, что Малинин вспыльчивый, колкий местами и если его что-то тревожит, то обязательно выскажет своё мнение просто сейчас ему нужно время. В голове у Гуменника не было даже предположения, что на льду могло задеть Илью, что сам с азартом шутил и пару раз заводил разговор с ним. — You never suggested doing anything together , — сказал Илья наконец, и его голос чуть дрогнул. — Jump together. But with Grassle you do. With him you do synchronized jumps like it's no big deal. I'm not jealous. I'm just… — он запнулся, подбирая слова. — I feel out of the loop. This isn't the first time — it's as if you want to distance yourself from me in the presence of others. Anyway, I made it up myself. Forget what I told you. It's childish to lash out with such grievances. Малинин продолжил перекладывать вещи с места на место, не глядя на Петра, и его движения были почти нервными. — Я даже не думал, что это может что-то значить для тебя, — Петя отвернулся. — Мы с Грасслем — соперники уже много лет. Иногда мы делаем такие вещи просто чтобы напомнить друг другу, кто есть кто, и проверить силы. Это как рукопожатие перед боем. Я не придаю этому значения. Да, и с другими фигуристами так же. Даниэль для меня не какой-то особенный. Он замолчал, чувствуя, как слова повисли в воздухе. Потом добавил: — Я-то тебя люблю, вроде, — он коротко усмехнулся, и в этой усмешке было больше неловкости, чем иронии. — Возможно, из-за наших отношений я стал чуть иначе смотреть на тебя, как на спортсмена. Рука, которая тянулась к бутылке, остановилась на полпути и Илья замер от признания Пети. Он не поднимал головы, но его дыхание заметно изменилось и стало ровнее. — And how do you see me now? — Мне сложно это объяснить, извини. Ты стал мне близок, знаешь, это у меня первый опыт подобного романа, — Гуменник почесал затылок. Впервые за всё время Илья видел его таким: не уверенным и спокойным, а смущённым и почти растерянным. Это было непривычно, но внутри что-то отозвалось теплом. Он не знал, что сказать, но понимал, что Пётр сказал что-то важное, и это требовало ответа. — That's funny. No one's ever said that to me before, — Малинин отложил сумку в сторону и положил голову на плечо Гуменника. — Тем более парень. Раньше я часто шутил на эту тему. Глупые комментарии, знаешь? А люди в интернете называли меня гомофобом. Смешно, на самом деле. Потому что я всегда знал, что это не так. Просто я не думал, что такое возможно для меня. Я не понимал, что способен на это , — он замолчал на мгновение, переводя дыхание. — I mean, loving another man. And now I stupidly got jealous. Пётр смотрел на то как Илья сидел рядом, положив голову на его плечо, и это было так естественно, будто они делали это сотни раз. Впервые американец позволил себе быть уязвимым без истерик и выяснений отношений. Тот факт, что Малинин разделял его мысли, понимая все сложности их ситуации. Гуменник чувствовал, как дыхание касалось шеи. Парень положил свою ладонь сверху, позволяя ему решать, принимать это или нет. Илья не отдёрнул. Он замер, а потом его пальцы чуть дрогнули и разжались, принимая прикосновение. — Не хочу, чтобы это звучало как жалоба, — пытаясь оправдаться подытожил свою речь Илья. — Я пытаюсь привыкнуть. — Это не жалоба, Илья, — Петя упёрся подбородком в макушку Ильи. — Это просто ты говоришь о том, что чувствуешь. Я хочу это слышать. Нам это необходимо, потому что мы реально в заднице, а так станет хоть немного легче. — В заднице, значит, — повторил Малинин с легкой иронией. — Well, at least it's honest. — Я не хочу, чтобы между нами были недоговорённости, — рука спортсмена медленно перевернулась, и его пальцы осторожно сомкнулись с пальцами Пети, как будто он проверял, можно ли доверять этому прикосновению. — Мы оба знаем, что это сложно. Что мы не всегда понимаем друг друга, но если мы не будем говорить о том, что чувствуем, мы не сможем двигаться дальше. — Я знаю, — Илья вздохнул, прикрывая глаза. — Я просто не привык говорить о том, что чувствую. Это всегда казалось мне лишним, потому что у меня не было чего-то серьезного. I used to have friends with benefits and flings. — Не удивил, Илюш. Я предполагал подобное в твоей жизни. Честно, поэтому и не воспринял твоё признание всерьёз сразу. — А теперь? — спросил он с надеждой в голосе. — Теперь ты воспринимаешь? Пётр чуть сильнее уткнулся подбородком в его макушку, и прошептал, что ещё больше придало обстановке ещё более интимную обстановку: — Теперь да. Уважаю твою честность и искренность. Слова Пети упали на него, как снег на голову, заставляя напрячься. Вина поднялась из глубины, заполнила лёгкие, сдавила горло, и он знал, что этот момент мог бы быть честным, если бы он не разрушил его в самом начале. Илья не заслуживал эту любовь, но нуждался в ней больше всего на свете.