По плану чувств не было

      Илья стоял у выхода на лёд, и его пальцы сжимали край бортика. Он смотрел на табло, где горели очень высокие оценки Пети. Гуменник занимал третье место после короткой программы, и сейчас, после его произвольной, ни у кого не было сомнений, что он достоин места на пьедестале. Это было нечто большее, чем просто хороший прокат. Это было красиво и чисто с технической точки зрения. Его пять четверных прыжков выглядели, как по учебнику, не оставляя судьям даже шанса прикопаться к исполнению. Пётр сидел в кресле лидера, болтал с другими фигуристами, улыбался, жестикулировал. Он выглядел расслабленным и явно довольным тем, что показал на этом этапе, а Малинин по-настоящему гордился им. Он сделал шаг на лёд, чувствуя, как холод обволакивает его тело, наслаждаясь овациями, с которыми встречала публика спортсмена. Знал, что он должен показать всё, на что способен, но сейчас, когда фигурист стоял в центре арены, ожидая музыку, внутри не было ни страха, ни давления, ни привычной борьбы с собой, сопровождающие его весь прошлый сезон. Музыка заиграла, и он закрыл глаза на мгновение, вспоминая февраль. Те падения, когда он не понимал, зачем продолжать и хотел просто разбиться на этом льду на глазах у всего мира. Он вспомнил, как стоял закрывал лицо после произвольной, чувствуя, как мир рушится вокруг него. Как потом, месяцами, он пытался забыть, переработать, и снова стать тем, кем был до этого. Это чувство беспомощности то уходило, то возникало снова и даже победа на чемпионате мира не возвращало былую уверенность в своих силах. Только с появлением Гуменника жизнь стала налаживаться. Малинин зашёл на четвёртый лутц и совершил небольшую помарку на приземлении, но понимал, что это не критично. Больше не было желания сделать идеально, а фигурист делал упор на компоненты, делясь со зрителями новой версией себя. Он знал, что это не идеальный прокат: были помарки, недокруты, моменты, когда он мог бы сделать лучше, но крики публики доказывали, что Илья сделал правильный выбор. Выезжая из последнего вращения, Малинин понял, что на ледовой арене воцарилась непривычная тишина, а затем в его сторону полетели игрушки и люди стоя аплодировали спортсмену, и он смог выдохнуть, поднимая руки вверх. Когда Илья подъехал к бортику, то Роман тут же протянул чехлы и стоило спортсмену надеть их на лезвия, как тут же его притянули ближе в короткие отцовские объятья. Он был горд за сына, увидев ту феерию эмоций, что воцарилась во время его произвольной программы. Идею с тем, что в ней будет передана история, как мальчик вырастает и преодолевая все сложности, становится взрослым, принадлежала Рафаэлю, что часто в разговорах с коллегой подмечал, что Илье пора бы уже стать ответственнее. За этот год фигурист действительно многое переосмыслил и уже не был тем юношей, пускай и не терял былого задора и по прежнему любил идиотские шутки, которые с долей скепсиса слушал отец. — Илья, ты сегодня выдал прям. Я удивлён, — посмеялся Арутюнян, протягивая Малинину кофту сборной. — Красавец! Спортсмен коротко улыбнулся, натягивая куртку, чувствуя, что он и вправду доволен прокатом. Они прошли по коридору, и шум арены постепенно стихал, сменяясь гулом голосов и шагов в зоне ожидания. Илья чувствовал, как его ноги тяжелели с каждым шагом: адреналин уходил, уступая место усталости, которая накатывала волнами. Рафаэль был чуть в стороне, отвечая кому-то на сообщение. Зона кис энд край встретила их мягким светом и камерами. Спортсмены, сидевшие чуть дальше поприветствовали Малинина, тот улыбнулся в ответ, и присел диван, чувствуя, как его тело проваливается в усталость. Легкая дрожь не отпускала после столь эмоционального проката. Отец что-то спросил, но ответил сын на автомате, неспособный сейчас задумываться о чём-либо кроме оценок, что выставляли подозрительно долго. Неожиданно его объявили, чуть прищурившись Малинин наклонился вперёд, и посмотрел на табло. Увидев результат, его брови чуть приподнялись. Оценки за технику были ниже, чем он ожидал всё же судьи срезали баллы за недокруты и грязные выезды. Он уже приготовился к тому, что общая сумма будет скромной по меркам фигуриста, но когда взгляд упал на непривычно высокие компоненты, то лицо замерло в удивлении. Быстро повернув головой в сторону Романа и Рафаэля, парень заметил, что те тоже были в приятном шоке. На эмоциях отец даже позволил себе чуть потрепать спортсмена по голове, поздравляя с хорошим результатом. Компоненты — всегда были его слабым местом. То, за что он не получал достаточно баллов, даже когда прыгал чисто, а если судьи и были щедры в этой оценке, то публика встречала это со скепсисом, сравнивая американца с коллегами, что были в действительности на голову выше в силу опыта. В этот раз судьи дали ему справедливо оценки, которые Илья привык видеть только у тех, кто умеет чувствовать музыку, устраивая целый театр на льду для болельщиков. — Смотри, — сказал Рафаэль. — Компоненты. Неплохо, а? Я же говорил, если отпустишь мысли о прыжках, то получишь больше и сам будешь доволен. — Техника подкачала, — подметил Малинин напоследок, поднимаясь с дивана. — Но к таким компонентам я не привык. — Вырастешь — научишься это всё комбинировать, — сказал Арутюнян, оказавшись совсем рядом с фигуристом. Его слова звучали тихо, чтобы никто не смог понять о чём говорит тренер. — Ты не первый год на льду. Техника — это твоя база. Компоненты — то, что ты только начал осваивать. Сегодня ты показал всему миру, что можешь быть больше, чем просто попрыгунчиком. — Спасибо, — шепотом ответил он, и пошёл дальше. Он знал, что ему нужно было прийти в себя, прежде чем выходить на награждение, а ещё поздравить того, кто тоже смог отличиться. Пётр стоял у стены в грин-руме , скрестив руки на груди, и слушал, что говорил ему Грассль. Итальянец что-то увлечённо рассказывал, жестикулируя, иногда кивая в сторону, где японский фигурист уже принимал поздравления от своего сокомандника. Гуменник кивал, но взгляд его был рассеянным, глядя куда-то сквозь него. — I thought you'd win the gold, — сказал Грассль. — Но второе место на этапе после возвращения — это не просто неплохо, это чертовски хорошо! Ты ещё себя покажешь, Петя.. Грассль хлопнул его по плечу и засмеялся. Японец, стоявший неподалёку, тоже улыбнулся, хотя, скорее всего, не услышал ни слова, а просто умилился поведению двух соперников, что так непринужденно разговаривали. Послышались шаги, и показалась знакомая светлая макушка. Илья подошёл не спеша, засунув руки в карманы куртки. — Ну что, серебряный призёр, — обратился первым делом к Пете Малинин, не нарушая дистанцию между ними. — Поздравляю. Ты сегодня был хорош. — Спасибо, — ответил он и максимально сдержано обнял Илью. — Ты сегодня тоже показал себя, товарищ. Грассль продолжал стоять рядом с ними, прихлёбывая воду из бутылки, и наблюдал. Сначала он хотел было подойти, напомнить что-то про церемонию, но, заметив, как Илья сокращает расстояние, а Пётр не отодвигается, он замер с бутылкой у губ. Итальянец перевёл взгляд с одного на другого, потом снова на Петю, и в его глазах мелькнуло осознание, что он здесь лишний. Фигурист понятия не имел насколько близки его соперники, но отметил, что за этот сезон они умудрились сблизиться. В голове не укладывалось, как такой собранный Петя нашёл что-то общее с этим неугомонным ураганом из Америки. Даниэль оглянулся в поисках тренера и заметил его у противоположной стены, в разговоре с кем-то из организаторов. — Petr, — сказал он, дождавшись, когда Гуменник повернётся к нему, и коротко улыбнулся. — I should go. Need to talk to my coach. Good to see you. Good luck. Только Петя захотел что-то бросить в ответ итальянцу, как неожиданно в разговор вмешался Малинин: — You held on till the end, despite everything. It was really something. — Спасибо, — собеседник не растерялся, складывая руки на груди, он выпрямился и перевёл взгляд на Илью. — Today wasn't your usual style. Felt weird seeing you go all artistic. На этой фразе итальянец поспешил покинуть их. Илья и Петя стояли у стены, глядя друг на друга, и шум грин-рума казался далёким, как будто их окружало что-то, что не требовало слов. Организаторы уже жестами подзывали спортсменов к выходу на церемонию. Малинин перевёл взгляд на них и кивнул, давая знать, что они готовы. Потом снова посмотрел на Петра. — Пойдём, — позвал Илья. — Нас ждут.

***

      После ужина Илья вышел из ресторана последним. Он задержался у стойки с водой, сделал глоток и поставил стакан обратно, глядя на свое отражение в стеклянной поверхности бара. За этот сезон фигурист сильно изменился. Малинин уже не был тем парнем, который год назад выходил на лёд с одной целью — прыгнуть выше всех и доказать тем самым, что он лучший, собрать все медали и уйти, не оглядываясь. Будучи юниором у него появилась мечта — оставить след в мире фигурного катания. Больше всего он боялся, что станет одним из сотен других ничем не выделяющихся спортсменов. Так хотелось, что бы в будущем на него равнялись. Четверной аксель, мировые рекорды, золото командника, элемент названный в его честь — Илья Малинин добился своего, но потерял ту задорную часть себя. Лицо стало чуть острее, скулы проступили резче, под глазами виднелись небольшие синяки из-за постоянного недосыпа, вызванного проблемами со сном. Даже отец и Рафаэль изменили своё отношение к нему. Казалось, что они перестали видеть в Илье мальчишку, начали больше доверять и прислушиваться к мнению фигуриста. Он провел пальцами по переносице и двинулся к выходу. Холл был почти пуст. Только у стойки администратора кто-то тихо разговаривал по телефону, прикрывая трубку ладонью. Звук собственных шагов тонул в ковровом покрытии. Илья не смотрел по сторонам, пытаясь расслабиться. Этот вечер он планировал провести в компании Гуменника, что на ужине написал о своих планах собрать чемоданы утром, а сегодня не против отдохнуть вместе со своим товарищем. Малинин уже почти дошёл до лифта, когда услышал шаги за спиной и как кто-то окликнул его. Илья развернулся, и увидел, как Макс Наумов вышел из-за колонны. Тот двигался неспешно, но в каждом шаге чувствовалось напряжение: плечи были напряжены, руки опущены вдоль тела, а пальцы сжаты в кулаки. Он остановился в нескольких шагах, и на лице виднелось легкое разочарование с примесью негодования. Друг смотрел на Илью так, будто видел его впервые, и в этом взгляде было что-то такое, от чего Малинину стало не по себе. Неожиданно к парням подоспела Эмбер, что тут же встала между ними. — Я не знаю, что сказать, Илья, — по голосу Максима было слышно, что пытается держать себя в руках, но получалось него это плохо. — Ты серьёзно придумал план? Чтобы подружиться с Петей? Чтобы использовать его? Так ещё и скрывал от меня ваши отношения? — Макс, — сказала она, пытаясь остудить пыл Наумова, вмешала Гленн. — Я не для того тебе это рассказала, чтобы ты набрасывался на него. Я думала, ты сможешь поговорить с ним спокойно, помочь ему разобраться. Не начинай скандал, пожалуйста, тут нас могут услышать. — Помочь ему? — Макс повернулся к ней. — Эмбер, он использовал человека! А когда всё пошло не по плану, он просто устроил драму и надавил на жалость, — он замолчал, провёл рукой по лицу, пытаясь успокоиться. Малинин смотрел на своих друзей и понимал, что ситуация зашла слишком далеко. В голове крутились все возможные оправдания, но ни одно из них сейчас не могло ему помочь. Зная хорошо Наумова, Илья осознавал, что тот никогда не сможет понять друга в полной мере. Для него всё, что он заварил — это подлость. — Макс, — начал Илья, но тот перебил его, не давая договорить. — Нет, ты молчи. Дай мне сказать. — парень осторожно отодвинул подругу, чтобы посмотреть прямо в глаза Малинину. — Ты врал ему, врал мне, врал всем. Скажи мне, но честно, ты собираешься говорить ему правду? Ты боишься, что он уйдёт. Что он не простит тебя, потому что ты конченный эгоист, Малинин, который думает только о себе. Человек через себя переступил, чтобы быть с тобой, а ты ведешь себя, как лживый придурок. Эмбер шагнула ближе, но Наумов поднял руку, останавливая её. — Макс, — попыталась возразить девушка, хватая Наумова за руку. — Ты не должен говорить ему такие вещи. Мы его друзья. Ты потом пожалеешь об этих словах. — Не пожалею, — ответил Максим, отдёргивая Гленн. — Я говорю правду, которую он должен услышать. Я не хочу, чтобы он разрушал свою жизнь и жизнь Пети тоже. Он должен сделать это, пока мы не уехали и быть честным с тем кого любит. Эмбер, ты не глупая и прекрасно понимаешь, что потом он скажет, что впереди чемпионат Европы и Петя будет нервничать, потом чемпионат мира. В конце сезона они оба устанут и нужно время отдохнуть. Петя приедет на очередные сборы и им будет классно, а значит не до этого разговора. — Он пообещал мне! — прикрикнула Эмбер, что уже не вывозила эмоционального накала. — Илья расскажет ему всё и мы должны дать ему шанс. — Эмбер, это будет продолжаться бесконечно! Он уже зарыл себя по уши в этом дерьме, — Наумов сложил руки на груди, продолжая доказывать свою правоту. — Я знаю, что он может откладывать, но я также вижу, что он изменился. Илья сказал мне, что хочет быть честным с Петром и я верю ему. — Представь, что ты на месте Пети, Эмбер. Ты влюбляешься в человека. Ты переступаешь через свои принципы, через свою веру, потому что он тебе дорог. А потом выясняется, что всё это время он врал тебе. Что ваше знакомство — это спланированная операция. Что он смотрел на тебя и видел не человека, а способ поднять свой авторитет в глазах публики, расположить болельщиков к себе. Ты бы хотела оказаться на месте Пети после всей этой информации? — парень уже не мог сдерживаться и громко выкрикнул последний вопрос, не задумываясь о предупреждениях Гленн. — Я бы не хотела, — сказала она наконец, и её голос дрогнул. — Но я не могу судить его за то, что он сделал. Илья знает, что виноват, а это самое главное. Наумов покачал головой и горько усмехнулся. Его слова, настойчивость и попытки указывать, что делать — это давило, перекрывая остатки терпения. Он смотрел на друга и видел не поддержку, а давление и в какой-то момент Илья сорвался не в силах держать себя в руках. — Слушай, Макс, — сказал Малинин, и сам слышал, как он переходит на крик, но не мог остановиться. Он чувствовал, как челюсть сжимается, ногти впиваются в ладони, оставляя белые следы на нежной коже. — Ты сейчас реально считаешь, что имеешь право указывать мне, что делать? Ты не мой отец. Думаешь, я не понимаю, что натворил? Что я идиот? Я знаю, что облажался, но это моя ошибка. И мне решать, как её исправлять! Слишком много на себя берёшь. Он не сильно толкнул Макса в плечо, но этого было достаточно, чтобы тот покачнулся. Наумов замер на секунду, пытаясь понять, что это сейчас произошло. — Ты серьёзно? — спросил Наумов, подходя совсем близко к фигуристу. — А ты серьёзно лезешь в мою жизнь? Ты мне никто, — ответил Илья, и толкнул его снова, уже сильнее. Собеседник окончательно не выдержал. Он схватил Илью за куртку, дёрнув на себя, и они оба потеряли равновесие, ударяясь о стену. Всё смешалось: глухие удары, сбившееся дыхание, злые, рваные движения. Его собственная злость выплёскивалась наружу, пальцы впились в плечи Максима. Они оба пытались выиграть в этой бессмысленной схватке, в которой не было победителей. — Хватит! — голос Эмбер прозвучал резко, как гром среди ясного неба, пытаясь привлечь внимание парней. — Вы оба ведёте себя, как идиоты! Она вклинилась между ними, оттолкнув обоих в разные стороны. Её руки упёрлись в грудь Ильи, и девушка смотрела на него так, что он на секунду забыл, как дышать, продолжая прожигать взглядом Наумова. — Илья, что с тобой? — тут уже не выдержала Гленн. — Он твой друг! Я рассказала всё Максу, потому что мы друзья. Я надеялась, что он сможет тебя поддержать, а ты начинаешь размахивать руками, — она обернулась ко второму. — Тебя это тоже касается. Не видишь, что он и так на пределе. Не мог поговорить нормально? — Нормально, говоришь? Илья мне ясно дал понять, что я для него никто, — впервые за несколько лет спортсмены видели Наумова настолько злым. — Просто фигурист, который не имеет права голоса. Катаемся от одной страны и не больше. Эмбер шагнула к Максу, коснулась его плеча, но он мягко убрал её руку. — С таким подходом, Малинин, ты всегда будешь один, — сказал Максим и вздохнул. — Ты отталкиваешь всех, кто пытается подойти ближе. И когда ты поймёшь, что вокруг никого не осталось, винить будешь только себя. Пошёл ты нахер! Наумов не стал продолжать разговор, развернувшись он пошёл в сторону лифта. Эмбер задержалась на мгновение. Она посмотрела на Илью, и в её глазах мелькнула боль, которую он не мог вынести. Было видно, что их потасовка задела девушку очень сильно. — Поговорите завтра, пожалуйста, — Гленн перевела взгляд на коридор, за которым скрылся Макс, и её плечи чуть опустились. — Не так я представляла этот разговор, извини. Через пару минут Илья остался один в коридоре. Напряжение понемногу стало отпускать, и как только он немного пришёл в себя, направился в номер к Пете, чтобы отвлечься от этой глупой ссоры. Пётр стоял в тени у поворота коридора, прислонившись плечом к стене. Он не собирался подслушивать, просто шёл в ресторан, чтобы проверить нет ли там Малинина, который не оказался в своём номере, когда услышал голоса. Сначала парень хотел выйти, но слова, которые долетали до него, пригвоздили его к месту.

«To use him? And you hid your relationship from me on top of that?»

Сходу переключить мозг на другой язык было сложно. Правда в этот момент Гуменник поразительно точно внимал каждому слову собеседников, понимая, что речь идёт об Илье, а значит скорее всего это касается и его самого.

«Amber, he used someone! And when things didn't go according to plan, he just made a scene and played the pity card.»

Петя слышал эти обрывки разговора и внутри него что-то напряглось.

«You lied to him, lied to me, lied to everyone. Be honest with me — are you actually gonna tell him the truth? You're scared shitless he'll leave. That he won't forgive you, because you're a selfish piece of shit, Malinin — you only care about yourself. The guy turned himself inside out to be with you, and you're acting like a goddamn liar.»

Голос Максим был злым, уставшим, почти отчаявшимся в попытках достучаться до друга, он врезался в Гуменника, как осколки и тот ощущал, как его пальцы, всё ещё лежащие на стене, начинают дрожать. Он хотел уйти, не слышать больше ни слова, ноги не слушались. Нужно было услышать, что ответит Илья, может Наумов несёт бред и рано делать выводы.

«He needs to do this before we leave and be honest with the one he loves. Amber, you're not stupid — you know perfectly well that later he'll say the European Championships are coming up and Petya will be nervous, then the World Championships. At the end of the season they'll both be exhausted and need time to rest. Petya will show up for the next training camp, things will be great between them, and suddenly it'll be 'not the right time' for that conversation.»

«Imagine you're in Petya's shoes, Amber. You fall for someone. You step over your principles, over your faith, because he means that much to you. And then you find out he's been lying to you the whole time. That your first meeting was a planned operation. That he looked at you and saw not a person, but a way to boost his public image, to get the fans on his side. Would you want to be in Petya's place after hearing all that?»

Какой ещё план? Петя, что видел стоящего перед ним на коленях Илью, того самого, что умолял признания в любви, не мог так расчётливо себя вести. Он же недавно признавался, что начал что-то испытывать к Гуменнику с лета, ну, не мог же он так нагло врать. Парень просто отказывался верить в услышанное.

«He promised me!»

Слова Эмбер стали последней каплей. Если всё, что произносил Максим бред, то что тогда ещё мог обещать Малинин?

«Amber, this is never gonna end! He's already up to his neck in this shit.»

Отступив на шаг назад, Гуменник почувствовал холодную стену, в которую он упирался. Больше слушать этот разговор не было никакого желания, что-то внутри жалось от отвращения к Илье, что всё это время врал. Каждый поцелуй, признание в любви и их близость — это была попытка скрыть ложь, что американец трусливо прятал где-то далеко от наивного Петра. Ковролин заглушал его шаги, Петя шел не оглядываясь по сторонам. Волонтёр с бейджиком что-то спросил, когда фигурист прошёл мимо него, Петр не обратил на это никакого внимания, кажется, окликнули по имени, но это не имело сейчас никакого значения. Табличка «Staff Only». Он почти впечатался в неё плечом, но в последний момент обогнул. Служебный выход, а дальше за ним грузовой лифт, которым никто не пользовался в это время. Огромные металлические двери, выкрашенные серой краской, местами облупившейся. Большая кнопка вызова без подсветки. Он нажал её и стал ждать, желая забыть услышанное. Никогда ранее Гуменник не испытывал подобных эмоций по отношению к кому-либо и от того на душе было ещё хуже. Потому что разочарование — это не про то, что тебе сделали больно. Это про то, что ты сам позволил себе поверить. Сам построил этот карточный домик. Сам вложил в человека столько смысла, что, когда он оказался не тем, за кого себя выдавал, рухнуло не его здание, твоя вера в людей, которых ты возлюбил несмотря на любые запреты. Оказавшись в номере, Гуменник прямо в обуви упал на кровать, пытаясь собрать все услышанные фразы воедино, как большой пазл. Фразы цеплялись друг за друга, но отказывались складываться во что-то осмысленное. Точнее, смысл-то был слишком ясный и очевидный. Просто принять его означало признать: всё, что было между ними — обман, продуманный Ильей с самого начала. Пока в голове крутился целый рой мысли в дверь постучали. Было понятно, кто стоит в коридоре, но видеть этого человека не хотелось. Петя испытывал физическое отвращение к Илье в данную минуту. Что-то сжалось в солнечном сплетении, а затем ушло в желудок тяжёлым, тошнотворным спазмом. Он лежал на спине, глядя в безупречно белый потолок гостиничного номера, и впервые за долгое время не пытался найти оправдание тому, что чувствовал. Не пытался переименовать это в гнев, в обиду, в боль — все те эмоции, с которыми можно работать, которые можно прожить и отпустить. Ставший родным за пару месяцев Малинин стал казаться грязным и отвратительным. Весь Илья стал фальшивым, как картонный фасад, за которым ничего нет. Он не хотел видеть Малинина. Не хотел слышать его голос и давать ему возможность объясниться, потому что сама мысль об объяснении вызывала новый приступ тошноты, но нужно было закончить это всё. Петр нашёл в себе силы встать с кровати и направился к двери. Рука легла на холодную дверную ручку и повернула её. Щелчок замка прозвучал как финальный выстрел. На пороге стоял Малинин. Он выпрямился, едва услышав шум за дверью, и его лицо озарилось совершенно почти детской радостью, стоило ему увидеть Петра. Он смотрел на него и чувствовал странную, почти клиническую ясность. Как будто кто-то выкрутил резкость на объективе, и теперь Гуменник видел каждую деталь с беспощадной чёткостью. Морщинку между бровей, капельку пота на виске, небольшие трещинки на губах, складку на воротнике куртки. Всё это было видно так ясно, что становилось почти невыносимо. Илья сделал шаг вперёд, протягивая руку, то ли чтобы коснуться плеча, то ли чтобы обнять, но Петя отступил на шаг назад. Достаточно, чтобы рука американца повисла в воздухе, не встретив цели, и улыбка на его лице дрогнула. — Петь, ты чего? — Малинин смотрел на Петра с той же нежностью, с которой рассматривают хрупкую вещь, боясь неосторожным движением превратить её в осколки. — Я слышал ваш разговор в коридоре, Илья. По холодному взгляду Пети было понятно, что это конечная и Малинин опоздал.