Гоняясь за тобой

Квартира Виталия пахла свежей краской, дешёвым пивом и молодостью. Успешная сдача «начерталки» — первого серьёзного рубежа в МАРХИ — отмечалась со всем размахом, на который был способен Вячеслав Тимофеев: ящик «Балтики», три бутылки «Абсолюта», купленные в складчину, и громкая музыка, от которой дребезжали стёкла в серванте. Инициатор, Слава, был в центре всеобщего внимания: в потёртой футболке, с гитарой, которую он перебирал без особого умения, но с максимальным энтузиазмом. Клара Смирнова оказалась там почти случайно. Лиза, её одногруппница, уже пару недель с придыханием рассказывала об «этом гениальном хаме”, с которым она «как бы встречается». Клара пришла из вежливости — они делали вместе проект. И маленько из любопытства. Ей невольно хотелось знать об этом парнишке больше. Преподаватели его хвалили, а она, как староста, знала. «Тимофеев? У парня рука — как циркуль. Рисует так, будто ластика не существует. Чистая линия». Она не могла понять, как его зарисовки действительно получаются настолько божественными, что не придерёшься. Как он ваяет их легко, за несколько часов, когда ей пришлось три ночи просидеть, перерисовывая проекты? Да ему, чтобы сделать для однокурсников работы, которые бы не выдали его авторства, напиваться пришлось, только бы там появились помарки! Староста считала его, как минимум, супергероем, и вечером он пользовался, чтобы, кажется, показать и другие свои способности. Ему удавалось быть внимательным и следить за всеми, хотя, по большой части, его занимала Лиза, висящая на его шее. При этом бокалы со стаканами не были пусты, однокурсники не грустны, а те, кто хотел вздремнуть, спали под бережно подложенными подушками. Кажется, когда раздавали таланты, на него, по ошибке, вылили целый чан. Самооценка Клары, и без того не высокая, падала в понимании, что в глазах преподавателей она на втором месте после него. При этом она пашет, как конь, а он делает это с беспечностью и лёгкостью. Хотелось верить, что хотя бы в знаниях он ей уступает. Клара Смирнова стояла у стены, сжимая бокал с тёплой газировкой. Она была здесь инородным телом, изысканной деталью, ошибочно вписанной в бруталистский интерьер. Тёмные джинсы сидели безупречно, а кашемировый кардиган цвета морской волны делал её глаза почти прозрачными. На фоне рыжеволосой Лизы, которая вибрировала энергией и ярко-красным платьем, Клара казалась античной статуей в шумном баре. При этом её неспособность вести лёгкие беседы, вынудила её посвятить всё внимание алкоголю и наблюдению за другими. В частности, конечно, за своим, как ей казалось, соперником за внимание педагогов. Комплекс отличницы игрался с ней жестоко, и она прекратила завистливое наблюдение только, когда Лиза снова перешла от страстного поцелуя, к почти эротичному и похабному. Будто готова переспать с ним прямо здесь, среди толпы. Клара отвела взгляд, и именно в этот момент её накрыло. Тошнота была густой и внезапной. — Эй, Смирнова, ты как? Голос прозвучал прямо над ухом. Низкий, без хмельной прежней хрипоты. Она открыла глаза. Слава стоял рядом, отодвинувшись от Лизы. Взгляд его был сосредоточенным, оценивающим. — Зелёненькая стала. Тебе помочь? — Воздуха, наверное, не хватает, — выдавила она. — В туалет, давай, — решение было принято мгновенно. Он ловко взял её под локоть, нежно, но уверенно, и повёл через толпу, шутливо расталкивая однокурсников: «Расступись, народ, человеку плохо! Дорогу скорой!» У двери в туалет их ждала проблема. Из-за неё доносились приглушённые стоны и чавкающие звуки. Слава постучал костяшками пальцев. — Эй, герои нетерпимые, вы не одни! Быстрее кончайте, во всех смыслах это слово, и освободите посещение! Ответом был сдавленный смех. Клара прижала ладонь ко рту. Ещё секунда и будет поздно. — Всё, — прошептала она, и в её глазах мелькнула паника. Слава огляделся. Тары не было. Тогда он одним движением скинул с вешалки свой старый, потрёпанный рюкзак армейского образца, быстро расстегнул его и подставил. — Сюда. Быстро. Она не успела даже подумать о брезгливости. Спазм вырвал из неё всё содержимое желудка прямо в чёрный непромокаемый отсек для противогаза. Именно с такими звуками погибали его ностальгические воспоминания о тяжёлой, но любимой службе. Когда всё закончилось, она, задыхаясь и побелев от стыда, пробормотала: — Я… Я заплачу за него. Обещаю. Слава, державший рюкзак в вытянутой руке, лишь покачал головой. На его лице не было ни отвращения, ни насмешки. — Не стоит. Я как раз планировал его менять. Всё-таки, незачем носить в армейском рюкзаке ватманы архитектора. — Тогда я куплю новый, — упрямо повторила она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Обязательно заплачу и возьму самый лучший… — Да не плачь ты, незачем, — он мягко подтолкнул её к двери туалета, которая наконец-то открылась, выпуская нисколько не смущённую парочку. Взглянув на то, с какими беззащитными глазами Клара пялится на Славу, взявшего её за локоть, чтобы довести до туалета, гости подумали не о том. — Тоже сгораете в желании оргазма? Ответ вырвался сам. Не успев возмутиться, староста дёрнулась вперёд, прижимая ко рту руку вместе с несчастными золотыми локонами. — Скорее, спазма, — вякнул ВДВшник, открыв дверь шире и провожая однокурсницу прямо до унитаза. — Вперёд. Добивай. В крошечной, пропахшей хлоркой и чужим грехом ванной её вывернуло ещё несколько раз. Слава не ушёл. Он стоял снаружи, приоткрыв дверь, чтобы был воздух, и время от времени спрашивал сквозь щель: — Живая? Что там пила-то? — Было… Немного всего, — простонала Клара, споласкивая лицо. — Судя по всему, твой нежный желудок не подготовлен к такой жестокой расправе, — подколол он её статусом, на что собеседница и слова не молвила. Голова до сих пор кружилась, так что она, опираясь на стену, уселась на пол. — Наверное, ты прежде пила только элитарное шампанское в зданиях с… Изделиями коропластов, да? — в его голосе прозвучала лёгкая, незлая насмешка. Он, заметив её положение, зашёл и также опустился на пол. Клара, прислонившись рукой ко лбу, тихо пискнула: — Бывало… Из-за медлительности ответа собеседницы, Слава сразу попробовал объяснить свои, как он считал, заумные слова. — Коропласты — это… — Я знаю, кто это. Слава замер, его бровь со шрамом поползла вверх. — Да ну? Серьёзно? — в его тоне чистое, неподдельное удивление. — Коропласты — это, — Клара пыталась собраться с мыслями, сквозь тошноту и слабость. — Это древние мастера. Греки. Лепили глиняных куколок. Маленьких. Часто для могил. Или богов. Чтобы душа часть души там осталась. Она говорила смазано, обрывками, объясняя сложные вещи простыми, детскими словами, потому что на большее сейчас не было сил. Наступила тишина, такая глубокая, что стало слышно, как за стеной смеются однокурсники. — Удивительно, — наконец произнёс Слава, и в его голосе не осталось и тени насмешки. Было чистое, почти благоговейное изумление. — А при твоём состоянии и вовсе невероятно… Но откуда? Мы же такого в программе точно не проходили… — Я сама изучала. Люблю эту тему, — выдохнула Клара, прислонившись лбом к холодной кафельной стене. Глаза закрыты. — Вау, — сказал он просто. Это «вау» было не пустой восклицательной частицей, а полновесным, глубоким признанием. Никто из его одногруппников, даже самые зубрилы, не горели архитектурой так, изнутри. Для них это была профессия, карьера, модный тренд, для него — воздух. И он только что услышал, как кто-то дышит с ним в одном ритме. Сумасшествие, что им вообще довелось встретиться. Еле дыша, Клара застонала. — Мне что-то дышать тяжело. — Рядом со мной душно? — автоматически, по старой солдатской привычке шутить в самые неподходящие моменты, буркнул Слава, но тут же, спохватившись, распахнул дверь. — Шучу, шучу. Всё, давай выбирайся. Тебе нужен воздух, а не эта конура. Он протянул руку, и она, шатаясь, ухватилась за неё. Её пальцы были холодными и влажными, а хватка слабой и неуверенной. В момент, когда он начал подтягивать её к себе, её ладонь внезапно дрогнула и сорвалась, не удержавшись. Слава инстинктивно рванулся вперёд, чтобы не дать ей упасть обратно к унитазу, сам едва не поскользнувшись на мокром линолеуме и грузно приземлившись на одно колено. Но его вторая рука уже успела обхватить её за плечо, надёжно прижав к себе. — Всё, держу, — выдохнул он, поднимаясь вместе с ней, его голос был спокоен и собран. — Ничего страшного. Просто ноги не слушаются. Сейчас выведем. Он не отпускал её, аккуратно, но уверенно обняв за талию, почти неся её через узкий коридор, мимо заглядывающихся однокурсников, прямо к выходу на балкон. Он отодвинул ящики ногой, расчищая путь. — Тебе воздуха надо, — повторил он, уже больше для себя, открывая дверь. Они вышли на узкий, захламлённый балкон. Ночь была холодной. Слава сгрёб старые куртки и соорудил ей сиденье у стены, подальше от парапета. Сам сел на корточки рядом, его спина упёрлась в холодный бетон. В свете одинокой лампочки из квартиры его лицо казалось резче, взрослее. Тени подчёркивали высокие скулы и твёрдую линию челюсти. Началось осторожно. — Ну, как, отошла, Куколка? — он назвал её так впервые, пробуя. В его голосе нет насмешки, а только какое-то странное, бережное любопытство. — Постепенно, — она укуталась в его куртку, пахнущую дымом и чем-то древесным. — Спасибо за всё. Я в ужасном виде. — Да ладно. После армейской столовки мой рюкзак видел виды и похлеще, — он махнул рукой. — Я куплю тебе новый, клянусь. — Незачем, куколка. Я им не пользуюсь уже. Не соврал. Он действительно им не пользовался, но ценил, как память. Только почему-то она стала иметь очень малую важность, когда он отыскал в Кларе страсть, которую, как ему казалось, испытывал в одиночестве. — Ты, наверное, делала проект по какому-то поразительно древнему музею, — предположил он, чтобы продолжить разговор. — Кто бы мне позволил! — она тихо фыркнула. — Так бы я ушла и в деконструктивизм, и в хай-тек, и в брутализм… Во всё, что угодно, лишь бы не рисовать очередной торговый центр. — А я держался до последнего, чтобы не добавить в свой чертёж готических горгулий, — признался Слава, и в его голосе прозвучала смесь самоиронии и боли. — Препод сказал бы, что я выпендриваюсь. А они бы просто… Защищали здание. Дурацки. Она кивнула, понимающе. Она знала эту борьбу между внутренним видением и требованиями норм. Разговор потёк сам собой. Они говорили о домах, в которых выросли. Он — о панельной пятиэтажке, где стены были тонкими, но соседи — своими. Она — о тишине и просторах рублёвского особняка, где можно потеряться. Он с жаром говорил, что хрущёвки — гениальное решение, потому что дали крышу миллионам. Она соглашалась, но добавляла, что сталинки, при всей их лживой помпезности, создавали ощущение улицы, площади, города, чего лишены спальные районы. Когда темы перешли на более редкие постройки, разговор стал яростнее. Они оба были готовы стоять за своих фаворитов архитектуры грудью. Он поражал её интуитивными, почти ясновидческими прозрениями, выросшими из опыта жизни «внизу». Она его удивляла своей эрудицией, умением выстраивать сложные логические цепочки и видеть систему. В какой-то момент Клара ёрзнула, и её взгляд нервно скользнул к двери в квартиру. — Нам, наверное, надо зайти, — неуверенно сказала она. — Думаю, им и без нас весело, — ответил Слава, натягивая одну из курток на себя, а вторую, потолще, накинул ей на колени, поверх его старой. Его рука на секунду легла сверху, поправляя воротник, тепло и быстро. — Замёрзнешь ещё. Она замерла, глядя на его руку, потом подняла глаза. — Лиза не рассердится? — спросила она так тихо, что он едва расслышал. Слава хмыкнул. — На что? Что мы серые хрущёвки восхваляем? Так на фоне этого её красоту только лучше видно. — Её красоту видно отовсюду, — абсолютно искренне, без тени зависти сказала Клара. — Я в восторге от её фигуры и волос… Классно, что она всё-таки согласилась принять моё платье. Слава медленно повернул к ней голову. — Ты подарила ей платье? — Да, — она пожала плечами, как будто это было очевидно. — Оно ей понравилось. Почему нет? — Ясно, — коротко сказал он и замолчал, глядя куда-то в сторону. Он быстро перевёл разговор обратно на архитектуру, на книги, на какие-то смешные случаи в институте. Но в голове у него отложилась, как заноза, эта фраза: «Я в восторге от её фигуры». И та, что была раньше: «Я заплачу за рюкзак». И подаренное платье. Она говорила об этом так легко, как о чём-то само собой разумеющемся. Как о возможности, которая у неё просто есть. Он, сидя с ней на этом грязном балконе, чувствуя редкое, почти болезненное интеллектуальное родство, ещё не понимал, насколько пропасть между «почему нет?» и «нет, потому что не могу» окажется катастрофически глубокой. Потом они стали общаться чаще. Создали вместе один проект, потом второй. Это случалось почти естественно: они оказывались за одним столом в библиотеке, их мысли сталкивались и порождали идеи, которые нельзя отпустить. Лиза, конечно, хотела делать проекты со Славой. Она просила, хватала его за руку, говорила, что без него не справится, что они же пара. Он терпеливо объяснял, что с Кларой у них «лучше сходится по теме», и уходил в мастерскую. Возлюбленная пробовала ублажать его в постели, потом скандалить, потом ныть. Но в этой гонке идей, страсти к делу, того самого «воздуха», она была не способна обогнать Клару. Сколько бы она ни пыталась, он, словно слепой или, наоборот, видящий слишком ясно, всё равно шёл туда, где его мысль встречала равную. Он не видел причин для ревности. Клара была его единомышленником, его второй парой глаз на чертеже, его самым жёстким критиком и самым точным союзником. Она, в свою очередь, ни на что не претендовала. Они друг другом восхищались: она — его дерзкой гениальностью, он — её безупречной логикой. Они бесконечно болтали, ночами напролёт могли пахать над макетом или переписываться цитатами и скетчами. Никакой «любви» в романтическом, простом смысле между ними тогда не было. Имелось нечто большее: полное взаимопонимание. Их координация стала легендарной. Когда Клара уснула на лекции от усталости, Слава, заметив это, поменялся местами с её соседом. Он сел рядом, прикрыл её собой от взгляда препода и тихо диктовал ей в ухо ключевые тезисы, когда она просыпалась. Когда он забыл циркуль и рейсшину, примчавшись с ночной подработки, она, не говоря ни слова, подвинула к нему свои. Он брал их с лёгким кивком, а потом возвращал, безупречно чистыми. Лизу это раздражало до зубовного скрежета. Она видела в их союзе только угрозу. Единственным её утешением было то, что со Славой она отлично проводила время — вечеринки, клубы, страсть, которая зажигалась быстро и гасла в быте. С Кларой же она притворялась подружкой, жалуясь на жизнь, и часто, очень искусно, выпрашивала дорогие подарки: косметику, бижутерию, то самое платье. Староста давала легко, не видя в этом подвоха. Для неё это и действительно было «почему нет?». Через месяц она купила ему новый рюкзак. Дорогой, эргономичный, для ноутбука и планшетов. Не как тот армейский, в который её вырвало. Он взял его, пробормотав «спасибо», чувствуя только неловкую, сжимающую грудь неловкость. Он ещё не знал, что этот рюкзак, как и все её будущие жесты, станет не подарком, а камнем в стене, которая медленно, неумолимо вырастала между ними. Те и не подозревали, что эта стена, такая незаметная на фоне их общего восторга, со временем станет крепостью, в которой оба окажутся заперты. Что она будет возведена не из ненависти, а из несовпадения миров, из невысказанных обид и той самой «нелюбви», которая оказалась сильнее любой страсти.