Гоняясь за тобой

На огромном столе был разбросан не чертёж, а мечта. Небольшой загородный дом, выдуманный ими от фундамента до конька крыши. Проект был финальной работой первого года учёбы, их лебединой песней, которую они считали идеальной. — Слава, эти рисунки — шедевр, — Клара, сидя на коленях, с восхищением обвела контур фасада. — С твоей подачей нам обеспечена не просто «пятёрка», а аплодисменты. Ты гений. Слава, прищурившись, изучал пояснительную записку, над которой Клара сидела неделями. — Гений здесь — моя Куколка. В твоей документации ни одного изъяна. Всё настолько выверено, что на этот дом даже штукатурка не понадобится — он будет держаться на одной твоей логике. Они сидели плечом к плечу в тишине, нарушаемой только скрипом рейсшины и шёпотом карандаша по бумаге. Усталость была приятной, творческой, объединяющей. — Знаешь, чего не хватает? — Слава откинулся на спинку стула, запрокинув голову. — Окна в ванной. Самого крошечного. Чтоб препод по свету аж вздохнул от умиления. — А я бы на крышу газон закатала, — парировала Клара, и её губы растянулись в улыбке. — Экологично, модно, и старик по урбанистике точно бы коньки отбросил от восторга. Шутки лились легко, как будто они разговаривали на одном, тайном языке. Они перебрали всех преподавателей, придумывая, какую безумную деталь добавить, чтобы кого-то конкретно впечатлить. — А Маргарита Петровна по истории искусств? — оживилась Клара. — Она бы оценила, если бы мы в нишу у камина… Ну, греческую скульптуру вписали. Мраморную. — Она влюблена в то, как натуралистично они передают эмоции, — кивнул Слава, и в его голосе зазвучала лёгкая, почти академическая заинтересованность. — Каждая складка ткани, каждый мускул… Это же не просто форма. Это чувство, отлитое в камне. — Ну, им это действительно удавалось. Передать всё. Ту же самую страсть в поцелуе. — Давай отыщем. Они начали искать картинки в альбомах, соревнуясь, кто найдёт самую экспрессивную позу. В какой-то момент, поддавшись весёлому безумию, они решили «проверить» анатомию — встали посреди комнаты, пытаясь скопировать позу мраморных влюблённых. — Это жутко неудобно, — смеясь, проговорила Клара, когда Слава неловко приобнял её, пытаясь выгнуть спину, как на античном барельефе. — Либо греки были йогами, либо мрамор терпит всё. Я сдаюсь. Их руки путались, Клара едва не упала, пытаясь «обвиться» вокруг него, как бронзовая нимфа. Они смеялись, настоящим, громким, снимающим напряжение смехом. — Нет, всё, я сдаюсь, — выдохнула Клара, сползая с его плеча и останавливаясь лицом к лицу с ним. Её глаза, зелёные и яркие от смеха, были всего в сантиметре от его тёмных, тоже сияющих весельем. Воздух между ними вдруг стал густым, заряженным. Смех затих. Осталась только тишина, нарушаемая их учащённым дыханием. — Они, наверное, специально такие неудобные позы придумывали, чтобы поцелуй казался ещё страстнее. Чтобы преодоление… Она не закончила. Её взгляд задержался на его губах. На шраме над бровью. На той самой тени в его глазах, которая сейчас была не болью, а чем-то тёплым и близким. Тогда, движимая дурацкой, спонтанной, непреодолимой силой этого момента — смеха, близости, общей мечты на бумаге — она поцеловала его. Это не было нежным прикосновением. Это был стремительный, тёплый, чуть неуверенный толчок губами в губы. Поцелуй, вырвавшийся наружу, как вздох, которого она сама от себя не ожидала. Но он не закончился мгновенно. Он длился. Секунду. Две. Целую вечность. Её губы были мягкими и испуганными. Его — обветренными, неподвижными от шока, а потом… Слегка ответившими. Не поцелую, а скорее, встречным движением, инстинктивным признанием этого безумия. Но, как скоро он начался, так скоро и кончился. Клара отпрыгнула от него, как от огня. Сердце колотилось где-то в горле. — О боже! — её голос сорвался на визгливый шёпот. — Слава, прости! Я не… Это просто… Движение! Глупость! Я ничего такого не имела в виду, клянусь! Он стоял, будто его окатили ледяной водой. Шок медленно отступал, обнажая пустоту, а в ней — нарастающую, холодную волну осмысления. Его мозг, всегда такой быстрый, сейчас работал с запозданием. — Я клянусь, я не планировала этого! — лепетала она, закрывая лицо руками, её уши горели. — Охотно верю, — наконец произнёс он. Голос его был ровным, но каким-то далёким. Лицо неподвижно, будто так и застыло в поцелуе, точно у статуи. — Это же надо как-то дойти до греческих скульптур в диалоге. Ты ж должна была этот манёвр далеко продумать. Стратегически. Его пробила холодная, не злая, а отстранённо-аналитическая мысль: он сам бы смог такое провернуть, так неужели не может она? Дело не в том, что они оба стратеги, а в том, что они слишком хорошо знали друг друга. Он догадывался, что она напишет в мессенджере, ещё до того, как получал ответ. Она угадывала, какую линию на чертеже он сгоряча зачеркнёт. Они могли часами говорить, заканчивая фразы друг за друга. Это знание было их силой, их общим языком, их убежищем. Он понимал, что такое могло произойти, но он не мог этого представить, ведь… Это же Клара! Она — его единомышленник. Мысли её были ясны ему, как собственные. Знать — да, способна. Захотеть такое провернуть — никогда. Но сама возможность, мелькнувшая, как тень от молнии, что их связь, такая реальная, может быть не только интуитивной, но и спроектированной — этого было достаточно. — Я отойду на минуту, — глухо сказал он, не глядя на неё. Его лицо было потерянным. Ему нужно было пространство, чтобы перестать понимать на секунду, перестать анализировать. Как-то это переварить. Увы, чувства теперь отравлены этим холодным, логичным кошмаром. — Прости! — крикнула она ему вдогонку, но он уже выходил в коридор, дверь за ним тихо захлопнулась. В холодном, пустом коридоре института он прислонился лбом к кафельной стене, пытаясь не думать, не анализировать, дышать, но мозг отказывался отключаться. Он только что потерял опору под ногами, и это была не земля, а доверие к самой чистоте их близости. Времени разобраться в этом ему не дали. Резкий голос разрезал тишину: — Слава! Перед ним, будто из ниоткуда, возникла Лиза. Её лицо было искажено злостью. — Нам нужно срочно поговорить! Это важно! — Это может подождать? Он не мог управлять собой, потому что до сих пор не понимал, куда и как квалифицировать этот поцелуй. Вообще никак. Он мог рассчитать нагрузку на балку, мог выстроить перспективу, но у него не было ни категорий, ни формул для спонтанного прикосновения губ Клары. — Нет! Это очень важно! С пустой головой и буйно трезвонящим сердцем Слава вынужденно отошёл с ней в сторону, в нишу у пожарного щита. Его взгляд был расфокусирован, смотрел куда-то сквозь неё. — Давай сдавать проект завтра вместе, — выпалила Лиза, хватая его за предплечье. В голове у него была пустота. Гулкая, как пустой холл недостроенного здания. — Что, прости? — Давай сдавать проект завтра. Вместе. Он медленно моргнул, возвращаясь в реальность. Реальность, где на столе в аудитории лежали их с Кларой чертежи. — Мы не работали над ним вместе. Мы делали его с Кларой. — Какая разница? — бросила Лиза, её пальцы впились в кожу его руки. — Большая! — его голос впервые обрёл твёрдость. — Над ним работала Клара! Её идеи, её расчёты, её записи! Это наш общий проект! Лиза прекрасно знала, что её парный проект — бедовый. Они кое-как сляпали его за две ночи, и выше тройки им не светило. Она хотела манипуляциями заполучить себе блестящую работу, которая вытянула бы её санкционированный провал, и истинного нахваленного Рафаэля в придачу. Она считала, что имеет на это права: она с ним спала; она его целовала; это о ней он обязан заботиться, зовясь её парнем. Но она забыла о самом главном — для Славы где-то на уровне клеток было важно, чтобы все отвечали за то, что сотворили, и для него архитектура была честностью. Ответственностью за каждый кирпич. Лиза же, ревнуя и паникуя, видела всё иначе. — Тебе она что, важнее меня?! — Причём тут это?! — в голосе Славы впервые зазвучало раздражение. — Я с ней обсуждал идеи, с ней выстраивал конструкты и с ней по ночам делал расчёты! Она со мной работала! — Я бы могла с тобой работать, если бы ты не совался куда угодно с ней! — Могла, но точно не в этот раз, — отрезал он, пытаясь высвободить руку. Диалог упирался в стену. Слава хотел развернуться и уйти, завершив эту бессмысленную перепалку, но Лиза тут же применила другую тактику. Она перешла в атаку, поставив вопрос ребром. — То есть, выбирая между нами, ты выбрал её?! Слава застыл, а потом медленно развернулся к ней. В его тёмных глазах плескалось нечто холодное и опасное. — Ты серьёзно сейчас? — Она тебе важнее меня?! — настаивала Лиза, повышая голос. — Как это вообще связано с проектом?! — Напрямую! — выкрикнула она, теряя контроль. — Ты либо с ней, либо со мной! Кто: я или Клара?! Голос Славы стал ледяным, металлическим. Он пытался прочертить последнюю, чёткую границу, линию, разделяющую два разных понятия: выбор между авторством проекта не есть выбор между авторами. — Это наш с ней проект. Там её записи и её идеи, и поэтому я буду сдавать его с ней. Это про авторство, Лиза. Не про нас. — Тогда нам нужно расстаться! Она встала в эффектную позу, закинув голову, ожидая, что он дрогнет, забеспокоится, начнёт извиняться. Слава только рассмеялся. Коротко, резко, почти истерично. — Ты пыталась мной манипулировать?! Серьёзно?! Смех был громким, потому что был дико нервным. Его трясло от его же истерики. Свежая, ядовитая мысль о возможной манипуляции со стороны Клары наложилась на самую настоящую, грубую манипуляцию Лизы. Он никогда особо не верил в прочность их чувств, но страсть-то была. Две беды, навалившиеся разом, разнесли крышу его рационального мира. Что в его жизни вообще реально? И реально ли хоть что-то, кроме холодного расчёта и выгоды, которые он теперь видел повсюду? Он резко развернулся и почти вбежал обратно в аудиторию. Клара, бледная и встревоженная, сидела над чертежами. — Слава, тут один рисунок, нужно поправить перспективу. Давай, ты возьмёшься, ты ж мастер, — её голос дрожал, она пыталась вернуть всё в привычное, рабочее русло. Его дёрнуло даже от этого. Что, если она говорит это, только чтобы он писал и исправлял вместо неё? Только чтобы он её прикрыл, как всегда? Новая, отравляющая логика растекалась по сознанию, окрашивая каждый привычный жест в подозрительные тона. — Не сейчас, Клара, — бросил он, даже не взглянув на лист. Услышав не «Куколка», а холодное «Клара», она встрепенулась и вскочила, бросившись за ним. — Слав, я тебе клянусь, я правда ничего не задумывала! Это была случайность! Глупость! Она хотела обежать его, встать на пути, заглянуть в глаза… Сделать, что угодно, чтобы не потерять связь, которую ценила, точно высшую драгоценность. Увы, он лишь резким жестом вытянутой руки остановил её, как будто выстроил между ними невидимую, но непреодолимую стену. — Встретимся завтра. Если что, пиши. Он бросил её одну — нервную, униженную, сгорающую от стыда за свой поступок и уже почти не думающую о завтрашней защите. Сообщения с извинениями, которые она начала строчить ему ещё в аудитории, смешались с помарками, которые она отыскивала на чертежах и сама же переделывала добела, потому что он не отвечал. Да, он сказал «пиши». Но он не говорил, что ответит. Клара почти не спала, но и почти не готовилась к презентации. Она строчила ему, тревожась не за проект, а за него. За их дружбу, за эту трещину, которую она сама и создала. Она даже не хотела знать, сколько сообщений накопилось, потому что точно наказала бы себя за такую навязчивость. Прибыв на защиту с тушью под глазами и сикось-накось собранными волосами, она всё ещё верила, что он будет там. Что с его искромётной, чуть кривой улыбкой появится в дверях в последнюю секунду и как-то пошутит. Но его не было. Она звонила ему без остановки. Много, отчаянно, не затыкаясь. Просила звонить одногруппников. Делала что угодно, лишь бы найти. Она пропустила вперёд всех по списку, уже умоляла преподавателей подождать ещё немного, но правила были жёстче стали. Ждать нельзя. Кларе пришлось сдавать проект в одиночестве. Да, в итоге она получила «пять», но с большой натяжкой. Её презентация, обычно безупречная, была рваной и несвязной. Она много раз запиналась, теряла мысль, глотая ком в горле. Что важнее — даже не получив оценку, она начала лихорадочно спрашивать, можно ли как-то добавить лишний срок, прийти с напарником позже. Преподы стояли на своём: если соавтор не явился — это проблема авторов. Пересдача. Получив заветную, но горькую оценку, Клара вылетела из университета, продолжая названивать на уже, казалось, навсегда молчащий номер. У входа её попытались остановить одногруппники, что-то говорили о документах, которые она, как староста, должна собрать. Она пробежала мимо, не слыша, мчалась к такси, чтобы ехать в офис к матери. Палец сам тыкал в кнопку повторного вызова. Она даже, краснея от собственной настойчивости, попросила телефон у таксиста — внезапная, дикая надежда, что он просто заблокировал её номер. Та же пустота. Тот же ровный гудок, уходящий в никуда. Радости от сдачи не было и в помине. Страх за Славу был фундаментальным, несущим чувством, на котором сейчас держалась вся её реальность. Она не могла остановиться. Безумно боялась, что гений вроде него, с его прямотой и гордостью, попадёт впросак из-за вчерашнего. Из машины у офисного центра матери она выскочила, едва та начала тормозить. Ворвалась в её кабинет, сметая с пути расторопную секретаршу, и, не добегая до стола, крикнула, задыхаясь: — Мама! Помоги, пожалуйста! Кабинет матери был царством стекла, стали и дорогого, безмолвного дерева. Клара ворвалась туда, как смерч, разрушающий эту безупречную тишину. Она была в трясучке, пальцы не слушались, голос срывался на визг. — Мама, пожалуйста! Позвони в деканат, договорись о пересдаче! — Клара почти кричала, захлёбываясь словами. — Слава… Он не пришёл… Но он гений! Ты же видела его рисунки! Он лучший на курсе, он просто не мог… Что-то случилось, понимаешь?! Что-то страшное! Елена Викторовна медленно отложила золотую ручку. Она видела дочь в разных состояниях, но такая истерика пугала. Клара металась по кабинету, продолжая набирать номер Славы и одновременно гугля адреса всех дешёвых баров и сомнительных мастерских, где он мог находиться. — Успокойся, Кларочка. Я позвоню. Всё уладим, — голос её был тёплым, как шёлковое одеяло, наброшенное на лезвие. Её «улаживание» имело чёткий алгоритм и бюджет. Клара, получив это обещание, не успокоилась. Она была слепа и глуха ко всему, кроме одной цели — найти его, услышать его голос. Для Елены Викторовны «решить» означало перевести определённую сумму на «благотворительный счёт» фонда университета. Тихий звонок, пара распоряжений — и вот уже назначена индивидуальная пересдача для группы Клары. Для неё это было рутиной, стандартной транзакцией за спокойствие дочери. А потом она позвонила ещё кое-кому. Не из материнской тревоги, а из холодного, стратегического интереса. Информация пришла быстро, как отчёт: Вячеслав Тимофеев задержан. Мелкое хулиганство, повреждение имущества в ночном клубе в состоянии алкогольного опьянения. Следственный изолятор. Внутри Елены Викторовны что-то окончательно надломилось. Она поняла: этого «диссидента», эту стихийную угрозу нужно убирать из жизни дочери немедленно. Она позвонила мужу. Олег Иванович, прокурорский работник, отложил всё. Он не летел — он прибыл в участок с холодным, неспешным величием человека, для которого двери здесь всегда открыты. Он выяснил всё: сумму ущерба клубу (неподъёмную для студента-разнорабочего), статью (которая автоматически влекла за собой отчисление из университета). Он видел перед собой не человека, а дело. Неприятное, но решаемое. К вечеру Слава уже не был студентом МАРХИ. Приказ об отчислении за дисциплинарный проступок и прогулы лёг на стол ректора, подписанный без лишних вопросов. Клара об этом не знала. Не знал пока и сам Слава, сидя в камере. Олег Иванович вошёл в камеру, брезгливо оглядывая облупленные стены. Слава сидел на скамье, глядя в пол. — Я оплатил твой штраф, — сухо бросил отец Клары. — Но ты отдашь этот долг государству. Я подписал тебя на год службы по контракту. Будешь восполнять ущерб честным трудом. Слава медленно поднял голову. В его взгляде была такая густая смесь презрения и бессилия, что Олег Иванович поморщился. — Найдёшь применение своей силе, — холодно отрезал он, поправляя манжеты дорогого пальто. — Вместо битья бутылок в кабаках и своих этих рисуночков. В армии бездельников быстро переучивают ценить порядок. Олег Иванович смотрел на него как на бракованную деталь, которую нужно отправить на переплавку. Он был уверен, что перед ним изнеженный мазилка, который сломается в первый же месяц казарменного режима. — Я служил в ВДВ, — тихо, но чётко добавил Слава, и в его взгляде на секунду промелькнула сталь, которой отец Клары не ожидал увидеть. — У меня вылетов столько было… Там не отсидишься. Олег Иванович замер. На мгновение в камере повисла тишина, в которой два хищника оценивали друг друга. Информация о десанте не вписывалась в образ «бедного студента-художника», но Смирнов быстро вернул себе самообладание. — Везде можно отсидеться. Если есть возможность, и желание, — он погасил сигарету, его миссия была завершена. Он не купил свободу для парня. Он купил его исчезновение на год. Аккуратно, в рамках закона. Кларе же родители сказали только то, что пересдача назначена. Почувствовав облегчение, граничащее с обмороком, она зашла в телефон. Ей стало невыносимо стыдно за свою ночную истерику. Она судорожно удалила все сообщения, отправленные за сутки — сотни строк мольбы, признаний и страха. Но количество пропущенных звонков удалить было нельзя. Когда Славе вернули телефон, экран вспыхнул, как приборная панель падающего самолёта. Одногруппники — 5 пропущенных. Лиза — 8. И огромная, кричащая цифра: более 200 пропущенных от Клары. Число было настолько нереальным, что сначала он не поверил. Его палец дрогнул. Он представил её: хрупкую, с идеальной осанкой, в панике обзванивающую его снова и снова, час за часом. Вспомнил её испуганные глаза в том последнем разговоре. Не гнев, не презрение — страх. Страх его потерять. В его сжатой от стыда и усталости груди что-то болезненно сжалось. Нежность. Грубая, неловкая, но настоящая. В этом хаосе, который он сам же и устроил, её паника была единственным живым, неоспоримым фактом. Она волновалась за него. Это казалось чудом. На проводы он позвал всю группу, но все ребята лишь по прибытии выясняли, почему здесь собрались. Клара шла на сборище с тяжёлым, но облегчённым сердцем. Пересдача позади, группа спасена. Главное — он на свободе. Пусть они не общались, пусть он холоден — она знала, что он есть. Он где-то в этом городе, дышит. Этого пока хватало. Она ожидала увидеть обычную студенческую тусовку по поводу сданной сессии — шум, музыка, смех. Переступив порог, она тут же почувствовала, что что-то не так. Музыка была слишком громкой, почти агрессивной. Смех — через край, с истеричной нотой, а в центре комнаты стоял он. Слава, но не тот, которого она знала. Спина прямее, чем требовалось, плечи — уже не сутулые от усталости за чертёжной доской, а собранные, как перед строевым смотром. На нём была чистая мешковатая рубашка, и выражение лица пустое. Как будто он уже мысленно покинул это место, этот город, эту жизнь. — Что происходит? — машинально спросила она у первой попавшейся девчонки, не отрывая от него взгляда. — А? Да Славу же провожаем! — та крикнула ей в ухо, перекрывая бит. — В армию, по контракту! Герой, блин! За бухим подвиг! — И звонко рассмеялась, не заметив, как лицо Клары стало абсолютно бесцветным. Ужас. Холодный, пронизывающий, как ледяная игла в сердце. У неё перехватило дыхание. Армия? Контракт? Проводы? Ничего из этого не укладывалось в картину мира. Он должен был вернуться к учёбе, к проектам, к ней. Когда Слава заметил её и направился навстречу, Клара была уже белая как полотно. Ужас, холодный и липкий, сковал её горло. Она смотрела на него, и мир вокруг рассыпался: она ведь вымаливала у матери пересдачу, она тратила последние силы, чтобы сохранить его место в университете, а он уезжает? Завтра?! Он подошёл так близко, что она почувствовала запах дешёвого мыла и чего-то чужого, казарменного. Её тело окаменело. Она ждала удара, обвинения, крика. — Привет, Куколка, — сказал он. Его голос был приглушённым шумом, но не злым. Почти… Мягким. Как тогда, давно, в аудитории. В этом слове была капля той самой, утраченной нежности. — Пришла всё-таки. Он коснулся её щеки. Пальцы были тёплыми, живыми. Клара вздрогнула, не в силах даже улыбнуться в ответ. Её трясло от осознания: она опоздала. Все её усилия, все деньги родителей, всё это беганье по городу было бессмысленным. — Слава, — выдохнула она, и её голос надломился, — Куда ты уезжаешь? О чём они говорят? — Поговорим позже, Куколка, — он притянул её к себе, на секунду пряча лицо в её волосах. Он хотел увести её в тишину, поблагодарить за верность, сказать, что эти звонки стали для него маяком. — Сейчас не время. Дай мне ещё пять минут с ребятами. Но именно в эти пять минут реальность нанесла свой решающий удар. Из толпы вынырнула та самая студентка, чьи слова превратили нежный момент в пепелище. — Клара! Огромное тебе спасибо за пересдачу! — радостно выкрикнула девушка. — Если бы не связи твоего отца, нас бы всех попёрли! Ты просто спасла группу! Клара, ещё не отошедшая от его появления, машинально замотала головой: — Нет, я… Я тут ни при чём, правда… — Да бросьте! — девчонка звонко рассмеялась, не замечая леденящей тишины, наступившей вокруг Славы. — Я в деканате свою справку выбивала, я всё слышала! Там прямым текстом говорили про «вклад семьи Смирновых»! Без ваших денег нам бы этой пересдачи и не видать! Клара почувствовала, как рука Славы на её плече каменеет. Она увидела, как свет в его глазах гаснет, сменяясь тёмным, пугающим осознанием. Всё, что с ним случилось — от освобождения до билета в армию — было не хаосом и не справедливостью, а оплаченным пакетом услуг. А заказчиком, инициатором этого пакета была она. Та самая, чьи двести пропущенных вызовов он за секунду до этого считал доказательством её чистоты. Нежность в его груди испарилась, оставив после себя химический ожог такого масштаба, что ему стало физически нечем дышать. Все её звонки, её поиски, её слёзы — это не паника за него. Это паника заказчика, который видит, что устранение последствий идёт не по плану и становится слишком дорогим. Он смотрел на неё, но видел уже не Клару. Он видел дочь Олега Ивановича Смирнова. Видел архитектора его нового, купленного будущего. Его лицо стало абсолютно пустым. Когда он заговорил, голос был тихим, ровным и смертельно холодным. Клара смотрела на него, раздавленная собственной «победой». Она хотела спасти его талант, а в итоге уничтожила его самого. — Клара. На разговор. Сейчас. Клара вышла на ватных ногах, едва не задевая плечом дверной косяк. Слава вывел её в коридор — тесный, пыльный, освещённый одной мигающей лампочкой. Он не потащил её на балкон или в туалет. Общаться о таком там, равносильно убивать ребёнка в роддоме. — Ты заплатила университету, чтобы они назначили пересдачу, — голос Славы был ровным, но в нём гудел подспудный гул, как в высоковольтной линии. — Я пыталась договориться с ними, чтобы они её сделали, но они отказывались, — её голос сорвался на полуслове. — И ты заплатила. — Видимо, мама заплатила. Слова повисли в липком, коридорном воздухе. Слава содрогнулся всем телом, будто его пронзило током. Он отшатнулся от неё, развернулся и кулаком, в котором не было злобы, только абсолютная, бесконечная усталость, ударил в штукатурку. Глухой, беззвучный удар. Пыль посыпалась на его костяшки. Клара вжалась в стену, дрожа. — Дай угадаю. Отец твой из тюрьмы вытащил меня тоже по твоему хотению. — Я… Я не знаю, — она говорила прерывисто, задыхаясь. — Я просто искала тебя по всему городу, бегала везде, и пришла к маме, чтобы она просто назначила пересдачу… Я не знаю, что она делала! Я не знала, что ты в полиции! — Просто! Как для тебя всё просто! — Прошипел он, и в этой фразе была вся пропасть между их мирами. Напряжённая тишина стала невыносимой, и Клара, не выдержав её тяжести, сорвалась. Истерика, которую она копила с того утра в кабинете матери, вырвалась наружу. — Я хотела помочь! — Ну, что-то у тебя так себе получилось, — его ответ был плоским, как лезвие. — Я просто хотела, чтобы ты сохранил своё место! — Ага. Посредством того, что за него заплатишь. — Слава, я ужасно боялась тебя потерять! — её крик, громкий и надрывный, эхом разнёсся по пустому коридору. Он заставил себя посмотреть на неё. Не видел страдания. Видел алгоритм, сбой в программе богатой девочки. — Клара, ты буквально попросила маму заплатить университету, чтобы они устроили пересдачу и сохранили мне место. Ты буквально заставила свою семью заплатить полицейскому участку, чтобы меня освободили. Ты лишила меня какой-либо ответственности за мои же собственные деяния. Ты превратила мой крах в твою очередную покупку. Она рыдала, настаивая, что просто хотела помочь. Она говорила правду. Она действительно не видела в этом ничего плохого. В её вселенной «помочь» — значит задействовать все доступные ресурсы. Любовь измерялась количеством привлечённых сил. Её так воспитали. — Если бы я знала, что ты в полиции, я бы, — она замолчала, сама испугавшись продолжения. — В первую очередь пошла договариваться туда? — он хмыкнул, коротко и беззвучно. Звук был похож на ломающуюся кость. — Получается, что мне по твоей просьбе даже службу по контракту купили твои родители. — Они не несли злого умысла! — Клара, — его голос упал до опасного шёпота. — Убираем лишние слова: ты пыталась купить меня! Сцена держалась на криках, на ужасе, на взаимном надрыве, но в эту секунду её губы, опухшие и влажные от слёз, на мгновение замерли, приоткрывшись в беззвучном крике. Слава зациклился на них. Перед глазами всплыло другое её лицо — такое же испуганное, такие же губы, потянувшиеся к нему в их первом, нелепом поцелуе в аудитории. Воспоминание ударило с такой физической силой, что он едва не пошатнулся. Он резко, почти грубо, отогнал его. Слишком больно. Слишком поздно. — Я не думала, что тебя можно купить! Я не думаю, что все проблемы решаются деньгами! — выдохнула она, всё ещё веря, что это — главное обвинение. Он покачал головой, и в его взгляде была уже не злость, а что-то вроде горького прозрения. — Ты так не думаешь, Клара. Ты это доподлинно знаешь. Это у тебя на уровне подсознания, и поэтому ты всё это делаешь. Он имел в виду не только деньги. Он имел в виду её комплименты, её «случайную» заботу, её письма о «нужде». В его израненном восприятии, очернённом действиями её родителей, всё окрасилось в один цвет — цвет расчёта. Где гарантия, что и её чувства — не ещё одна, самая изощрённая валюта, которой она расплачивается за душевный комфорт? Клару трясло. Страх — страх потерять его навсегда — сжимал горло так, что она едва могла дышать. Осознание того, что она натворила с его жизней, было невыносимым. — Слава, прости, пожалуйста. Я клянусь тебе, я не подозревала. Я только хотела помочь… — Тебе лучше уйти. Прошло несколько секунд ужасной, всепоглощающей тишины. Она смотрела на него, ища хоть щель в этой стене отчаяния. Не нашла. — Ладно. Он смотрел ей вслед, когда она спускалась по тёмной лестнице, и на площадке между этажами, будто почувствовав его взгляд, повернула голову. Их глаза встретились через пролёт. Он, обессиленный и лишённый всякой мощи, с абсолютной уверенностью, что самый близкий человек предал его самым унизительным способом. Она, сжигаемая бесконечным чувством вины, которое уже начинало формировать фундамент её будущего опустошения. В тот миг, когда она повернулась, они стали на секунду очень близки. Глаза в глаза. Еле дыша. В этом взгляде было слишком много напряжения, слишком много неправильного, невысказанного, сломанного. Искра, которая уже не могла ничего зажечь, кроме новой волны боли. В итоге она ушла. Дверь подъезда с грохотом захлопнулась за ней. На улице, зажав ладонями рот, чтобы не завыть на весь спальный район, она разрыдалась. Рыдания душили её, сотрясая хрупкое тело, а он в тёмном коридоре, почувствовав, как по щеке скатывается одинокая, предательская слеза, грубо смахнул её тыльной стороной ладони. Его душило страшное, уничтожающее осознание: он звал настоящего кукловода «куколкой», хотя куколкой всё это время был он сам. Клара, не прекращая рыдать, добралась до дома. Её разрывало изнутри: завтра его везли на вокзал, но она знала — она не пойдёт. Не сможет. Совесть выжгла в ней все силы, а стыд придавил к земле так плотно, что даже мысль о встрече казалась физической пыткой. Дома её ждала не поддержка, а холодные нравоучения. Родители встретили её истерику с нескрываемым презрением. Для них это были лишь излишние эмоции «испорченной девчонки». Чтобы окончательно отстранить Клару от «плохой компании» и этого «неблагодарного мальчишки», отец вынес вердикт: отныне в университет она будет ездить только с личным водителем. Ни шага в сторону. Никаких прогулок. Полный контроль. Эта несправедливость прорвала плотину боли ещё хуже. — Наследница так себя не ведёт! — бросил ей вслед отец. Но на вокзал должна была идти не наследница. На перроне, в клубах холодного пара, должна была стоять его Куколка. Тогда, когда в доме воцарилась тишина, она села писать… Письмо. Письмо, потому что сообщения в ярости он читать не станет. Да и телефона скоро при нём не будет. Ей нужен был материальный след. Доказательство, что эти чувства были реальными, а не сиюминутным импульсом в мессенджере. И она писала. О том, как будет скучать по скрипу его рейсфедера по бумаге. По его смеху, который звучал редко, но захватывал всё вокруг. По тому, как он отбрасывал чёлку резким движением головы, когда злился. Она писала, как надеется, что то, что она разрушила, он когда-нибудь сможет восстановить. Что он добьётся всего, о чём мечтал, что его талант прорвётся сквозь любую грязь. Она молила бумагу передать то, что не смогли передать её деньги — её веру в него. А в конце, содрогаясь от нового приступа рыданий, вывела: Твоя Куколка. Так начался её новый, тихий ритуал отчаяния. Она писала вместо сообщений. За день могла исписать аж до десяти конвертов, и передавала Лизе, единственной, кто ещё соглашался быть связной, толстенные пачки. Сама, из-за вездесущего водителя, отправить их не могла. Каждое письмо было маленьким признанием в беспомощности и криком в пустоту. Выкриком о его необходимости, не любви. Она знала, что обида глубока, но втайне надеялась, что где-то на дне этого колодца злости ещё теплится искра того старого понимания. Что он прочтёт хоть одно. Хоть строчку. Ни одного ответа она так и не получила. Тишина была наказанием пострашнее золотой клетки, но когда кончился срок и ставни открылись, ничего лучше не стало.