Гоняясь за тобой

Поглощённая в воспоминании, она не сразу услышала, как её зовёт напарница на миссию. Дорога к Кузьмичу была похожа на спуск в канализацию с позолоченным трапом. Катя вела её через клубы дыма и рёв техно, указывая куда-то в дальний, затемнённый угол VIP-ложи. «Вон тот, в шёлковой рубашке. С ним и нужно говорить». Клара замедлила шаг, давая себе секунду на оценку. Образ засранца с лицом, на котором было написано всё его гнилое нутро, не разочаровал. Узкие, заплывшие глазки-щёлочки, привыкшие смотреть сквозь человека, оценивая его стоимость. Тяжёлая челюсть, обвисающая в вечной полуусмешке. Он излучал тупую, самодовольную мощь хищника, который давно забыл, что такое быть добычей. Словно для того, чтобы окончательно добить её остатки иллюзий, в эту самую секунду наблюдения Кузьмич лениво махнул рукой. К нему тут же прильнула девушка в блёстках, с лицом куклы и пустыми глазами. Не говоря ни слова, она расстегнула блузку. Кузьмич, не меняя выражения лица, взял со стола свёрток, и, не глядя на неё, принял порошок прямо с её обнажённой груди. Ритуал был отработанным, бытовым, от этого — вдвойне отвратительным. У Клары в горле встал ком. Рвотный рефлекс ударил резко и неожиданно. Она развернулась к барной стойке, схватила бокал с коньяком, опрокинула его в себя, почти не чувствуя вкуса. Жгучая жидкость обожгла горло, но не смыла ощущения грязи. «Ещё один», — хрипло бросила она бармену, и её голос прозвучал чуждо. Со вторым бокалом в руке, как со щитом, она направилась к ложе. Каждое движение давалось усилием воли. Шаги по липкому полу казались бесконечно медленными. — Извините, можно к вам присоединиться? — её голос прозвучал в полуметре от него. Чётко, холодно, вежливо. Далеко не шлюшьим. Голосом архитектора, делающего замечание нерадивому прорабу. Кузьмич медленно, словно разворачивая тяжёлую туше, повернул к ней голову. Его глазки скользнули по ней — от каблуков до лица, оценивая породу, стоимость платья, степень доступности. Чмокнув губами, как оценщик скупой вещицы, он пошло усмехнулся, обнажив желтоватые зубы, и жестом, полным презрительного снисхождения, показал на кожаный диван рядом с собой. — Милости просим, красавица. Садись, не стесняйся. Клара кивнула, сухо поблагодарив: «Спасибо». Садясь, она машинальным, почти незаметным жестом опустила края короткого платья, пытаясь прикрыть хотя бы лишний сантиметр кожи. Это был жест не кокетства, а попытка установки последнего барьера, который она могла возвести между собой и этой трясиной. Взгляд её на долю секунды метнулся к Кате, стоявшей у входа в ложе. Та смотрела на неё, и её глаза, подведённые чёрным, были круглы от ужаса. Одними губами, беззвучно, она выкрикнула: «Какое, нахрен, «извините»?!» Клара, не меняя выражения ледяного спокойствия, в ответ едва заметно, но очень высоко, приподняла бровь. Её взгляд говорил яснее слов: «НУ, ИЗВИНИ. Я ДО ЭТОГО НИКОГДА К УБИЙЦЕ, СУТЕНЁРУ И НАРКОБАРОНУ НЕ ПОДСАЖИВАЛАСЬ. ЗНАТЬ НЕ ЗНАЮ, КАК С НИМ БАЗАРИТЬ». Повернувшись обратно к Кузьмичу, она встретила его пристальный, заинтересованный взгляд. Он уже наливал ей в бокал что-то мутное из своей бутылки, не спросив. — Ну и откуда такая вежливая куколка свалилась на мою голову? — Кузьмич откинулся на спинку кресла, обдавая её запахом дорогого табака и дешёвой химии. — Ты же новенькая. Лиза говорила, что у нас будет пополнение, но не сказала, что ты такая… Институтка. — Я не новенькая. Старенькая, — парировала Клара, пытаясь вложить в голос намёк на опыт, который у неё начисто отсутствовал. — Нет, ты новенькая, — нагло причитал Кузьмич, и его глазки сверкнули по-волчьи. — Причём во всём. Румянец на щеках твоих бледных заметен. Тебя явно смущает всё, что здесь есть, и то, что ещё можешь увидеть. Его рука, тяжёлая и влажная, обняла её за плечо. Пальцы тут же нашли тонкую лямку платья и попытались стянуть её вниз. Клара сдержалась в ужасе. Она позволила ему касаться кожи, позволила этой грязной лапе раздевать её взглядом, а теперь и физически. Это была цена входа. — Я просто искренне восхищена этим помещением, — выдавила она, заставляя губы растянуться в подобие улыбки. — Как вы устроили, что всё удобно, в одном месте. Поел, — она кивнула на остатки порошка на столе. — Попил, — взгляд на бар. — Потрахался. Организовано шикарно. Чтобы оценить свою тупость здесь, ей и Катя не нужна: «Какая, нахрен, организованность?! Ты что несёшь?» Но Кузьмичу, похоже, лесть пришлась по вкусу. — Да, я люблю, когда всё в одном месте, — вторая рука засранца опустилась на её коленку, пальцы впились в кожу выше колена. — Девочек это тоже касается. Красивая, послушная, упругая… Вкусная. От этого «вкусная», применимого скорее к куску сырого мяса, Клару едва не вывернуло. Лямка окончательно упала, оголяя край груди. Чувствуя на себе его сальный, вожделенный взгляд, она ловко сменила позу: закинула ногу на ногу и, подавшись вперёд, запустила руку в волосы, якобы поправляя причёску. Это выглядело кокетливо, но позволило ей ссутулиться и спрятать обнажённую плоть от его прямого взора. — Вы и в себе стараетесь всё содержать? — промурлыкала она через силу. — Неужели вы один у власти? — Я и есть власть, — просипел он, и его рука резко обхватила её за талию, с силой подтащив ближе. Тепло его тела, пропитанное потом и алкоголем, обожгло её. Она еле сохраняла лицо. — Конечно, есть работники. Такие как вы же здесь не от удовольствия обнажаетесь. Есть инвесторы. Посетители, которые это любят. Ну и, конечно, другие сотрудники. Партнёры. Те, например, кто наркоту распространяет. — Раскладчики? — она пыталась говорить, хотя его пальцы уже ползли по её бедру под тканью платья. — Не всегда. Я же не плебей, — он тронул пальцем её серёжку на лопатке, будто помечая своей игрушку. Она чувствовала, как он буквально взглядом раздевает её до нитки. — Иногда это что-то простое, на что бы ты и не смотрела. Магазин одёжки, где вместе с платьем в пакете лежит марихуана. Кино с необычным попкорном. Или бар с коктейлями. Мой партнёр вообще придумал такую структуру, чтобы оставлять наркотик почти под баром. Чтобы люди брали, а подложил как будто кто-то другой. Он — только бармен, и чист. Клара содрогнулась изнутри. Мысль о Славе ударила, как ножом. Этот «чистый» бармен… Его «партнёр»… Касания Кузьмича становились требовательными. Голос из сально-мечтательного перешёл в низкий, настойчивый гул нужды. Он будто готов был взять её прямо сейчас, здесь, на этом липком диване. — А где такой бар? — игриво спросила она, оказавшись лицом к лицу с этим чудовищем. Она играла роль заинтригованной наркоманки, пока его рука нагло пробиралась под ткань её белья. — Я бы навестила… — На Кривова, — буркнул он, не отрывая от неё глаз. В глазах у Клары потемнело от ужаса. На Кривова. Его бар. Тот самый, где он работал. Тот самый, где она искала его после защиты. Она была там сто раз. Её тело захотело сорваться, вырваться, закричать. Всё стало слишком жарко, слишком плотно, слишком реально. Ещё секунда — и он начнёт её трахать прямо здесь, на глазах у всех. — Вы уверены? — её голос стал тонким, почти детским. — Как я могу забыть свою лучшую точку и лучшего соратника? Его пальцы добрались до края ткани трусиков и коснулись кожи. Клара почувствовала, как они пытаются залезть под неё, лишить последней защиты. Его губы прижались к её шее, не целуя, а вжимаясь, готовые кусать и метить. Она попыталась отстраниться, но он держал её железной хваткой, будто ещё секунда — и он отнесёт её в одну из тех тёмных комнат с кроватями, что она мельком видела в конце зала. Она тряслась. Дрожь уже не скрыть. Ей было физически плохо, а чувство чудовищного обмана — того, что её Слава, её гений, мог быть частью этого — почти доводило до рвоты и слёз. Внезапно со стороны появилась та же девушка в блёстках. Она беззвучно сунула свои оголённые груди между Кларой и Кузьмичом. — Босс, главарю бара заказали порцию. Уже насыпала, ждёт отправки, — её голос был пустым, как взгляд. Кузьмич на секунду замер, раздражённо хмыкнул и ослабил хватку. Его интерес переключился на дело. — Грех от подгона отказываться, — буркнул он, разворачиваясь к девушке и принимая у неё вкусность. В эту секунду Клара почувствовала, как её за локоть хватает Катя. Не думая, она спрыгнула с дивана, будто её оттуда вытолкнули. Его руки, его прикосновения, его запах — казалось, всё это прилипло к ней, испачкало насквозь. Она машинально потянула платье вниз, пытаясь прикрыться, но не потерять при этом последние остатки лица, будто всё так и было задумано. Она пошла к выходу быстро, чётко, хотя всё внутри жаждало бежать, сломя голову. Только на узкой, вонючей лестнице ей удалось перевести дух и еле-еле поймать старый, привычный ритм шага. Она вышла во двор, за ней — Катя. Они сделали несколько шагов по тёмному асфальту, и вдруг оглушительно, раздирая уши, взвыла сирена. Пожарная сигнализация. Где-то внутри, в глубине клуба, вспыхнуло красное зарево, послышались крики. Девушки у выхода засуетились, ускорили шаг, ринулись к воротам. В баре начался пожар. На выходе со двора, в свете мигалок, уже стояли полицейские машины. Но Кузьмич вышел раньше всех. Он шёл не спеша, с видом хозяина, и его взгляд цепко поймал фигуру Клары в свете фар. Он намеренно шёл прямо на неё, не обращая внимания на мигалки и суету. Его взгляд был не просто насмешливым — это был взгляд охотника, преследующего раненую добычу. В тупых, заплывших глазах горела не злоба, а дикое, неприкрытое желание. Жажда возыметь её, поставить на место, оставить на ней свою метку — здесь и сейчас, в грязи этого двора, чтобы она навсегда запомнила, кто здесь хозяин. Клара видела эту жажду с такой ясностью, что её тело среагировало раньше сознания. Она инстинктивно отступила на шаг назад, прямо в сторону полицейских, ища у них защиты от этого чудовища, которое она сама же и вызвала. В её голове промелькнул чудовищный, почти неизбежный сценарий: он настигает её, тяжёлым телом прижимает к шершавой стене, его лапы рвут остатки платья, и он берёт её нагло, похабно, быстро — прямо на глазах у всех, пока полиция будет лишь сгребать его в автозак через десять, двадцать секунд. И он точно успеет. Он знает это. Он уже торжествует. Когда сильные руки полицейских всё-таки вцепились в его плечи и заламывали руки за спину, в её ногах не осталось ни капли силы. Её просто не держали. Она облокотилась о холодную, влажную стену, чувствуя, как подкашиваются колени, а в глазах плывут тёмные круги. Единственная мысль была проста и физиологична: «Я свалюсь. Прямо сейчас. Здесь». Она цеплялась за шероховатость бетона, пытаясь вдохнуть, но воздух, пропитанный дымом и его хохотом, обжигал лёгкие. Его смех — громкий, похабный, срывающийся на хрип — бил её по не слышавшим ушам. — Обманула! Меня, Кузьмича, обманула какая-то сопливая институтка! Смотрите на неё! Смазливая кукла! Каждое слово было плевком, но хуже слов было ощущение его взгляда, всё ещё ползущего по её телу, даже когда его уже тащили прочь. Он не просто смеялся над провалом. Он присваивал её себе взглядом, обещая, что это не конец. Перед глазами всё плыло. Образ «золотой принцессы» окончательно рассыпался, оставив после себя лишь дрожащую девчонку в вызывающем платье. — Ты как?! — опустилась на колени перед ней испуганная Катя. — Смирнова? — произнёс капитан Медведев, смотря на неё с таким выражением, будто увидел привидение в борделе. — Здравствуйте, капитан, — автоматически выдавила Клара. Он осмотрел её с ног до головы. Короткое, мятое платье, сползшая лямка, размазанная тушь, бледное, перекошенное от ужаса лицо. Образ шлюхи, натянутый на золотую принцессу, как чулок. Он медленно, с отвращением, покачал головой. — Блядь… Молодые богатые не просто тупые, а прямо ёбнутые. — Мне же нельзя было туда идти одной! — восклицала Катя. — И поэтому ты решила, что отличная идея провести туда дочь депутата?! Капитан находил в этом столько бреда, чтобы его челюсти свело. Он наказал девочкам садиться в полицейскую машину к участку. Когда Клара опустилась на жёсткое сиденье патрульной машины, её накрыло окончательное, ватное бессилие. Казалось, её, как тряпичную куклу, выпотрошили: сначала морально — этим липким страхом в ложе Кузьмича, а затем и физически — его сальными взглядами, которые до сих пор ощущались на коже как ожоги. Машина тронулась, и в свете проплывающих мимо фонарей до Клары вдруг дошло: их везут в тот самый участок. Туда, где за решёткой гниёт Слава. Сердце пропустило удар и заколотилось в горле. Шок сменился паникой. Она начала лихорадочно, до боли в пальцах, застёгивать все пуговицы пальто, пытаясь скрыть позорное блестящее платье. — Остановите машину, — её голос прозвучал резко, не своим тоном. — Что? — недовольно буркнул Медведев, не оборачиваясь. — Остановите, пожалуйста. Я… Я дойду сама. Пешком. До дома. — Смирнова, угомонись! — рявкнул капитан, бросая на неё взгляд через зеркало заднего вида. — Сиди спокойно. — Клара! — шикнула Катя с заднего сиденья, пытаясь её унять. Но Клара уже не слышала. Она видела только его лицо — лицо Славы, холодное, с тем самым ледяным презрением, каким он смотрел на неё на вечеринке. Только теперь к презрению добавилась бы ещё и брезгливость. Мысль была невыносима. — Я не могу показаться ему такой! — вырвалось у неё, голос срывался на высокую, почти истерическую ноту. Она уже не думала о секретности. Она думала только о нём. — Он не должен знать, что я там была! Не должен видеть меня… Этим! Мысли метались в голове, как испуганные звери. Если он подумает, что она пришла в «Гараж» по своей воле, ради развлечения — это конец. Это подтвердит всё то, что он надумал о ней тогда при отчислении. Она станет для него окончательно гнилой «золотой девочкой». Но если он узнает, что она полезла в это дерьмо ради него… Это было ещё хуже. Его гордость, и без того избитая её отцом, этого не вынесет. Он возненавидит её за эту жертвенность, за то, что она снова «спасает» его ценой своего тела и репутации. — Ему нельзя знать, что я там была, — прошептала она уже почти бессвязно, вжавшись в сиденье и закрывая лицо руками, как будто это могло её скрыть. — Ни в коем случае. Никогда. Но машина не останавливалась. Она везла её прямиком к тому самому порогу, переступив который, она рискует потерять последнее, что у неё осталось от него. Даже его ненависть. Ведь ненависть — это всё ещё чувство, связь. Брезгливое равнодушие к опустившейся дуре — это уже ничто. Она ехала навстречу этому «ничто» в потрёпанном платье, с губами, которые ещё помнили прикосновение грязных пальцев, и с душой, вывернутой наизнанку. Прибыв к участку, Клару пришлось буквально выкорчёвывать из машины — она вцепилась в сиденье, точно оно было последним островком безопасности в мире. Выйдя на холодный ночной воздух, она замерла в тени, наблюдая, как внутрь конвоируют Кузьмича и его пьяную свору. Сцена была сюрреалистичной: камеры наполнялись убийцами, сутенёрами и наркоторговцами. Грязь, мат, запах перегара. И где-то среди всей этой гнили сидел её архитектор — её Слава. Мысль о том, что это, возможно, и есть его настоящая среда обитания, полоснула по сердцу острее, чем страх перед полицией. Катя, получив от Медведева короткий кивок, подошла и дёрнула Клару за локоть. — Пойдём. Хотя бы к столу дежурного подойди. Оформиться надо. Клара позволила себя вести, двигаясь как автомат. Внутри участка царил хаос: крики, звонки, грохот дверей. Она старалась быть совершенно бесшумной, меньше, чем пылинка, пытаясь раствориться за спинами суетящихся полицейских. У стола дежурного Медведев ждал её, скрестив руки. — Ну, что, принцесса, реально не подойдёшь к своему ненаглядному? Хоть глазком? — в его голосе звучала тяжёлая, грубая ирония. — Предпочитаю менее унизительную смерть, — выдавила она, глядя в пол. — То есть это — унижение, — он кивнул в сторону камер, — А это — нет? Его палец ткнул в её сторону: растрёпанная, в коротком мятом платье, с лицом, на котором страх и тушь смешались в грязную маску. Клара сглотнула ком в горле. — Чего вы хотите? — Мне надо тебя как-то в дело вписать, — отчеканил он. — Да, ты, типа, свидетель, но нужны формальные причины, почему ты вообще можешь предоставить ему алиби. Почему тебе можно верить насчёт того, где он был и с кем. Надо назвать уровень связи. Сват, брат, кум, сожитель. Что вы ему? — Он смотрел на неё безжалостно, требуя простого, чёткого ответа в мире, где между ними не было ничего простого. Клара еле дышала. Что сказать? Она не его девушка, не невеста, не подруга. Друзьями их точно не назовёшь. Разве назовёшь так то, что разорвано предательством, деньгами и тюремной решёткой?! Как назвать связь, которая заставляет тебя лезть в самое пекло ради человека, который многократно доказывал, что ты — причина его падения? Как назвать момент, когда ты готов на всё ради того, кто стал для тебя необходимостью, без которой мир превращается в бессмысленную, пустую декорацию? — Не знаю, — прошептала она, и это была самая честная фраза за весь вечер. — «Кукла» может, — раздался хриплый, знакомый голос из-за решётки коридора. Кузьмич, уже в камере, прислонился к прутьям, мерзко хохотнув. Кларе стало физически не по себе, будто её окатили ледяной водой. Он назвал её так во второй раз. Это «кукла» прозвучало не как случайное оскорбление. Оно звучало слишком знакомо, слишком похоже на то самое, сокровенное прозвище, которое когда-то было только между ними — «Куколка». Как он мог знать? Откуда? Её тело сжалось в один сплошной мучительный спазм. Она больше не могла здесь находиться. — Я пойду, пожалуй, — выдохнула она, уже отстраняясь от стола, вставая на низкий старт. Её трясло так, что зубы стучали. — Клара! — воскликнула Катя, пытаясь её удержать. Из-за решётки, из глубины коридора, донёсся другой голос. Негромкий. Прерывистый. Он пробился сквозь весь шум, как лезвие. — Клара?! Это было его голос. Славин. В нём было не просто удивление. В нём была тьма. Холод, недоумение и что-то ещё, что заставило её кровь остановиться. Она замерла. Ещё секунда — и он её увидит. Увидит здесь, в этом аду, рядом с Кузьмичом, в образе ночной бабочки. Её мозг разрывался: обернуться и встретиться с его взглядом, который, возможно, станет последним, окончательным приговором; или бежать, оставив его с этим вопросом, с этим ужасающим звуком её имени, прозвучавшим в этих стенах. Инстинкт самосохранения, стыд и паника оказались сильнее. Она не обернулась. Лишь кинула в сторону Медведева бессвязное: «Я всё расскажу потом. Простите». Она вылетела из участка, будто её вытолкнула взрывная волна. На ходу она судорожно тёрла губы тыльной стороной ладони, пытаясь стереть следы чужого прикосновения, чужих взглядов. Размазывала косметику, которая на лице застыла плотной, липкой, чужой маской. Бредя по спящим улицам к холодному, пустому дому, её настигло окончательное, беспощадное осознание. Она и вправду была его куклой. Она, эта дура, эта кукла, снова и снова соглашалась в неё играть, невзирая на постоянно меняющиеся правила, которые почти никогда не уходили в лучшую сторону. Подставляясь под каждый его удар, она разрешала ему убивать в ней всё по крупицам — веру, достоинство, саму себя. Ведь даже такая смерть казалась ей более честной, чем жизнь в мире, где его не было.