Гоняясь за тобой

Год без Славы был для Клары не временем — состоянием. Состоянием белой, звенящей пустоты, которую она пыталась заполнить двумя способами: безупречной учёбой и зелёными чернилами. Её проекты стали вызывать у преподавателей одобрительное, но озадаченное кивание. «Технически безукоризненно, Смирнова, но слишком статично. Где тот самый полёт?» Они не знали, что её «полёт» был всегда диалогом. На каждую её линию он отвечал своей, каждой её смелой идее бросал вызов ещё более дерзким. Без его язвительного: «Ну, и зачем здесь эта колонна, Куколка, чтобы препод по сопромату коньки отбросил?» — её чертежи превращались в мёртвые, идеальные схемы. Она строила каркасы, в которых больше не было души. Душа утекала в письма. Длинные, испещрённые её ровным почерком послания, которые она не решалась назвать любовными. Она писала о нужде. Это слово казалось ей честнее. Она нуждалась в его смехе, как в воздухе. В его уверенности — как в фундаменте. В его присутствии — как в доказательстве, что мир не сошёл с ума. Она вкладывала в конверты куски своей распахнутой настежь тоски, благословляла его на расстоянии, желала ему всего света, которого, как она верила, он был достоин, и передавала эти тяжёлые, пахнущие её духами и надеждой пачки Лизе, как передают тайные донесения. Ни одного ответа она так и не получила. Тишина из его части света была абсолютной, чёрной, как космос. Она ждала сначала каждый день, потом — по средам (в среду они когда-то сдавали проект), затем перестала ждать вовсе, но писать не бросила. Это был её ритуал самоистязания — еженедельно вскрывать вены собственной души и смотреть, как чувства, не находя выхода, медленно сохнут на бумаге. Каждый раз, садясь писать, она крайне остро, почти физически, помнила тот поцелуй. Не сам поцелуй, а его реакцию. Шок в его глазах, ледяное «Куколка» вместо её имени, стену, выросшую за секунду. Она стеснялась не факта, а его последствий, но в глубине души знала пугающую правду: она бы попыталась сделать это в любом случае. Не тогда, так позже, потому что тяга к нему была не эмоцией, а инстинктом. Будто не повинуйся ей — умрёшь, и она повиновалась… В итоге всё равно умерев. Чтобы хоть как-то вырваться из этого замкнутого круга тоски и стыда, она создала себе формальную роль — стала куратором для первокурсников. Это давало иллюзию контроля. Теперь у неё были списки, обязанности, подопечные, которым она должна была показывать пример. Можно было не быть Кларой Смирновой, разорённой одним человеком, а быть «Кларой Олеговной» — собранной, строгой, компетентной. Линейка первого сентября была солнечной и безжалостной. Клара стояла в новом, чуть жёстком пиджаке, словно в доспехах, и механически сверяла список. Тогда она увидела его. Сердце совершило в груди дикий, болезненный кульбит, прежде чем её сознание успело осмыслить картину. Он, но не тот. Выправка, отточенная не архитектурной стойкой, а строевой. Взгляд, который скользнул по толпе и задержался на ней. На секунду в его тёмных глазах что-то дрогнуло… Шок? Увы, разобраться не успелось. Оно тут же погасло, сменившись ровным, ничего не выражающим стеклом. — Слава, — имя сорвалось с её губ само, тихим, перепуганным выдохом. Он подошёл. Не как человек, идущий к другу. Как чиновник к стойке информации. Взгляд упал на её планшет. — Я Вячеслав Тимофеев, — сказал он ровным, лишённым всяких оттенков голосом, тыча пальцем в список. Этот жест был публичной казнью. Он не уточнял данные. Он стирал их. Стирал годы совместных проектов, ночных бдений, смеха, который когда-то понимали только они двое. Делал вид, что перед ним просто очередной студент, а она — просто функционер. Позже, набравшись духа, она нагнала его. «Что происходит?» Он обернулся. В его глазах не было ни злости, ни боли. Была пустота, наведённая искусственно, как порядок в заброшенном доме. — Думаю, нам лучше будет притворяться, как будто мы не знакомы. Как будто ничего не было. Её мир раскололся по шву, который она целый год заклеивала письмами. — Серьёзно? — Почему нет? — он пожал плечами, и в этом жесте было столько ледяного безразличия, что её передёрнуло. — Как вас? В её голове пульсирует одна и та же мысль, которая разбивает её в щепки и делает окровавленным мясом: он прочитал все те письма. Все те сотни страниц её обнажённой, дрожащей искренности, и теперь он брезгует. Ему отвратительны её чувства, её нужда, само её существование. Она в его глазах — жалкая, навязчивая богатая девчонка, которая завалила его своей «дурацкой любовью», совсем ему ненужной. Её искренность была для него мусором. Её письма — спамом, который он, вероятно, даже не дочитывал, морщась от отвращения. Каждое её слово о тоске теперь казалось ей глупым и липким. Она сама себе стала противна. — Клара Олеговна, — прошептала она, и это отчество стало эпитафией прежней Кларе, которую он только что похоронил. — Клара Олеговна, — повторил он, кивнув, и развернулся, чтобы уйти. Она осталась стоять среди шумящей, молодой, полной надежд толпы, абсолютно мёртвая внутри. Год её писем, год её надежд, год её тихой агонии. Всё это разбилось о ледяную стену его презрения, которое она приняла за стыд. Он не просто ушёл. Он закопал их общее прошлое, объявив его бракованным материалом, негодным для постройки даже памяти. Он унизил её этим предложением притворяться незнакомцами сильнее, чем если бы ударил, потому что удар — это эмоция, а «незнакомство» — это полное, абсолютное отсутствие ценности. С его ледяным «Клара Олеговна» были установлены правила игры, и Кларе оставалось только смириться. Они виделись часто в первые месяцы — пересечения в коридорах, аудиториях. Каждая встреча была короткой, сухой стычкой: «Привет» — «Здравствуйте». Она научилась смотреть сквозь него, как сквозь стекло, но каждое такое «сквозь» оставляло в горле комок. Когда он не посещал пары, она приказывала старосте писать ему, лишь бы не делать этого самой. Не хотелось пытать его своим существованием. Пусть думает, что ей всё равно, раз он так решил. Прогулов копилось много, и к Новому году она мысленно уже вычеркнула его из списка присутствующих на обязательном для первокурсников балу в Третьяковской галерее. Она должна была их сопровождать — следить, чтобы не распустились, не напились, не опозорили альма-матер. Ещё одна формальная обязанность в её календаре. И он пришёл. Она увидела его сначала краем глаза, когда выстраивала своих взволнованных «детей» у входа в парадный зал и обернулась. Слава был в костюме. Не идеально сидящем, но чистом, тёмном. Выглаженный, собранный, с резкой линией плеч. На ней — зелёное, пышное, воздушное платье в пол, в тон её глаз. Белокурые волосы, уложенные в большие, живые кудри, макияж, подчёркивающий бледность кожи, каблуки, заставлявшие держать спину безупречно прямо. Они оба были облачены в доспехи светского ритуала. Он зашёл в зал, и их взгляды встретились через толпу. Они застыли. Между ними метры, наполненные гулким говором и музыкой, но в этот миг существовала только эта визуальная ось, протянутая через время. Они рассматривали друг друга, эту новую, чуждую версию знакомого человека, пытаясь понять, где в этих нарядных оболочках спрятаны осколки тех двоих, что когда-то дурачились на подобном балу. Тогда, два года назад, в другом, менее пафосном зале, они были первокурсниками, полными детского восторга. Она была в своём типичном, супер-дорогом платье и Лиза — в таком же, подаренном с Клариной руки. Они со Славой тогда, вопреки всем правилам, отплясывали вальс со смехом, превратив формальность в личное, сокровенное веселье. Здесь и сейчас веселья не предполагалось. Толпа сдвинулась, и момент оборвался. Слава сухо поздоровался с группой. Клара, поймав его взгляд, сказала первое, что пришло в голову, и её голос, к ужасу, дрогнул: — Не ожидала вас увидеть. На ней другое платье. На нём другой пиджак. Они были другими, и эта разница давила, как неподъёмный груз. Когда заиграла музыка, а изящно расставленные вокруг зала студенты и не подумали двигаться, декана бросил на Клару выразительный взгляд. Надо было раскачать публику. — Итак, вперёд, плясать! Кто-нибудь! — её призыв повис в воздухе. Тишина. Отчаявшись, она метнула взгляд на него. — Вячеслав, я же знаю, что ты умеешь вальсировать! — Умею, — отозвался он ровно, без интонации. — И? Позови какую-нибудь даму! Он не стал искать глазами среди однокурсниц. Коротко, почти резко, он сделал шаг вперёд и протянул руку ей. Клара содрогнулась всем телом, будто её коснулись раскалённым железом. — Я… Я имела в виду однокурсниц… Его рука не дрогнула, не отступила. Она висела в воздухе между ними — вызов, приговор, предложение, от которого нельзя отказаться. Как пародия. Танец на пепелище. Видя, как декан начинает хмурить брови, Клара, побеждённая правилами приличий, медленно подняла руку и положила её на его ладонь. Её пальцы коснулись его кожи, и по спине пробежала бешеная дрожь. Он повёл её в центр зала. Его рука легла ей на талию — чётко, правильно, без намёка на нежность. Она сразу заметила: он старается не смотреть на неё. Его взгляд был направлен куда-то в область её виска, пустой и сосредоточенный. Из-за этого, на первом же повороте, он наступил ей на подол пышного платья. — Посмотри на меня, пожалуйста, — вырвалось у неё шёпотом, сквозь зубы. Она не могла вынести этого избегания. — Я понимаю, что ты думаешь, я могу купить сто таких платьев, но это я очень люблю. Зелёное. Воздушное. С ромашками по подолу. Почти кукольное. Слава медленно, будто преодолевая сопротивление, опустил взгляд. Не на платье. В её глаза. Что-то в нём сломалось или, наоборот, включилось. Его тёмные, нечитаемые глаза встретились с её зелёными, полными немого ужаса и вопроса. В этот момент сердцебиение заглушило музыку. Она не слышала вальса. Слышала только бешеный стук крови в висках и чувствовала жар от его руки на талии, прожигающий ткань и кожу. Танец, после этого, пошёл легко. Слишком легко. Как будто их тела, забыв про разум и обиды, помнили этот алгоритм. Они скользили по паркету, единым целым, и в этом единстве была мучительная, прекрасная пытка. Они были так близки, что она чувствовала тепло его тела, вдыхала знакомый, но теперь чужой запах — мыла, ткани и чего-то холодного. Они завершили, остановились, но его пальцы, обхватывающие её руку, и её рука на его плече не размыкались. Прошла секунда. Две. Вечность. Они стояли, глядя друг на друга, в пустом круге, который расступился вокруг них, заворожённый этой странной, напряжённой картиной: идеальная пара в идеальном танце, с глазами полными такой несовершённой, живой боли. Их разъединил только подошедший парами поток других студентов, робко решивших последовать их примеру. Пальцы разжались, связь оборвалась. Он отступил на шаг, кивнул что-то невнятное, и растворился в толпе. Она осталась стоять, чувствуя, как жар на талии медленно превращается в ледяной ожог, а в ушах, вместо отзвучавшей музыки, звенит оглушительная тишина их так и не произнесённых слов. Этот танец ничего не изменил. Он лишь обострил до нестерпимости всю ту боль, которую они оба так старательно хоронили под слоем формальностей. Убедившись, что студенты погружены в танцы и деканат больше не наблюдает, Клара бесшумно улизнула из бального зала в тишину музейных коридоров Третьяковки. Её каблуки отчётливо стучали по паркету в пустых анфиладах, и этот звук лишь подчёркивал её одиночество. Она бродила бесцельно, следуя карте больше для видимости, пока, наконец, не призналась себе, что окончательно заблудилась. Выходя из очередного зала с лёгким стоном досады, она буквально врезалась в него. — Что ты, — вырвалось у неё, и она отпрянула, будто обожглась. — Я так понимаю, тоже в поисках советского искусства? — Слава стоял прямо перед ней, засунув руки в карманы брюк. В полумраке галереи его лицо казалось высеченным из того же мрамора, что и экспонаты. — Хочу увидеть во всей красе работы тех, кто придумал окно в душевой, — попыталась отшутиться она, поправляя выбившуюся прядь. — Архитектурный интерес. — Я почти уверен, что осталось немного, — Слава кивнул на темнеющий проём впереди. — Я так думала зала три назад, потому просто устала, — Клара аккуратно поправила юбку, намекая на мучительные туфли. — Пожалуй, вернусь к танцам. Пока не заблудилась окончательно. — Уверена? Я бы мог довести. — Да, точно. Удачного лицезрения. Она развернулась, спеша уйти от этой неловкости, от его близости, от которой в закрытом пространстве музея становилось нечем дышать. — Как скажешь, куколка. Это прозвище ударило в затылок, как пуля. Череп будто пробило током. Клара замерла на месте, сомневаясь, что это произошло наяву. Сердце сделало судорожный толчок и упало. Она медленно обернулась, глядя на него широко открытыми глазами. — Что ты сказал? Слава смотрел на неё в упор, его взгляд на секунду стал прежним — тем самым, от которого у неё когда-то кружилась голова. — Как скажете, Клара. «Клара». Уже без отчества. Без этой ледяной официальной брони. Как будто что-то в их мёртвом мире сдвинулось с точки замерзания. Клара смотрела на него, и внутри велась отчаянная борьба: нужно ли ей идти за этим призраком прошлого? Снова пытаться всё исправить? Снова тонуть в этой напрасной, выжигающей надежде? Слава молчал, давая ей право выбора. — Если твоё предложение в силе, — её голос окреп, — То я бы нисколько не отказалась от просмотра произведений искусства. — Хорошо. Он сделал шаг навстречу, она — к нему. Он подставил локоть. Она вцепилась в него, чувствуя под пальцами твёрдость его мышц через ткань пиджака, и он повёл её вперёд. Минуя залы, они невольно, как по старой памяти, начали диалог. О линиях, о композиции, о нелепости некоторых скульптурных групп. Голоса их звучали тихо, но нота была та самая — пёстрая, живая, почти родная. Клара сама не заметила, как тон стал таким, будто они вернулись на круги своя, будто не было года молчания и ледяных «здравствуйте». Это было так легко и так мучительно опасно. Они добрались до нужных залов, рассматривали графику, спорили о конструктивизме. — Там дальше зал со статуями. Идём? — предложил Слава, указывая на анфиладу. Клару прошиб холодный пот. Слово «статуи» отозвалось в памяти тем самым поцелуем, после которого всё рухнуло. Никогда это не кончалось хорошо. Никогда. — Думаю, что я вернусь в зал. К студентам. — Уверены? Не хотите увидеть натуральные эмоции в мраморе? — Слава прищурился, и в его голосе проскользнула едва уловимая издёвка. «Мне хватает таких натуральных эмоций, застрявших в камне, от тебя», — подумала она, но вслух лишь пискнула. — Да. Спасибо, Слава. Она резко отстранилась и поспешила прочь, почти сбегая. Визит в зал казался укором, попыткой спастись от того, что снова начинало затягивать её в омут. С другой стороны, эти несколько минут разговора с ним пронзили её острой, болезненной ясностью: без этого ей премерзко. Ей нужны эти диалоги. Они ей важны. Важнее гордости, важнее страха снова получить рану. Через пару недель учебный процесс столкнул их лбами в тесном павильоне. Группе дали задание — снять короткий метр, и Слава, как один из лучших рисовальщиков раскадровок, оказался в эпицентре процесса. Клара, как куратор, обязана была присутствовать, контролируя технику и время. Они стояли в углу, пока студенты настраивали свет. Тишина между ними была такой плотной, что её, казалось, можно было резать ножом. Клара не выдержала первой. — Может, нам надо перестать? — тихо спросила она, не глядя на него. — Что перестать? — Слава даже не повернул головы, изучая сценарий. — Зачем мы притворяемся, как будто ничего не было?! Слава, что-то было. Между нами… Всё это было. Она смотрела на его профиль и молила об одном: верни мне дружбу. Верни ту лёгкость, которую я разрушила своей навязчивой искренностью и письмами. Она была уверена, что их близость сгорела именно из-за её чувств, и теперь отчаянно пыталась склеить осколки хотя бы прежнего товарищества. Слава медленно опустил сценарий. — Ну, давай не притворяться, — бросил он. В его голосе Клара услышала вызов, но истолковала его по-своему: он согласен на перемирие, но на своих условиях. В этот самый момент их страшного, кривого диалога ворвалась реальность. Староста объявил: — Так, народ, для финальной сцены нужен крупный план поцелуя! Киношного, понимаете? Без касания губ! Большие пальцы кладутся на губы партнёра, вот так, и всё! Иллюзия! В аудитории повисло смущённое хихиканье. Добровольцев не находилось, и тогда вперёд шагнул он. Слава, не глядя ни на кого, прошёл сквозь комнату, взял Клару за запястье — твёрдо, без возможности отказа — и вывел её в центр, под ослепительный свет софитов. — Мы сделаем, — сказал он, и его голос был стальным, не допускающим возражений. Для неё это был жест отчаяния, саботажа, желания поставить жирную точку самым унизительным способом. Староста, обрадованный, начал объяснять: «Вячеслав, Клара Олеговна, смотрите сюда и слушайте внимательно. Это киношный поцелуй. Никакой пошлости. Слава, кладёшь большие пальцы ей на губы, закрываешь обзор камере. По факту — касаешься только своих пальцев. Поняли? Главное — ракурс!» Слава кивнул и встал вплотную к Кларе. Она чувствовала, как её сердце колотится где-то в горле. Его руки медленно поднялись и легли на её щёки. Ладони были тёплыми, сухими, и он держал её лицо так бережно, так аккуратно, что у Клары помутился разум. Мир сузился до пространства между их лицами. До его тёмных, непроницаемых глаз. Она ждала давления пальцев на губы. Ждала этой искусственной преграды. — Мотор! Камера зажужжала. Слава прикоснулся большими пальцами к её губам. Его прикосновение было аккуратным. Слишком аккуратным. Его руки мягко, почти нежно, легли ей на щёки, ладони прикрыли её скулы, пальцы впутались в её волосы у висков. В его глазах, так близко, она увидела не насмешку, а что-то невыносимо сложное — бурю, которую она не могла расшифровать. И он поцеловал её. Не «киношным» поцелуем с пальцами между губами. Он убрал их и поцеловал по-настоящему. Долго. Чувственно. Страстно. Его губы были тёплыми, живыми, а его руки на её щеках — не сжимали, а держали, с такой бережной, парализующей нежностью, что у неё закружилась голова, а разум заполнился белым шумом. Это был поцелуй-взрыв, поцелуй-провал во времени. В нём была вся та ярость, вся та невысказанная боль, которую она приписывала ему, но в таком виде… В таком виде она её не ожидала. Когда он отступил, в аудитории стояла гробовая тишина. Камера жужжала впустую. Клара смотрела на него, губы влажные, дыхание сбито, но в её зелёных глазах, где он, возможно, жадно искал ответы, не было просветления. Не было понимания. Там был сюрреалистический ужас и полное опустошение. Она не увидела признания. Она увидела издевательство. Жестокую, изощрённую насмешку. Он публично, на камеру, воспроизвёл их прошлое. Но не то, первое, неуклюжее прикосновение, а её собственную, отчаянную попытку «не притворяться» минуту назад! Он взял её слабость, её попытку достучаться, и превратил её в похабный спектакль. Этот «настоящий» поцелуй был для неё не прорывом сквозь ложь, а её кульминацией. Громогласным оскорблением, завёрнутым в фальшивую страсть. Он снова напомнил ей, с чего началось его падение, — с её поступка, и теперь, будто говоря: «Хочешь то, что было? На, получи! Вот что из этого выходит». Стыд и ярость поднялись в горле кислым комом. Сердце, которое секунду назад бешено стучало от нелепой надежды, теперь просто разорвалось от унижения. Она не помнила, как вырвалась. Как оттолкнула его. Как проигнорировала ошарашенные лица и выбежала из аудитории, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали стёкла. Она бежала по коридорам, стирая с губ тыльной стороной ладони следы его поцелуя, его нежности, которая теперь казалась самой страшной ложью. Он снова всё сломал. Слава не просто отверг её. Он опозорил её самые сокровенные попытки достучаться, превратив их в публичный фарс. Второе полугодие Слава почти не появлялся на парах. Клара не списывала это на себя — староста бурчал что-то про «подработки, не продохнуть». Но чем больше их было, тем сильнее её начинал глодать иной, тёмный страх - его отчислят. Чувство вины за армию по-прежнему горело ясным пламенем, так что она решила спасти его, во что бы ей это ни стало. Пользуясь привилегиями куратора, она начала посещать лекции первокурсников. Садилась на заднюю парту и фанатично записывала каждое слово профессоров, замечая, как обновилась программа с их года. Личного водителя больше не было — отец посчитал, что дочь «исправилась», а такси Клара вызывать боялась: папа увидит транзакции и поймёт, что она снова вьётся вокруг «этого сорванца». Она ходила пешком. Из одной части города в другую. Километр за километром, прочёсывая стройки, офисные центры и сомнительные магазинчики, о которых узнавала через вторые руки. В конце концов, след привёл её в бар на улице Кривова. Клара вломилась туда, едва переводя дыхание, взмокшая и злая от бесконечной погони. — Тебя найти труднее, чем преступников из базы мирового поиска! — выпалила она, опираясь на стойку. Слава, протиравший бокалы, замер лишь на секунду. Его взгляд стал непроницаемым. Он молча отступил к другому концу стойки, к клиенту. — Зато физкультурой занялась, — бросил он через плечо, даже не глядя на неё. — Мне, пожалуйста, коньяк, — сказал мужчина. Слава автоматически, с профессиональной вежливостью, произнёс ту самую, идиотскую фирменную фразу заведения: «Коньяк — дурак». — А что посоветуете? — засомневался гость. — Кофе! — властно и устало врезалась в диалог Клара. — Знаете, самое то для четырёх часов дня понедельника! — Клара, — голос Славы прозвучал предостерегающе. — Чай? — не унималась она, намеренно доводя абсурд до предела, её голос звенел истеричными обертонами. Слава с грохотом поставил бокал, вышел из-за стойки и, схватив её за руку, потащил в подсобку. — Мужчина, выбирайте, я сейчас вернусь, — бросил он через плечо. Как только дверь подсобки захлопнулась, он развернулся к ней. — Ты совсем обалдела?! — А что?! По-твоему, плохой выбор для будней? — Клара стояла, тяжело дыша, чувствуя, как подкашиваются ноги. — Для будней — отличный! — буркнул он. — Только сегодня — пятница! — Ой, прости, запуталась, — она притворно-дурковато хлопнула себя по лбу. — Я просто начала искать тебя в понедельник, и вот, со счёта сбилась, пока по всем работам бегала. Сколько времени прошло… Она уставилась на телефон с преувеличенным ужасом. — Ой… Полтора месяца! — Мы вроде не начинали догонялок, чтобы ты это делала! — Я бы сказала прятки! Причём ты прячешься так, что Да Винчи с двумя картинами на одном холсте должен позавидовать! Она сунула ему в руки тяжёлый пакет. — Здесь обновлённые лекции, мои старые ответы на тесты и мои проекты. — И что? Тебе макулатуру некуда сдавать? — Это тебе. Раз уж тебе нужно работать и ты не можешь посещать пары, то я сделала это вместо тебя. — Прикольная новая валюта в вашей семье. Были деньги, стали лекции? — он с лёгкостью вернул пакет обратно. — Спасибо, но я как-то обойдусь. Один раз подачки хватило, благодарю. Останусь неподкупной душой. Он попытался выйти, но задолбанная, доведённая до предела Клара преградила ему путь. — Да, неподкупной! Ты будешь душой, нормально принимающей чужую заботу и помощь! Это то, что мне больше не нужно, Слава! Ты это забираешь! Никто тебя не покупает! — Если тебе это не нужно, с чего ты решила, что это нужно мне?! Клара почувствовала, как к горлу подкатывает ком обиды, но вместо слёз из неё вырвалась чистая агрессия. — Если тебя это успокоит, я обязательно постараюсь в следующей жизни родиться бедной! Прямо максимально бедной, чтобы листочки из этих тетрадей мне вместо одеяла были! — Можешь начать прямо сейчас, — он протянул пакет, настаивая. Тогда Клара, вконец измотанная, издала короткий, сдавленный визг отчаяния. Он неожиданно дёрнулся, и пакет остался в его руках. — Делай с этим что хочешь! Выкинь, однокурсникам раздай, хоть на лоток кота пусти! Главное — возьми, а то я ими себе руки исцарапаю до крови, пока рвать буду! Она вырвалась, юркнула под опущенной секцией стойки и, появившись перед тем самым мужчиной, закончила мысль с истеричным, надтреснутым юмором: — Но я всё-таки считаю, что кофе будет хорошо. Просто добавьте коньяка. Это был чистый, истеричный юмор. Слава, стоя в дверях подсобки с пакетом в руках, невольно усмехнулся, но Клара этого уже не слышала — она скрылась в ночном городе. Через пару дней она увидела его у входа в университет. Слава подошёл к ней медленно, и в руках у него был скромный, маленький букет ромашек. Те самые цветы с её зелёного платья. — Доброе утро, куколка, — произнёс он, и в его голосе снова было то мягкое тепло, по которому она так тосковала. Клара шокировано замерла, а затем счастливо подняла на него глаза. — Доброе… — Жду твоих поздравлений, — он приподнял пакет с тетрадями, который всё ещё был при нём. — Ты всё сдал?! — радостно воскликнула она, готовая броситься ему на шею. — Я отчислился. Улыбка мгновенно сползла с её лица. — А где... Где тут радоваться? — Да брось, куколка, — он подмигнул ей, и в этом жесте промелькнул прежний Слава. — Это же повод бесплатно выпить в моём баре. Я тебе налью чего-то самого лучшего, от всей души. Для тебя мне ничего не жалко. — Звучит, как подкуп, — издевательски протянула она, пытаясь скрыть за шуткой колоссальное облегчение. — Это ты сейчас отказываешься? — Это я думаю, что заказать подороже, — парировала она. Он рассмеялся. Настоящим, пусть и коротким смехом. Тогда они пошли. Вместе. Не как куратор и студент. Не как враги, а как двое людей, медленно, осторожно входящих в их фирменный темп отношений. Тот темп, когда Слава мог без стеснения флиртовать, бросать дерзкие шутки, а она всячески это отрицать, отшучиваться, пряча за маской высокомерия бьющееся, перепуганное сердце. Она шла рядом, и каждый его взгляд, каждая улыбка заставляли её внутренне сжиматься. Она сердечно боялась, что это — игра. Такая же сложная, многоуровневая и, в итоге, жестокая, как тот сценический поцелуй. Но остановиться она уже не могла, потому что даже эта игра, даже этот опасный, возможно, отравленный флирт, лучше ледяного небытия, в котором она существовала до этого. Она вынужденно приняла эту реальность. Реальность, где она продолжала на него надеяться, боясь, что все надежды напрасны.