Гоняясь за тобой

Клара вернулась домой на автопилоте. Внутри было пусто и холодно. Стягивая с себя чужое, липкое от чужих взглядов платье, она едва сдерживала рвотный рефлекс. Сальные пальцы Кузьмича мерещились ей при каждом моргании, будто они оставили на её коже невидимые, но жгучие отпечатки. Она хотела только одного — в душ. Смыть с себя «Гараж», смыть запах дешёвого алкоголя и химической пыли. Смыть ужас самой адской точки, в которой ей когда-либо приходилось быть. Дрожащими пальцами она набила сообщение Кате: «Когда Славу освободят?». Ответа не было — глубокая ночь. Клара залезла в ванну и начала тереть кожу мочалкой, почти железной губкой, до красноты, до боли, лишь бы почувствовать себя чистой. Когда рука коснулась лопатки, она всхлипнула. С раной что-то было экстремально не так. Прикоснувшись, она вскрикнула от острой, пронзительной боли. Место прокола, куда вчера в спешке и панике вдели серёжку-клеймо, было воспалённым, горячим на ощупь, из него сочилась мутная жидкость. Видимо, антисептик не помог, или игла была грязной — рана пульсировала, отдавая тупой болью в плечо. Клара надеялась, что к утру утихнет. Утро решило иначе. Оно «отымело» её во всех смыслах. Рана горела. Из-за воспаления поднялась температура, голову ломило, а в телефоне висело сообщение от Кати, которое ударило сильнее любого жара: «Его не освободят. Всплыли новые улики». Сообщение ударило сильнее любой физической боли. Клара зарыдала горючими, бессильными слезами, тут же набрала номер. — Какие улики? — Клар, я не могу… По правилам следствия… — Да что там?! — почти закричала она в трубку, и её голос сорвался на истерику. Боль от раны и чувство абсолютного, беспросветного плена слились в один всепоглощающий ужас. Катя, слыша её состояние, предложила встретиться на нейтральной территории, но Клара, автоматически, сказала о запрете отца. — Тогда я приеду к тебе, — быстро нашла выход Катя. А почему нет? Такого запрета папа не давал. Они договорились на вечер, а утром Клара, с трясущимися руками и температурой под сорок, сообщила отцу, что больна. Он сразу приказал ей поехать с водителем к врачу. Не столько забота, сколько требование, чтобы точно знать: она на больничном. Естественно, она понимала, что врач то всё поймёт и если увидит серёжку, то сразу сообщит отцу. Он точно знал, что означает такая метка в определённых кругах, и если бы он узнал, ради кого она там была, Славу бы «закопали» в ту же секунду прямо в камере. Клара судорожно заклеила рану на лопатке плотным пластырем, молясь, чтобы врач не заставил её раздеваться до пояса. Доктор смотрел на Клару с плохо скрываемым сомнением. Она врала ему в глаза, что просто перенервничала или простудилась. — Почти верю, Клара Олеговна, — вздохнул он, жалея её. — Но вид у вас, и правда, паршивый. Даю больничный на три дня. Вернувшись домой, Клара поняла, что ловушка захлопнулась. Отец завалил её чертежами, требуя заниматься делом. Денег на такси не было — всё осталось у Кати. Она сидела над листами, и слёзы капали прямо на ватман. Боль в лопатке становилась адской, под кожей будто ворочался раскалённый гвоздь. Весь день она металась между рабочим столом с чертежами и кроватью, регулярно проваливаясь в слёзы — то от пронзительной боли в лопатке, то от яростной тоски по Славе, то от новых, ядовитых сомнений, которые, словно черви, копошились в мозгу. А что, если он, правда, там был? С Кузьмичом? Она писала Кате, спрашивала, умоляла, но ответы были уклончивыми, полными служебного молчания. Но едва она вывела «Слава», как её накрыла волна воспоминаний. Все те письма, что он проигнорировал. Год её души, выплеснутый в пустоту. Пакет с конспектами, который он принял с такой издевательской благодарностью. Его флирт, его улыбки, его «Куколка»… Всё это было игрой. Всегда игрой. Он играл в дружбу, играл в нежность, играл в любовь, которую не испытывал, а она верила, позволяла себя обманывать, раз за разом подставляясь под удар. Он там был. В том мире. Рядом с Кузьмичом. И он всё это время водил её за нос. Рывком она смяла лист бумаги в тугой, злой ком и швырнула его в угол. Он отскочил и закатился под кровать — ещё один неуместный, ненужный артефакт её глупой веры. Она осталась сидеть, прижимая ладонь к пылающей ране на спине, и плакала уже беззвучно, сотрясаясь от рыданий, которые не издавали ни звука. Она была ранена, больна, в ловушке, а человек, ради которого она на всё это пошла, оказался не невинной жертвой, а частью того самого ада, в который она ради него прыгнула. Ей не к кому было обратиться. Не на кого опереться. Только на себя, на свою боль и на тихий, всепоглощающий ужас от мысли, что она разрушила свою жизнь не ради спасения, а ради чьей-то жестокой, бессмысленной игры. Хуже всего было то, что даже в этом состоянии она всё ещё нуждалась в нём, и ненавидела себя за это. Прямо посреди её беззвучных, сотрясающих рыданий, зазвонил телефон. «Бабушка». Клара с ужасом взглянула на экран. Она потратила драгоценные секунды, пытаясь прочистить горло, сделать вдох, но голос, когда она наконец ответила, всё равно звучал хрипло и неестественно высоко: — Привет, бабуль! — фальшивая бодрость на одном выдохе. — Привет, милая! Твой отец сказал, что ты приболела… — Да, я простудилась… — А потом я позвонила нашему врачу, поинтересовалась у него, — продолжила бабушка своим неторопливым, мудрым тоном, — И он сказал, что беда вообще не в этом, а явно связана с эмоциональным сильнейшим переживанием. Почти депрессией… Клара попыталась соврать снова: тяжёлый проект, дедлайны. Бабушка ловила её на слове, как опытный рыбак. — Я позвонила твоей матери, чтобы узнать, как проект. Она сказала, что ты назвала его легкотнёй, а сейчас, сидя на домашнем аресте, ты его исполнишь вообще за пару секунд. — Да, я под домашним арестом, — призналась Клара, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Я спросила у сына, почему он опять сунул тебя под домашний арест, — голос бабушки стал тише, доверительным, — И он сказал, что опять вернулся твой мерзавец. Тут Клара поняла — врать бесполезно. Бабушка знала её слишком хорошо. Видела насквозь. — Не вернулся, — сдавленно выдохнула она. — А загремел в участок. На том конце провода раздался понимающий вздох. — Конечно, не вернулся! Откуда ему возвращаться?! Он тебя, фиг, бросит! Бабушка была единственной в семье, кто не испытывал к Славе ничего, кроме тёплой, почти материнской симпатии. Она не искала внучке «подобающую партию». Она видела во Славе не нищего студента, а человека, который дышал с Кларой в унисон. Она помнила, как Слава однажды напросился донести её пакеты, не зная, что они едут на дачу. Там, среди яблонь и грядок, бабушка увидела их сплочённость. Их способность заканчивать мысли друг за друга. Ту самую бережную, скомканную нежность, которую они прятали под шутками. Их мозг, будто поделённый на двоих. Слава играл роль идеального, заботливого внука — не наигранно, а естественно, от души, — и этим он покорил её навсегда. Бабушка помнила, какой странной и увлечённой была Клара в детстве, как из-за этого с ней не дружили, и, увидев рядом с ней наконец-то её человека, она поняла: другого для неё и не может существовать. — А в полицию ты не позвонила? — иронизировала Клара сквозь слёзы. — Ну, зачем мне это?! — фыркнула бабуля. — Опять по какой-то надуманной статье отца? Клумба, балкон или воздушный змей? — Воздушный змей? — Клара на секунду забыла, как дышать. — А, за него он, по-моему, просто штраф платил. Он змей сделал зелёный, с твоим именем, и пытался направить его в твоё окно. Короче, строитель он хороший, а с координацией беда. Чужому окну хана. Клара искренне рассмеялась сквозь рыдания. Образ Славы, запускающего зелёного змея в окна элитного ЖК, никак не вязался с образом «соратника наркобарона». Она даже не знала об этом случае. Скрыл, чтобы она не волновалась. «А что, если и свою жизнь у Кузьмича он тоже скрыл, чтобы я не волновалась?» — кольнула ядовитая мысль. — Там суровее маленько, — прошептала Клара. — Ой, ну пусть простят мальчишку! Но любит он к тебе красиво лезть! Голова у него такая выдумщика. Хочется ему кричать о своей любви — так пусть кричит. Клара почти завизжала от боли внутри. «Кричать о любви»? Что, если всё это — и змей, и конспекты, и даже тот сценический поцелуй — было просто частью грандиозного спектакля профессионального лжеца? — Короче, как папа отпустит, отпразднуйте это назло папе. У меня на даче сейчас пусто, пока я в Италии на всё лето. Отдохните. Пусть он уже осознаёт, что, ну, не отстаёт Слава и вряд ли отстанет. «Сейчас он мог отстать. Навсегда. Если решётка его не выпустит», — подумала Клара. — А может, так и будет, — сказала она вслух. — Так не будет, — уверенно парировала бабушка. — Я его знаю. Он хороший. Просто папа твой этого пока не разглядел. Не переживай и не лей слёз напрасно. Ещё пару раз отсидит, отдавит всю дурь, докажет твоему бате, что других выходов нет. Всё равно вместе будете. Бабушкина уверенность была для Клары пыткой. Она улыбнулась, стараясь попрощаться на счастливой ноте, но на фразе «люблю тебя» голос окончательно сорвался. Положив трубку, Клара уткнулась в подушку. Мысль о том, что вся их общая история могла быть лишь качественной постановкой Кузьмича, разрывала её изнутри сильнее, чем инфекция в плече. Клара держалась исключительно на антибиотиках и адской смеси успокоительных. Когда Катя наконец вошла в квартиру, она замерла на пороге, не договорив приветствие. — Господи, как же ты плохо выглядишь... — Спасибо, я не старалась, — отозвалась Клара бесцветным, плоским голосом. Катя положила пакет с вещами и осторожно присела на краешек стула. Клара механически предложила чай. — Хорошо держишься, — заметила знакомая без особой веры в голосе. — Я просто столько таблеток успокоительных вбухала, чтобы перестать рыдать и не дойти до обезвоживания, что могу тебе чашек десять приготовить. У меня мозг не запомнит, — голос хозяйки был ровным, монотонным, словно зачитывал инструкцию. После разговора с бабушкой, чтобы заглушить тотальную боль и бесконечный водоворот мыслей, она действительно напилась таблеток. Теперь они создавали хрупкий, стеклянный кокон между ней и реальностью. Стесняясь и зная, что несёт дурные вести, Катя пыталась отвлечься. — Красивые ромашки, — кивнула она на завядший букетик в стакане. — Слава принёс. — Печенье вкусное. — Слава купил. — Ой! А чай сами собирали, что ли?! — Ага. Бабуля на даче. — Огонь… — Ей Слава помогал. Катя осеклась. Казалось, в этой квартире не осталось ни одного сантиметра пространства, не отравленного его присутствием. Поняв, что тянуть дальше некуда, она достала телефон. Она вздохнула и начала с осторожного, официального тона. Рассказала, что Кузьмич на допросах свою сеть не раскрывал, но язвительно бросал фразы вроде «Думаете, двух боссов закроете — и клуб умрёт? Да нет!». Прямых признаний не было, но он упорно и нагло заявлял о своей связи со Славой. — Но это же только его слова, — слабо запротестовала Клара, цепляясь за соломинку. — Они точно знакомы, Клар. — Может, просто пересекались! Это же не доказывает, что он был в гараже! Катя, помедлив, с видом человека, совершающего необходимое зло, достала телефон. Показала ксерокопию экспертного заключения Славиного тела, проведённого после задержания, где изучили чуть ли не каждую его царапину. «Небольшая дыра в коже на левой лопатке. Признаки удаления инородного тела или рубцевания прокола». — Будто он пытался избавиться от следа серёжки, — тихо сказала Катя. — Она же прямая принадлежность бару. Клара, уже на последнем издыхании, пробормотала: «Это всё ещё может быть ложь…» Тогда Катя показала последнее — короткое, трясущееся видео с камеры наблюдения с соседней арки. Чётко видно, как Слава выходит из служебного входа того самого клуба. Не просто проходит мимо. Выходит оттуда. В ту самую ночь. — Он там точно был, — голос Кати звучал как приговор. Несмотря на успокоительные, мозг Клары завизжал пронзительной, немой сиреной. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Скажи мне хотя бы, что он не убийца. Это была её последняя, детская мольба о чуде. Катя отвела глаза. Её тихий голос прозвучал громче любого крика: — Аню застрелили, но на её платье нашли следы ДНК. Клара сидела несколько секунд с абсолютно пустым взглядом. Ей не нужно было говорить, чьё. Она уже знала. Всё внутри превратилось в лёд. Катя сидела молча, шепча что-то вроде «Мне жаль», но в глубине души благодарила судьбу, что Клара наедалась таблеток. Иначе бы она просто развалилась на части здесь и сейчас. Но таблетки не спасли. В следующую секунду её скрутило. Клара сорвалась с места и помчалась в туалет. Её рвало всем — таблетками, чаем, этой липкой правдой. Когда спазмы утихли, она осталась сидеть на холодном кафеле, захлёбываясь слезами, которые теперь не могли остановить никакие препараты. Она пять лет считала центром своего мира и своим единственным единомышленником убийцу и наркодилера. Эта мысль была ядовитее любой таблетки. — Клара, расследование ещё не закрыто! — Катя кричала через дверь. — Всё может быть иначе! Клара вышла, вытирая рот тыльной стороной руки. Взгляд был строгим и мёртвым. — Там есть ещё чужое ДНК? Катя опустила глаза. Клара молча направилась к вешалке, сняла плащ. — Делай выводы. — Ты куда?! — В алкогольный. Посиди в квартире пару минут. У меня ключей нет. Она вышла, не слушая возражений. Вернулась через десять минут с бутылкой дешёвого коньяка. До этого она всегда сторонилась алкоголя, презирала его как инструмент слабости, и вот теперь из-за него она запивала. Он разрушил её жизнь во всех форматах — прошлое, настоящее, будущее, её веру, её любовь, её самоощущение. Огненная жидкость обожгла гортань, но это было ничто по сравнению с болью в лопатке. — Клар, важно, что сам Слава ничего не говорит! Он остаётся настырным в том, что это — не его дело! Он не признаёт вины! — пыталась ухватиться за призрачную надежду Катя. — Такова его упёртость. Ему всегда было лучше не верить, — прохрипела Клара, делая ещё один глоток. — Я же как-то позволяла себе верить, что всё было настоящим... Змей этот зелёный... Ромашки… Она прислонилась к стене, чувствуя, как серёжка в спине пускает ток по всему телу. Теперь она знала: этой «настоящей» жизни никогда не существовало. Была только кукла и кукловод, который заигрался в любовь, пока за углом остывало тело с его ДНК на одежде. — Никогда ничего не было, — прошептала она в пустоту, глядя на бутылку. — Всё — ложь. Клара сделала ещё один глоток, чувствуя, как коньяк обжигает горло, но так и не добирается до ледяного оцепенения в груди. Она смотрела в окно на ночной город, который Слава когда-то обещал перестроить для неё, и видела лишь декорации к затянувшемуся кошмару. Правда, вываленная Катей на стол, пахла так же, как рана у неё на спине — чем-то сладковато-тошнотворным, разлагающимся. Слава был не любовью её жизни. Он был её гнилью. Той самой скрытой, разъедающей плесенью, которая годами точила фундамент её мира изнутри, под сладковатым запахом ромашек и чернил. Семья была права, а бабуля — нет. Они нельзя прятали её от монстра. Авось, не доказывай она им упорно обратное, удалось бы хоть что-то сохранить.