Гоняясь за тобой

За год до того, как мир превратился в пепел и гниль, он всё ещё был расцвечен акварелью. Клара помнила тот день до мельчайших деталей: городской этап архитектурного конкурса, её первый большой триумф. Это была проверка на прочность её собственного выбора — архитектора, а не наследницы. Она подала заявку и, пробившись через долгие отборочные туры, добралась до городского этапа. Она стояла в холле, поправляя подол платья, и знала — из семьи приедет только бабуля. Отец считал её проекты «детским лепетом», а мать была слишком занята поддержанием фасада идеальной жизни. Но в одном человеке она не сомневалась никогда. Слава появился бесшумно. Возник из толпы, как фокусник. В руках он сжимал букет ромашек, явно сорванных с ближайшей городской клумбы, но перевязанных какой-то случайной бечёвкой так любовно, будто это были редчайшие орхидеи. — Добрый день, Куколка. Извини, опоздал, маленько. Так что, давай спешить — говори, где твой кубок за первое место, и уходим. Клара обернулась, и на её лице, несмотря на всё напряжение, расцвела улыбка. — Обалдеть, как много в твоём мире случается за три минуты! — Я просто думал, что жюри прошли, увидели твою бумажную модель и отменили конкурс. — По-моему, так когда-то было с моим папой. — Очень сомневаюсь, что в случае Олега Ивановича они отменили его из-за таланта, а не потому, что макет был сконструирован из купюр. Клара рассмеялась, но тут же нервно прикусила губу, глядя на дверь в зал заседаний. Слава мягко положил ей руки на плечи и упёрся подбородком в макушку, говоря прямо над её ухом, тихо и уверенно: — Не нервничай. Твоя работа лучшая, Куколка. — Потому что там твои гениальные рисунки фасадов. — Не подлизывайся. — Нет, серьёзно. У меня так много людей ими восхитилось, что преподаватель сказал оставить твоё имя в соавторах, чтобы к тебе могли обратиться. — А звонить они на буквы будут? — Я сдала им твой номер. — Чудесный ты человек, Куколка. Телефонные мошенники тебе бы в ноги кланялись. В этот момент зазвонил мобильный. Бабуля. Клара взволнованно ответила, а Слава, чуть согнувшись, прислушался. — Кларочка, как тут пройти?! Я не понимаю, все коридоры одинаковые! — Бабуля потерялась, — шёпотом сообщила она, делая шаг к выходу. — Давай, я схожу! — тут же вызвался Слава. — Она ж соскучилась по любимому внуку? — Она пришла сюда к любимой внучке! — отстаивала свою бабушку Клара, но он уже улыбался и шагал по коридору. — Верь, сколько хочешь, Куколка! Клара осталась одна, переминаясь с ноги на ногу и с удовольствием вдыхая грубоватый аромат полевых ромашек. Отчасти они уже пропитались Славой, и ей это очень нравилось. Внезапно она услышала голос со стороны — низкий, выверенный, лишённый случайных интонаций. Голос, который в её жизни всегда означал подведение итогов, а не начало чего-то нового. — Клара. Она обернулась, и мир конкурса, ромашек и предвкушения победы резко сузился до одной точки. Отец. Он стоял не как родитель, пришедший поддержать дочь, а как деловой партнёр, инспектирующий объект. Безупречный тёмно-серый костюм, сидевший на нём как влитой, будто отлитый из того же холодного сплава, что и его характер. Галстук — узкий, строгий, без намёка на индивидуальность. Его лицо не выражало ни волнения, ни гордости. Только деловую заинтересованность и готовность к оценке потенциального актива. Он окидывал взглядом холл не как помещение, а как территорию, на которую можно распространить своё влияние. — Папа, здравствуй, — голос Клары прозвучал чуть выше обычного. Она невольно выпрямила спину, вжимаясь в свою роль «дочери в приличном обществе». — Я не ожидала тебя здесь увидеть… — Ты же сообщала о конкурсе, — перебил он, делая шаг вперёд. Его движения были экономичными, лишёнными суеты, как у хищника, уверенного, что добыча никуда не денется. — А моему бюро как раз требуется свежий взгляд на проект жилого квартала. Разве можно каким-то образом лучше устроить тебя ко мне, чем через публичную демонстрацию твоего таланта? Он произнёс последнее слово с лёгкой, почти незаметной паузой, будто проверяя его на соответствие реальности. — К… К вам? Клара почувствовала, как у неё похолодели кончики пальцев. Работа в компании отца была синонимом успеха, стабильности, гарантированного блестящего будущего. Но это был чужой успех, отлитый в бетоне его правил. Их со Славой безумные эскизы, их мечты о домах, которые дышат, а не просто стоят, их попытки вписать в городское полотно кусочек живой поэзии — всё это было бы раздавлено на первом же совещании под предлогом «нерентабельности» и «отклонения от технического задания». Это была не возможность, а поглощение. Аккуратное, легальное, под благовидным предлогом. Впрочем, как пытался поглотить клан их семьи всё, что хоть немного выбивалось из их представления мира. — Почему нет? Он пожал плечами, и этот жест, такой естественный для других, у него выглядел как холодная констатация очевидного. Его взгляд, скользнув по её лицу, упал на букет в её руках. Тонкие брови почти неуловимо приподнялись. — Цветы, любопытно. Сорт явно дикорастущий. Будто с чьей-то общественной клумбы. Клара почувствовала, как по щекам разливается предательский румянец. Она нервно прижала букет к груди, как будто пытаясь спрятать улику своей другой, неправильной жизни, и выдавила улыбку. Только отец уже не смотрел на цветы. Его внимание, остроконечное и неумолимое, было приковано к дальнему концу холла, где только что появились двое. В зал, словно сквозь невидимую стену отцовской аудитории, ворвалась волна живого воздуха. Слава и бабушка Клары. Они шли под руку, образуя маленький, неразрывный союз, полный своей собственной, понятной им логики. Бабушка, сияя, что-то оживлённо рассказывала, жестикулируя свободной рукой в сторону выставочных стендов. Слава, наклонившись к ней, внимательно слушал, а его взгляд, острый и насмешливый, бегло оценивал проекты конкурентов. На его губах играла та самая, знакомая Кларе, чуть кривая усмешка — не злая, но безжалостно точная. — А это, — громко, на всю гулкую галерею, говорила бабушка, указывая на один из вычурных макетов, — Тоже чья-то работа, которую можно ругать? — Скучная, — тут же, без раздумий, выдавал Слава, бросая на макет короткий, разочарованный взгляд. — А это? — она тыкала пальцем в соседний. — Тоже. — Ну и некрасивая совсем, — качала головой бабушка, и в её тоне звучало не злорадство, а искреннее сожаление о потраченном материале. Это была их игра — бесцеремонная, прямая, построенная на абсолютном взаимном понимании вкуса и абсурда. Они двигались легко, весело, как два заговорщика, бесстрашно унижая своими репликами всё, что попадалось на пути, потому что их судилище было честным и беззлобным. И тут Слава поднял взгляд и узрел отца Клары. Всё изменилось в долю секунды. Не исчезла улыбка — она окаменела на его лице, превратившись в неподвижную маску. Лёгкость движений испарилась, плечи чуть подались вперёд, будто готовясь к удару или к давлению. Он заметно озяб, внутренне сжался, став меньше, острее, опаснее. Шаг его стал короче, тяжелее. Он больше не парил над этим миром — он встал в него, ощутив его гравитацию в лице Олега Ивановича. Бабушка, заметив перемену в своём спутнике, проследила за его взглядом. Увидев сына, она не смутилась, а нахмурилась с комичным недовольством. — Ой, а это нежелательно, — заявил Слава, указывая на Олега Ивановича так же прямо, как до этого на плохие макеты. Бабушка Клары, не отводя глаз от сына, ответила ровным, лишённым теперь всякой игры тоном: — Нет, это тоже не очень. Они подошли. Воздух вокруг них стал густым, как сироп. — Здравствуй, мама, — произнёс Олег Иванович, наклоняясь, чтобы сухо поцеловать её в щёку. Ритуал был соблюдён, но в нём не было ни капли тепла. — Здравствуйте, Олег Иванович, — сказал Слава. Его голос был чётким, почти военным, абсолютно вежливым и абсолютно пустым. — И тебе долго хворать, Тимофеев, — бросил отец, наконец переводя на него взгляд. Фраза прозвучала как пожелание. Будто он считал юношу недоразумением, которое почему-то всё ещё ходит по земле. — Когда заболею, вам первому напишу, — парировал Слава с той же мёртвой вежливостью, но в его словах читался вызов. — Я думал, что уже от тебя избавился, — голос Олега Ивановича понизился, стал тихим и от этого в разы более весомым. Каждое слово было отлито из свинца и выложено между ними как барьер. Слава выдержал паузу. Он больше не улыбался. Его тёмные глаза, казалось, впитывали весь окружающий свет, не отражая ничего назад. — Армия, если что, — прозвучало наконец ровно, без дрожи, — Это не ссылка в Сибирь. Правила изменились с времён декабристов. Чтобы вы знали. Клара нервно сжала губы. Она вспомнила их последнюю встречу в участке, когда Слава полез на дерево, чтобы развесить шарики к её дню рождения, рухнул и чуть не сломал ногу, а папа впаял ему «хулиганство». Клара нервно сжала губы. Перед глазами встала та самая картина из участка: Слава, бледный, с перевязанной рукой, пытающийся объяснить что-то следователю, и отец, стоящий чуть поодаль с таким выражением лица, будто он рассматривает особенно назойливый и грязный вид плесени. — Удивительно, как ты вообще забрёл на это мероприятие? — голос Олега Ивановича вернул её в настоящее. Он смотрел на Славу, как на некую биологическую аномалию, появившуюся не в том месте. — Неужели хочешь… Развиваться? Слава встретил его взгляд, не моргнув. В его глазах не было ни страха, ни вызова — лишь усталая, ледяная ясность. — Раз в год и палка стреляет, — парировал он, пожимая плечами. Фраза прозвучала как насмешка, но не над отцом, а над самим собой и этой абсурдной ситуацией. — Да что ты наезжаешь на моего мальчика! Хватит! — неожиданно встряла бабушка, отчего Олег Иванович на мгновение растерялся. В её голосе не было игривости — только материнская, не терпящая возражений защита своего. — Спасибо, мама, я и без тебя разберусь, — сквозь зубы процедил он. — Я вообще-то защищала Славика, — подчёркнуто поправила она, хлопая Славу по руке. Отец тяжело, сдавленно вздохнул. Этот звук, полный раздражения и бессилия, был красноречивее любых слов. Ему не нравился Слава, и он не собирался этого скрывать — ни взглядом, ни тоном, ни мускулом своего собранного тела. — Пап, прекрати, пожалуйста, — тихо, но чётко попросила Клара, чувствуя, как в горле сжимается ком. Он медленно перевёл на неё взгляд. — Только если ты уберёшь этот дешёвый, позорный букет, — произнёс он, указывая подбородком на ромашки в её руках. Для него они были не символом, а уликой — свидетельством дурного вкуса, неправильного выбора, связи с неподобающим миром. Слава едва заметно выпрямился. — И мне бы с ним уйти, да? — спросил он ровно, подхватывая логику отца и доводя её до абсурда. — Тебе я уже столько раз говорил, чтобы ты к нам не приближался, — голос Олега Ивановича стал опасным, металлическим. — Уже не знаю, на каком языке с тобой разговаривать. На лице Славы промелькнуло что-то вроде горького понимания. — Честно сказать, вы со мной ещё ни разу не разговаривали, Олег Иванович. Армия, штрафы, статьи — да. Разговора не было. Это замечание, точное и неоспоримое, будто подлило масла в огонь. — Мне не о чем с тобой говорить! — выпалил отец, теряя на секунду ледяное самообладание. — К чему мне болтать с беспризорниками и преступниками?! — Пап! — воскликнула Клара, но её голос потонул в его ярости. — Когда ты уже прекратишь нас позорить? — это был уже не вопрос, а приговор, брошенный ей прямо в лицо. Он в последний раз окинул их всех взглядом, полным брезгливого разочарования, резко развернулся и грубо, не оглядываясь, зашагал прочь, его каблуки отчётливо стучали по паркету, отбивая ритм отступления. Клара инстинктивно сделала шаг в его сторону, порываясь броситься вдогонку, объяснить, успокоить. — Не смей, — сурово, не по-бабушкински, остановила её старуха, хватая за локоть. Её хватка была удивительно крепкой. — Но… — Перебесится. Успокоится, — отрезала бабушка, не отпуская её. — Он как ребёнок маленький, просто смириться не может, что всё не как он хочет. И не будет, как он хочет, — добавила она с лёгким, победоносным флёром. — Он думает, что я опозорю фамилию, — печально выдохнула Клара, глядя вслед исчезающей в дверях спине отца. Груз его ожиданий, его страхов, его представлений о «достойном» снова лёг на её плечи. И тут рядом раздался его голос — не язвительный, не уставший, а лёгкий. Почти как тогда, в их лучшие дни. — Ну, главное же, чтобы к его мнению жюри сегодня не прислушивались, да, Куколка? Она обернулась. Слава смотрел на неё, и в уголках его глаз собрались лучики тех самых, редких морщинок от улыбки. Не от широкой усмешки, а от чего-то тёплого и понимающего. Его поддержка была такой простой, такой неожиданной после только что случившегося ада, что она расслабилась всем телом. Напряжение, сжавшее её в комок, отпустило. Прямо перед самым выступлением Клара разнервничалась до такой степени, что уже даже сидеть на месте не могла. Ноги стали ватными, а в горле пересохло. За три человека до своего выхода она буквально вылетела из зала, надеясь найти хоть каплю прохлады в пустом коридоре. Она кружилась на месте, пытаясь унять дрожь в руках, когда дверь позади открылась. — Боишься? — спросил Слава, прислонившись к стене рядом. Его голос был тихим, без намёка на подшучивание. — Нет, — она резко выдохнула, не глядя на него. — Подышать вышла. Там же кислорода нет. Тело выдавало её с головой. Руки тряслись так, что она сцепила их в замок, пытаясь скрыть дрожь. Слава молча наблюдал секунду, а затем мягко, без лишних слов, разжал её пальцы и взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми, шершавыми от работы и карандашей, но прикосновение невероятно ласковым. Он держал их, не сжимая, передавая через кожу тихое «я здесь». Её дыхание всё ещё было поверхностным, прерывистым. Оно не успокаивалось. Тогда он, не выпуская её рук, сел на ближайший стул и мягко притянул её к себе. Она не успела протестовать, как он усадил её к себе на колени, обвив одной рукой её талию, а другой продолжая держать её холодные пальцы. Она оказалась в его тепле, в его устойчивости. — Слава, что ты? — её вопрос прозвучал больше от неожиданности, чем от испуга. — Чувствуешь? — он говорил почти шёпотом прямо у неё уха. — Моё дыхание. Спиной. Дыши под его ритм, Куколка. Просто слушай. Она замолчала. Замерла и действительно почувствовала — ровные, глубокие вдохи и выдохи, которые поднимали и опускали его грудную клетку у неё за спиной. Медленный, незыблемый ритм. Она начала подстраиваться, пытаясь синхронизировать свою паническую трель с его спокойным, размеренным темпом. Сначала не получалось. Потом — один вдох в унисон. Потом — выдох. Она перестала пытаться вырваться, выпрямиться, что-то доказать. Она просто сидела, прислонившись к нему, и дышала. Его тепло и его дыхание создавали вокруг неё непроницаемый кокон, куда не долетали ни шум из-за двери, ни призраки отцовского неодобрения, ни давящий груз ответственности. У него удалось её успокоить так, как не удавалось никому. Без долгих диалогов, без пустых ободрений. Только присутствием. Только этой почти физиологической синхронностью. В эти минуты в тихом коридоре казалось, что бьётся одно сердце на двоих. Когда за дверью объявили её имя, она уже не дрожала. Слава мягко помог ей встать, поправил сбившуюся прядь волос и, не выпуская её руки, почти ввёл её обратно в зал, как провожают на самый важный в жизни выход. Он вернулся на своё место — рядом с её семьёй. Не то чтобы Олег Иванович хотел с ними сидеть. Он был вынужден — бабушка неумолимо указала на пустое место рядом с собой. Клара вышла на сцену и заговорила. Голос звучал ровно, уверенно, глаза горели. Она рассказывала об их проекте — о доме с окном в душевой и газоном на крыше — и в каждом слове чувствовалась та самая, живая, одержимая идеей душа, которую преподаватели давно не видели в её работах. Она говорила изумительно. Когда она закончила, зал взорвался аплодисментами, но Слава хлопал громче всех. Его аплодисменты не были просто шумом — они были точными, яростными, полными гордости. Он бил, отстаивая её победу, её талант, её право на этот триумф, наперекор всему и всем, кто сидел рядом с ним и хранил ледяное молчание. В этот момент он был не просто другом или тайным влюблённым. Он был её самым громким и безоговорочным союзником в мире, который так часто был к ним враждебен. Для оглашения результатов всех участников вывели на сцену. Клара стояла в свете софитов, чувствуя, как немеют пальцы, но когда объявили её имя и присудили первое место, она буквально ослепла от счастья. Золотой кубок в руках казался весомым доказательством того, что всё было не зря. Она сияла, ища глазами того, кто верил в неё больше всех. Она физически нуждалась в его взгляде — Слава был тем самым камертоном, по которому она настраивала свою жизнь. Он обязан был поздравить её первым, ведь без его дерзких штрихов этот макет был бы просто картоном, а не мечтой. Но Славы в зале не было. Она видела натянутую улыбку отца, восторженно машущую бабушку, но место рядом с ними пустовало. В груди мгновенно разлился холод, вытесняя радость победы. Почти сразу она вынырнула к другому выходу и, опережая гостей, прямо с золотым кубком в руках, который теперь казался неподъёмным и холодным, побежала искать его по коридорам. Сердце колотилось в горле: «Где ты? Ты не мог просто уйти». Она заглядывала в каждый угол, в каждую нишу, чувствуя, как паника липкими пальцами сжимает горло. Не отыскав его, она столкнулась с семьёй. Отец скупо хвалил её способности, бабуля голосила на весь вестибюль, какая она хорошая, а Клара только затравленно оглядывалась по сторонам. Отец сказал, что должность у неё в кармане, она понравилась коллеге. — Вы не видели Славу? — только и спросила она, перебивая поток поздравлений. Отец нахмурился. — Я за ним не слежу. — Зачем следить тебе, если есть специальные люди? — подала голос бабушка, и в её тоне прорезалась колючая правда. — Им и ягоды не нужны, только цветочки. Клара посмотрела на папу. Мир на секунду замер. Холодная догадка прошила мозг: он сдал Славу за тот несчастный букет. Прямо здесь, в её день. — Пап, ты серьёзно?! За цветы?! — За незаконно украденные цветы с муниципальной клумбы, — поправил он, и в его голосе звучало не раздражение, а справедливость менеджера, наводящего порядок. Клара вздохнула, словно ей ударили под дых. Спросила у бабушки, как давно это произошло, сунула ей в руки кубок и папку с дипломом — и помчалась вниз, к выходу. — Клара, не позорься! — его голос настиг её на лестнице, звенящий от бешенства. — Если ты опять пойдёшь к нему, работать у меня не будешь! Ей было плевать на карьеру, если прямо сейчас Славу увозили в клетку из-за её минутной радости. Героя она нашла уже на улице, у тротуара. Там стояла полицейская машина с мигалкой, а он, прислонившись к крылу, спокойно и даже благостно курил с тем самым следователем, перекидываясь какими-то неспешными фразами. Картина была настолько сюрреалистичной, что на мгновение она застыла. — Слава! — закричала она, задыхаясь от бега и страха. Он тут же передал сигарету и открыл объятия. Клара с разбегу запрыгнула в них, вцепляясь в его куртку, словно пытаясь удержать его в своём мире. — Победила? — Да, победила... Прости! Прости, что опять из-за меня! — она почти плакала, чувствуя его родной запах и холод металла полицейской машины за его спиной. — Да ничего страшного, — улыбнулся Слава. — Я уже привык. Пацаны в отделе тоже привыкли, им тоже не в кайф здесь находиться. — А как назвали статью? — Хулиганство. Его коллега при задержании сказал, что знает конкретную клумбу, откуда я их забрал. Я посмотрел с изумлением, потому что не знал, что сюда могут доехать полицейские из Подмосковья. Клара рассмеялась — коротко, нервно, сквозь слёзы, которые уже подступали. Смотрела на него, стоящего рядом с мигалками, улыбающегося, как на чудо. Как на невозможное существо, которое даже в этой ситуации оставалось собой. — Не переживай, Куколка. Этот букет забрали как улику. Я тебе новых нарву. Из здания вышел Олег Иванович. Он остановился в десяти метрах, и по его позе, по скрещённым на груди рукам Клара поняла — сейчас начнётся. Он выскажет что-то ей, или Славе, или, не дай бог, полицейскому. Она знала его влияние, и, не желая навлекать на Славу ещё больше проблем, действовала решительно. Она выхватила сигарету из пальцев удивлённого следователя и, не глядя, резко потушила её каблуком об асфальт. — Всё! С Богом! Валите! — крикнула она в сторону полицейских, а потом, обернувшись к Славе: — Напиши адрес участка, я тебя заберу! — Да я сам приду. Ты знаешь, — он улыбнулся снова, и в этой улыбке была та самая, разрывающая сердце уверенность в их общем будущем. Отец наблюдал издалека. Клара видела его тяжёлый взгляд и понимала: сейчас Славу увезут, и её снова запрут в стерильном молчании. Тогда, движимая отчаянным протестом, она решилась. Слава уже почти сел в машину, когда она позвала его. Она встала на цыпочки. Её руки сами нашли его щёки — шершавые, знакомые до боли, и она прикоснулась губами. Слава ответил мгновенно: его рука жёстко легла ей на затылок, притягивая ближе, углубляя это безумие. Это длилось вечность и мгновение одновременно. Мир — отец, полицейская машина, золотой кубок где-то на асфальте — перестал существовать. Она хотела, чтобы этот вкус остался с ней навсегда, чтобы он перекрыл запах стерильности её дома. Это было страстно до дрожи, чувственно до тошноты — она будто пыталась вдохнуть в него всю себя, прежде чем дверь машины захлопнется. Тут же в голове ударил обухом другой такой момент — скрежет камер, слепящий свет софитов на сцене их студенческого фильма, его «киношный» поцелуй, который казался таким же настоящим… И закончился его усмешкой. Воспоминания затормозили, а дума о его спектакле оттянула. Она отпрянула, как от огня, её губы жгло. Третий поцелуй. Снова — неудача. И снова — полиция. — Прости, — прошептала она, и в глазах стоял ужас от повторяющегося кошмара. Её сознание снова всё завершило, буквально эмоционально её изнасиловав. Но Слава лишь покачал головой. Его лицо было странно спокойным. — Ничего страшного, — буркнул он, и его голос прозвучал плоским, обыденным, как замечание о погоде. — Пока, Куколка. Он повернулся и сел в машину. Дверь захлопнулась с финальным, металлическим щелчком. Клару его спокойная, почти будничная реакция смутила и даже обидела. Было так жарко, страстно, чувственно. Они же оба ощутили пламя, это буйство притяжения… И такой ледяной, простой отказ. Как будто он знал про смотрящего отца и решил подыграть ей в её бунте. Или всегда подыгрывал. Все эти поцелуи, вся эта страсть — была ли она хоть раз настоящей для него, а не частью какой-то сложной, непонятной ей игры? Папа подошёл к ней вплотную, когда машина отъехала. — Все рисунки в моей работе его авторства, — строго сообщила она, вытирая губы тыльной стороной ладони. Она столько раз голосила о том, какой он мастер в этом, но это никого не волновало. — Но это не делает его достойным нашей семьи и тебя. Мы выше этой гнили. Клара печально сжала губы. Гниль, о которой говорил отец, была не во Славе. Она была в самой этой любви, которая, как паразит, выедала Клару изнутри, заставляя её сомневаться в каждом своём вдохе. Эта болезненная и токсичная одержимость была единственным, что она чувствовала по-настоящему. Она знала, что это её погубит, но продолжала вдыхать этот яд, потому что без него мир казался ещё более мёртвым.