Гоняясь за тобой

Клара проснулась. Не открыла глаза — всплыла. Из липкой, тяжёлой пустоты, где спиртное смешалось с горем в ядовитый сироп. Голова была чугунной гирей, приваренной к подушке. Кто-то уложил её, раздел, накрыл — Катя, конечно. Она сама вряд ли доползла бы до кровати. Первая мысль, просочившаяся сквозь свинцовый туман, была абсурдной и язвительной: Слава же не просто так говорил про «коньяк — дурак». Она мысленно фыркнула. Даже её собственный мозг теперь издевался над ней. Она с трудом развернула голову на подушке. Больно. Всюду. Уж мозг-то издеваться над ней не должен. Он и так уже сделал своё чёрное дело, вывалив на неё улики, как мусор из перевёрнутой урны. Картинки вставали перед глазами без её воли: ксерокопия с дырочкой на лопатке, видео из-под арки, равнодушный голос Кати: «На её платье было ДНК». Слава это сделал. Не «возможно», не «скорее всего». Это был холодный, железный факт, вбитый в сознание. Он был не только её архитектором. Он был архитектором мракобесия этого города. Он проектировал не дома, а ячейки ада. И она любила каждую линию этого ада, считая её гениальностью. Она попыталась пошевелить рукой, чтобы оттеснить кошмар, и тут же взвыла от новой, острой боли. Серёжка. Прокол на лопатке горел, будто туда влили раскалённый металл. Воспаление бушевало с новой силой, по телу пробежала знакомая лихорадочная дрожь, в горле встала тошнота. Сбоку от кровати, с заботливой предусмотрительностью няньки Кати, стоял тазик. Клара с трудом дотянулась до телефона. Экран ослепил. Сообщения от отца: «Где отчёт?», «Ты проспала летучку», «Выйди на дистант немедленно». Ей было плевать. Ей бы к жизни выйти, а не к работе. Ниже — сообщения от Кати. Беспокойные: «Как проснулась?», «Жива?», «Пей воду». Чувствовалась забота, последняя соломинка в тонущем мире. А среди них, как гвоздь, воткнутый между рёбер: «Медведев узнал, что мы общаемся, и усмехнулся. Сказал, что если уж ты такая безбашенная, что в проститутку нарядилась, то он вам встречу аж организует. Не бесплатно, конечно, пока нельзя. Ты же никем приходишься. Но типа «за деньги — да». Прикинь?» Клара прочитала сообщение трижды. Медленно. В голове всплыл первый, яростный порыв: Зачем? Чтобы накричать на него? Вывалить всю ненависть за годы обмана? Своё разочарование, которое для него, как и её любовь, никогда ничего не стоило? Следом пришла другая мысль, тихая и страшная: Клара позавчера душу бы за это отдала. Просто чтобы доказать, что у всего этого был смысл. Что у всех лучших моментов её жизни были райские основания. Что её самый важный и любимый человек в мире, тот, кого она называла необходимым, не является тем, что ему пытаются навесить. Даже если является… Ей хотелось знать, что он хотя бы её не обманывал. Не давая себе больше времени на думы, на колебания, она набрала Катю. Голос был хриплым от похмелья и боли. — Алло? — ответила Катя. — Дай командира Медведева. Она знала, что его номера отслеживаются. Катин — вряд ли. Сквозь шум и недовольный ропот слышно было, как капитан сначала буянит на свою сотрудницу, а потом с раздражением берёт трубку. — Что тебе опять надо, Смирнова?! Хочешь спросить, какую уголовщину ещё вытворить, чтобы я вообще с собой покончил от тупости нынешней молодёжи?! — Сколько заплатить за встречу? Её голос прозвучал холодно, мертвецки ровно. Почти как у отца на переговорах. Почти как у матери, отдающей распоряжения. На той стороне провода повисло онемевшее молчание. Он не ожидал такого. — Ну… Двести тысяч? — наобум, с вызовом бросил он, уверенный, что она смутится и откажется. — Хорошо, — коротко отрезала Клара, без тени колебания. — Я наличными вам привезу. Во сколько лучше? Всё было настолько легко, холодно, будто она заключала сделку на поставку бетона. Не было ни дрожи, ни стыда. Вот теперь она его действительно покупала. По-настоящему. И не хотела чувствовать за это ни капли сожаления. Уже расчувствовались, хватит. Она понимала, что Слава обязательно что-то скажет по этому поводу, а если ему не сообщат,  то она лично скажет. Просто, чтобы он знал: да, она заплатила. Она его купила. На короткое время, возможно, чтобы услышать самый страшный приговор в своей жизни, но купила. В голове метнулась чёрная, искажённая шутка: считай, оплатила материал на собственную эвтаназию. Медведев, ошарашенный, назвал время. Клара сказала, что подъедет. Игнорируя боль, лихорадку, тошноту, она поднялась с кровати. Душ — быстрый, ледяной, чтобы не дразнить и без того мучительную кожу. Волосы — мокрым пучком, высохнут сами в дороге. Еда — пара глотков воды, чтобы после опустошения нечем было блевать. Косметики она не нанесла. Какой смысл, если всё равно будут слёзы? Они всё смоют. Одев простую майку, чтобы ткань не задевала рану, она вытащила из самого дальнего угла шкафа тот самый строгий пиджак. Тот, в котором она стала куратором. Тот, в котором он предложил ей притвориться незнакомками. Теперь она надевала его как доспехи. Не для притворства. Она шла, чтобы он ответил за то, что это притворство продолжалось по сей день. Покинув квартиру, она захлопнула дверь. Сняла деньги в ближайшем банкомате — толстую, неприличную пачку. Она знала, что в ближайший год счета ей после такого точно заблокируют. Телефон она оставила дома на тихом режиме. Папа прилетит с криками, но пока крики должны быть только у неё. Взяв такси, чтобы не трястись в метро и не терпеть боль от трения пиджака о воспалённую кожу, Клара добралась до участка. Она вышла из машины и зашла внутрь стремительной, уверенной походкой, не глядя по сторонам. На входной посту она вовсе планировала пройти мимо, как призрак. — Девушка, документы! — окликнул дежурный. Она даже не замедлила шаг, бросив через плечо: — Зашла и зашла. Тебя что, трогает?! Она прибыла тютелька в тютельку. Катя, увидев её, поздоровалась, в глазах — тревога за её самочувствие. Клара прошла мимо с сухим, безжизненным «привет». Взгляд сразу устремился к Медведеву, ожидавшему её в коридоре: Куда идти? Следуя его коротким инструкциям, она молча вышла на задний двор, нашла его личную машину и оставила пачку денег под водительским сиденьем. Она не испытала ни грамма стыда за взятку сотруднику полиции. Кажется, все чувства умерли. Внутри оставалась только смерть. Холодная, тихая, законченная. Медведев, получив подтверждающее смс от коллеги, проводил её к знакомой уже двери в глухом коридоре. — Может, хоть с тобой поговорит, — бросил он, не глядя на неё. — Сомневаюсь, что это будет похоже на разговор, — равнодушно ответила Клара. Дверь открылась. Слава сидел на стуле посреди почти пустой комнаты. Неподвижно. Руки сжаты на груди, словно защищая или сдерживая что-то. Он смотрел на неё. Не как на Куколку. Не как на Клару Олеговну. Взгляд был пустым, холодным, безэмоциональным, как у незнакомца, которого вот-вот ограбят. — Двадцать минут. Время пошло, — сказал Медведев за её спиной, и дверь с глухим стуком закрылась. Замок щёлкнул. Отсчёт до гибели начался. Клара вошла с осанкой генерала, идущего на последний бой. Её взгляд, обычно зелёный и глубокий, был теперь цвета свинцовой воды подо льдом. — Деньги уплачены. У нас двадцать минут, — её голос, низкий и хрипловатый, резал тишину, как стекло. В нём не было ничего от той девушки с балкона. Она бы никогда не сообщила о том, что заплатила за это, но в ней не осталось того, что об этом бы смолчало. Только хлёсткая, отточенная сталь обвинения. Воздух в камере был спёртым и густым, словно его уже выдохли десятки отчаявшихся людей. Он пах пылью, окислённым металлом и ледяным формалином не прощающей системы. Они стояли друг напротив друга, как два острых осколка одного разбитого зеркала — близко, беспощадно отражая искажённые болью лица. Слава откинулся на стене, сцепив руки на груди. Его поза кричала о глухой обороне, о броне, которую он наращивал в себе все эти часы под прессом Кузьмича. В его тёмных, почти чёрных глазах плескалась не ярость, а усталая, вымороженная пустота. — Ты был там, — начала Клара, и её голос, обычно низкий и хрипловатый, прозвучал с металлической отточенностью. Она не дала ему слова, выбросив обвинение, как нож. Каждая фраза была порезом скальпеля — точным, безжалостным, рассекающим последние надежды. — Ты был в «Гараже». Есть доказательства. Её зелёные глаза, цвет морской волны в ярости, не отрывались от его лица, выискивая малейшую трещину. Она стояла с идеальной, почти архитектурной осанкой, но кончики её пальцев, спрятанные в карманах, мелко и беспорядочно бились о швы. Слава не ответил сразу. Он медленно, будто через силу, наклонился ближе к столу, и его тенистая фигура поглотила скудный свет. Его руки с длинными, архитектурными пальцами и шрамом на большом лежали на столешнице, неподвижные, как камень. — Я никогда обратного и не говорил, — произнёс он сухо, и его бархатный баритон был заглушён хрипотцой усталости. Взгляд, тёмный и непробиваемый, скользнул по ней, будто оценивая материал для будущего сноса. — А вот ты искренне притворялась, что знать не знаешь, кто такой Кузьмич… — Думаешь, я в своей семье с пелёнок выучиваю наркобаронов этого города? — её голос надорвался, прорвавшись сквозь холодную маску. В нём зазвенела та самая старая, детская обида — на свой мир, на своё происхождение, которое он сейчас тыкал ей в лицо. Он резко выпрямился. Движение было резким, кошачьим. Чёлка упала ему на лоб, но он даже не смахнул её. — Нет, в своей семье ты только с пелёнок запоминаешь, что любого человека можно купить, а потом также легко выкинуть, если он надоест. Слова ударили её в солнечное сплетение, физически лишив воздуха. Она сделала шаг назад, будто от силы удара. — Это ты мне говоришь?! Человек, предложивший после возвращения сделать вид, что никогда ничего не было?! — выкрикнула она, и её тонкие ноздри задрожали. — А что было?! — его голос сорвался на крик, впервые за эту встречу. Он ударил кулаком по столу. Глухой удар эхом отозвался в камере. — Что у нас было?! — Тот год, — прошептала она, и в её глазах вспыхнула хрупкая, обречённая надежда. Надежда на их переписку, на её одинокие письма в пустоту. — Запомнился как никчёмное убогое дерьмо, которое вспоминать не захочется никогда! Это было мерзко! Он выпалил это с такой искренней, сырой ненавистью к тому времени, что Клара буквально отшатнулась. В её сознании щёлкнуло: он говорил о её письмах и чувствах. Он называл их убогими и мерзкими. Слёзы, горячие и предательские, выступили на её длинных ресницах, застилая зелёную глубину глаз блестящей плёнкой. Она чувствовала, как по её щеке, прямо под скулой, скатывается первая капля, оставляя ледяной след. — Зачем тогда ты вообще вернул наши отношения, раз тебе так мерзко?! — её голос дрогнул, выдавая ту самую «убогую» уязвимость. Он смотрел на её слёзы, и в его тёмных глазах что-то ёкнуло — не жалость, а что-то похожее на яростное удовлетворение. Он нашёл слабое место и давил. — Ты же хотела, — произнёс он холодно, отчеканивая каждое слово. — Разве можно отказать принцессе. Не согласишься — заплатит... В его голосе была та самая гнусная, уличная насмешка, которую она ненавидела. Ощущение падения, провала в какую-то ужасную яму, стало физическим. Её сердце бешено колотилось где-то в горле. — То есть, ты не хотел ничего возвращать?! — Как будто тебя волновали мои чувства! — парировал он, и его лицо исказила гримаса, обнажившая идеальные, но стиснутые зубы. Клара буквально разрывалась изнутри. Перед глазами вставали ночи, проведённые над листами бумаги, дрожь в руках, когда она упаковала письма в конверт, которые ничего не получали в ответ. А потом — его внезапное возвращение, этот поцелуй на сцене, которым он извращённо насмехался над ней. Самые худшие моменты их отношений топили в себе лучшие и превращались в пропитавший её гной. — Я для тебя какое-то извращённое шоу, что ли?! — вырвалось у неё, голос срывался на фальцет. Слава резко пригнулся к столу, сблизившись с ней. Его лицо было теперь в сантиметрах от неё. Она чувствовала тепло его дыхания, видела каждую пору на его коже, каждый волосок у виска, начинавший седеть. Видела бездну ярости и боли в его глазах. — Вот что-что, а извращённым шоу, как выяснилось, ты была не для меня! — прошипел он, и слова падали на неё, как горячий пепел. — У нас был тупой многосерийный сериал с домашнего, а кому-то достались 50 оттенков серого с тобой в главной роли. Лёд пробежал по её спине. Он знал. Знает о «Гараже». Сердце упало куда-то в пятки, оставив в груди ледяную пустоту, но инстинкт самосохранения, гордость и дикий страх быть униженной ещё сильнее заставили её лгать. — О чём ты? — выдавила она судорожно, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — То есть настаиваешь, что в «Гараже» ты не была?! — он не отступал, его голос был тихим и страшным. — Я похожа на человека, который там мог быть? — она попыталась бросить это с презрением, но в голосе зазвенела фальшивая нота. — В том-то и дело, что нет. — Так, — прошептала она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. — Но я до этого уже очень много думал, что ты не похожа на человека, что так поступит, — он говорил медленно, растягивая слова и будто наслаждаясь её мукой. — А ты это вытворяла. Так что, твои визиты в «Гараж» являются ой каким неудивительным ходом. Мысленный крик разорвал её изнутри, но наружу вырвалось лишь беззвучное движение губ. Да, не такая, как хотел. Прости, что топила тебя в своих признаниях, голосила о своей нужде в этих жалких письмах. Прости, что я такая влюблённая до полоумия дура. Знай я, что в ответ будет такая реакция… Знай, что мои слова вызовут в тебе только омерзение, я бы заткнулась после первого же конверта. Я бы молча, одна, глотала слёзы и тихо сходила с ума от своей любви, лишь бы не видеть этого взгляда. Лишь бы не слышать, как ты называешь самое дорогое, что у меня было, «убогим дерьмом». Но она не сказала этого вслух. Это осталось леденящим вихрем в груди, ещё одним осколком, вонзившимся в сердце. — Я там не была, — солгала она снова, и дрожь в голосе была уже неуправляемой, физической. Казалось, вибрирует не голос, а всё её хрупкое тело. Слёзы текли по щекам свободно, горячие и безостановочные, оставляя солёные, жгучие дорожки на губах, смешиваясь с горечью его слов. — Правильнее употребить слово «бывала»?! — он пригвоздил её к месту взглядом. — Правильно никак не употреблять. — Ну да. Потребляли там тебя. Не удивлюсь, если ты ещё за это и платила. Ты же это любишь. Она сжала губы до белизны, пытаясь сдержать рыдание, которое рвалось из горла. Вся её гордость, весь её статус «Куколки» превращались в жалкую, промокшую тряпку. Он методично, с жестоким удовольствием, уничтожал её, слой за слоем. — Я там не... — Сними пиджак, — перебил он, и в его тоне не осталось ничего, кроме холодного, стального приказа. В нём не было ни тени того робкого, почтительного колебания, что она знала. Это был голос чужака. — Это же легко проверить, что ты там не была. Сними пиджак. Слова врезались в неё не как звук, а как физический удар в живот. Воздух перехватило. Это было последнее, чего она когда-либо ожидала от него. От Славы. От человека, чьи прикосновения были такими осторожными, что временами сводили с ума, — он будто боялся оставить отпечаток на её коже. Она помнила, как его рука замирала в сантиметре от её локтя, прежде чем поправить свитер. Как он отводил взгляд, если её блузка случайно расстёгивалась. Он строил невидимые стены из своей почтительности, и она, к своему стыду, иногда изнывала от желания, чтобы он был напористее, серьёзнее, чтобы наконец сломал эту хрупкую дистанцию. Но не так. Никогда — не так. Это наглое, публичное требование обнажиться, будто она вещь на досмотре, разрушило миры. Не только мир их доверия, но и мир её представлений о нём. Тот нежный, терпеливый образ, который она лелеяла в сердце, даже в гневе, рассыпался, обнажив под собой чужое, жестокое лицо. Боль от этого предательства его же собственных правил, его же созданной им же святыни, была острее, чем страх. Это было крушение самой основы, на которой держалась вся её — пусть и искажённая — картина их связи. — Ты хочешь меня раздеть?! — её шёпот вырвался, полный не только ужаса и оскорбления, но и леденящей, абсолютной потери. Она смотрела на него, и в её зелёных глазах плескалось смятение: Это не ты. Не может быть ты. — Когда другие тебя просят, ты делаешь это очень просто, — бросил он, и эта фраза, отравленная намёком, вонзилась в неё больнее ножа. Она не шевелилась, застыв, как парализованная. В ушах гудел нарастающий шум. Она видела, как его лицо окаменело. — Ясно. Он встал со стула и направился к ней. Каждый его шаг отдавался в её висках тяжёлым стуком. В его движениях была неукротимая, хищная решимость. Клара вскрикнула, вскочила, её тело среагировало инстинктом затравленного зверя. Она метнулась к двери, выкрикнула его имя — «Слава!» — но звук был полон паники, а не нежности. Он настиг её за два шага. Его руки, сильные и безжалостные, обхватили её сзади, поймали в ловушку.  Она отчаянно дёргалась, чувствуя, как грубая ткань его майки впивается в её спину. Одним резким, грубым движением он стащил с неё короткий алый пиджак. Раздался её крик. Не крик протеста или страха. Это был короткий, животный, раздирающий душу вопль чистой, невыносимой боли. Пиджак зацепился за что-то на её плече, дёрнул, рванул. Слава замер. Руки его разомкнулись. Он увидел то, что искал, но во что отказывался верить до последнего. На её левой ключице, там, где начинался мягкий изгиб плеча, зияла маленькая, воспалённая, гноящаяся ранка. В ней, впившись в плоть, тускло поблёскивал кусочек металла. Грубая, цыганская серёжка. Метка «Гаража». Он побледнел. Не просто побледнел — вся кровь отхлынула от его лица, оставив кожу землисто-серой, почти прозрачной. Его губы побелели, судорожно подрагивали. В его тёмных глазах отразился настоящий, первобытный ужас. Он парировал, бросал обвинения, но в глубине души он не верил. Не могло это всё быть так. Не могла его «Куколка», та, которую он берёг как хрустальный сон... — Господи, — выдохнул он, и в этом выдохе было крушение всего. Всех его надежд, всех его построенных в воображении замков. — Ты была там. Его голос был беззвучным шёпотом, полным опустошения. — Я туда пошла не просто так, — залепетала она, прижимая ладонь к пылающему огнём плечу, пытаясь хоть как-то оправдаться в его глазах, в которых теперь читалась только катастрофа. — Туда все идут не просто так! — его голос сорвался, вернувшись к крику, но в нём теперь звенела истерика, граничащая с отчаянием. — Не за этим... — А за чем?! — он навис над ней, его лицо исказила новая гримаса — мучительная, ревнивая догадка, которая была для него хуже любого подтверждения. — Чтобы тебя жёстко отымели в противовес тому, как надоедливый я тебя со всех сторон обхаживаю?! Она открыла рот, чтобы выкрикнуть правду. Что она ходила туда за доказательствами. Для него. Чтобы спасти. Но её взгляд наткнулся на его лицо — лицо человека, который только что назвал её самые сокровенные чувства «убогим дерьмом». Мысль ударила её с новой силой: если он узнает, что и в этот ад она погрузилась ради него, он сочтёт её не спасительницей, а окончательно помешанной, жалкой, убогой дурой. Это будет не жертва в его глазах. Это будет уже преследование. Очередное её навязчивое, мерзкое действие. Она сглотнула слова, и они встали в горле колючим, ядовитым комом. — По крайней мере, я это место гостем посещала, а не частью персонала, — выдавила она, пытаясь уцепиться за последние крохи достоинства. — По крайней мере, я не вытворял настолько мерзких действий, чтобы моего товарища тянуло вырвать, — парировал он, и его глаза метнулись к её ране, будто она была источником физической тошноты. — Смешно. Учитывая твои статьи, очень смешно. — Забавно разрушать жизни деньгами только богатым. Я в этом юмора не нахожу. Он унизил всё: её статус, её чувства, её попытки достучаться. Клара стояла, еле держась на ногах. Её колени дрожали, подкашивались. Вся сцена — его руки на ней, боль, его слова, этот взгляд ужаса и отвращения — слились в одно ощущение жестокого, публичного надругательства. У неё было чувство, что её изнасиловали самым жестоким образом, не тронув тела. В его глазах по-прежнему бушевала ярость, но теперь она смешалась с чем-то другим. С чем-то холодным и пристальным. Его взгляд, будто сканер, медленно скользнул по её плечу, задержавшись на ранке. Вся его энергия, всё напряжение, копившееся в камере, внезапно сфокусировалось на этой маленькой точке страдания. Тишина снова стала плотной, тяжёлой, давящей на барабанные перепонки. — Она воспалилась, — констатировал он плоским, безжизненным тоном. — Гноится. Почему не пошла к врачу? Клара отвернулась, глядя в грязную стену. — Папа снова взял под контроль все траты. Частный врач мне сейчас не по карману. Она ждала очередной колкости. Насмешки над «золотой девочкой», враз ставшей нищей. Но её ждало молчание. Долгое, тяжёлое. Потом он, не говоря ни слова, подошёл к ней так близко, что она почувствовала исходящий от него жар и запах дешёвого мыла, смешанный с гневом. Его руки — те самые, чьё прикосновение она когда-то ловила мысленно, — протянулись к её плечам, и Клара заметила, как они трясутся. Не от страха, а от того же дикого, сдерживаемого напряжения, что сквозило в его голосе. Она невольно отступила на шаг, спиной наткнувшись на холодную стену. Отступать было некуда. Он не стал её удерживать. Просто, резким, но всё же не грубым движением, взялся за полы её алого пиджака и стянул ткань с её плеч. Пиджак соскользнул, как павшее знамя, и упал на грязный пол. Внезапный холод камеры обжёг её кожу., но холод был ничто по сравнению с тем, что она увидела в его лице в тот миг, когда он взглянул на её оголённое, раненое плечо. Он дрогнул. Не всем телом, а лишь уголком его плотно сжатого рта — коротким, нервным подёргиванием, которое он тут же подавил. В его глазах, полных ярости, на долю секунды вспыхнуло что-то иное — шок, почти физическая боль. Он резко отвернулся, будто вид её страданий был для него невыносим, и отступил к столу, шатаясь. Его пальцы судорожно запустились в карманы потрёпанных джинсов, ища что-то. Он достал смятый бумажный платок — тот самый, что всегда носил с собой, — и показал его ей, не глядя, словно предъявляя инструмент. — Сядь, — его голос был низким и хриплым, не терпящим возражений. Клара не двинулась с места. Она стояла, окаменев, обнимая себя за плечи, пытаясь спрятать и рану, и дрожь, и стыд. Её разум был пуст, тело не слушалось. Тогда он, не повышая тона, шагнул вперёд. Его руки обхватили её талию — властно, но не грубо, с той же неизбежностью, с какой закрывается дверь камеры. Он развернул её, и мир на мгновение поплыл. Её ноги будто потеряли опору, и она, окаменев, обессилено повиновалась, опустившись на его колени. Движение было быстрым, целесообразным, лишённым какой-либо нежности, но и лишённым желания причинить боль. Это была просто констатация: так будет правильно. Так — необходимо. Она сидела. Её спина упёрлась в его грудь, в ту самую твёрдую, знакомую плоскость, о которую она когда-то мечтала опереться. Сквозь тонкую ткань его майки она чувствовала жар его тела — жар, который сейчас был не согревающим, а почти обжигающим. Она слышала ровный, намеренно замедленный пульс под его рёбрами — ритм, который он, казалось, силой заставлял себя держать. Её обволокло его ароматом — кожей, дымом, мужским потом и тем самым дешёвым мылом. Этот запах, знакомый до боли, затуманил ей рассудок, смешав прошлое и настоящее в невыносимый коктейль. В горле встал ком, и по её щеке, прямо к уголку рта, пустила слезу от горечи — горечи оттого, что эта близость, это место, о котором она тайно грезила, было даровано ей теперь, в такой момент, как акт не любви, а холодной, почти медицинской опеки. Всё же, вопреки всему, в этой жёсткой, вынужденной позе, под его властными руками, она ощутила странную, ужасную безопасность. Ту самую опеку, от которой бежала и которой, как оказалось, отчаянно жаждала. Даже сейчас. Особенно сейчас. — Не двигайся. Он смочил уголок салфетки слюной — антисептика отчаявшихся. Его пальцы обхватили её плечо, фиксируя. Другой рукой он взялся за холодную сталь серёжки. Первый контакт был огнём. Не просто болью — это было вторжение. Чужое, безжалостное вторжение в её плоть, в самое сокровенное, что у неё осталось: её стойкость. Она вскрикнула — коротко, по-звериному, — и тут же закусила губу до крови, пытаясь загнать звук обратно, в глотку. Боль была острой, рвущей, живой. Она прожигала нерв за нервом, посылая в мозг белые, слепящие вспышки. Её пальцы, ища опору, впились в собственное колено, цепляясь за грубую ткань джинсы так, будто хотели прорвать её. Суставы побелели, ногти вдавились в кожу, передавая в мозг хоть какой-то, пусть жалкий, контролируемый сигнал боли взамен этой дикой, неконтролируемой агонии в плече. Слава почувствовал это всем телом, сильнее, чем видел. Он почувствовал, как она сжалась в комок, как дрожь пробежала по её спине волной, передавшись ему через точку соприкосновения. Он увидел, как её костяшки на руке, вцепившейся в собственное колено, побелели от напряжения, и что-то в его собственной груди сжалось в ответ — не жалостью, а чем-то более древним, инстинктивным, что кричало о необходимости остановить эту пытку, даже если он сам её причинял. — Не мучай своё колено, — его голос прозвучал прямо у неё над ухом, монотонно, без единой интонации, как заклинание шамана, отгоняющего злых духов. — Мучай моё. Оно покрепче будет. Прежде чем её сознание, затуманенное болью, успело обработать слова, его рука — тёплая, шершавая, сильная — накрыла её сведённую судорогой кисть. Его пальцы, умелые и властные, разжали её хватку с такой лёгкостью, с какой открывают бутылку. Прежде чем она поняла, что происходит, он прижал её раскрытую, дрожащую ладонь к своему собственному колену. К твёрдой кости, обтянутой кожей и грубой тканью джинсы. Контакт был шокирующим. Это была не опора — это была жертва. Он подставлял под её удар себя. И она, не думая, не осознавая, вцепилась. Вцепилась так, как тонущий хватается за острый обломок, готовый впиться в него до крови, лишь бы не пойти ко дну. Её пальцы сжали его мышцы с такой силой, что её собственные суставы заныли, а кончики пальцев начали неметь. Ему было больно — она чувствовала, как напряглись и закаменели мышцы его бедра под её ладонью, как его тело стало жёстким, как сталь. Но он не издал ни звука. Ни вздоха, ни стона. Он просто принял её боль. Вобрал её в себя через эту точку контакта, сделал её своей, и продолжил свою работу, его пальцы у раны не дрогнули ни на миллиметр. Он вынимал серьгу медленно, с чудовищным, бесчеловечным терпением, стараясь не порвать воспалённую, нежную плоть. Каждый микроскопический сдвиг металла был новой пыткой, новым витком ада. Она уткнулась лбом в его плечо, в то самоё место, где ткань майки уже была влажной от её дыхания. Она сдерживала рыдания, выжимая из себя тишину, кусая изнутри свою щёку, пока не почувствовала вкус металла. Её дыхание было горячим, прерывистым, влажным ему на шею. Его же собственное дыхание было ровным и намеренно глубоким — он дышал за неё, втягивая воздух полной грудью и медленно выпуская его, задавая ритм, который её собственное тело, вконец измотанное, начало невольно, с отставанием, повторять. Это был единственный якорь в этом море боли — этот размеренный, тёплый ритм у её виска. Когда металл наконец вышел из мяса с тихим, влажным, отвратительным звуком, по её плечу тут же побежала тёплая струйка. Кровь, смешанная с сукровицей и гноем. Он тут же, почти в том же движении, прижал к ранке чистый край салфетки. Не приложил, а именно прижал — крепко, почти болезненно, с таким давлением, чтобы остановить кровь любой ценой, даже если это причиняло новую, тупую боль. Это был жест не заботы, а завершения работы. Ликвидации последствий. Вдруг стало тихо. Тише, чем было до этого. Боль отступила, оставив после себя пульсирующую, оглушённую пустоту. Воздух, пахнущий теперь железом и антисептиком отчаяния, снова заполнил пространство. Всё. Процедура завершена. Можно вставать. Отделить своё тело от него, разорвать этот противоестественный, мучительный контакт. Отстраниться. Встать на шаткие ноги, подобрать с пола своё достоинство вместе с пиджаком и уйти. Прочь из этой камеры, прочь от него, прочь от этого кошмара, где боль и нежность сплелись в один неразрывный, ядовитый узел. Но она не двинулась. Она осталась сидеть на его коленях. Её спина, истерзанная дрожью, всё так же была прижата к его груди. Её рука — та самая, что только что впивалась в его плоть, — всё так же лежала на его ноге, но хватка ослабла, превратившись в простое касание, в необходимость ощущать опору. Медленно, будто каждое движение давалось ценой невероятного усилия, она откинула голову назад. Её затылок, её шея, все уязвимые места, оказались на изгибе его левого плеча. Она облокотилась на него всем весом — не просто тела, а всей своей усталости, всей накопленной боли, всего своего сломленного, растоптанного недоверия. Это был жест полного истощения, где уже не осталось сил даже на защиту. Это была не просьба. Это была безоговорочная капитуляция тела. Тела, чья клеточная память была сильнее разума. Тела, которое помнило балкон, где они впервые так близко дышали одним воздухом. Помнило тяжесть его руки на талии, не сковывающую, а утверждающую. Помнило, как однажды, в забытьи, оно засыпало под мерный звук его дыхания, и это был самый безопасный сон в её жизни. Он замер. Всё его существо превратилось в одну напряжённую струну. Его руки, всё ещё державшие салфетку у раны, повисли в воздухе, беспомощные и нелепые. Он смотрел на макушку её золотых, растрёпанных волос, на хрупкую, почти прозрачную линию её шеи, где билась жилка. В этот миг та глухая, бронированная стена, которую он выстроил внутри себя от обиды и ярости, дала глубокую, роковую трещину. Сквозь неё хлынуло всё, что он так яростно запирал: непрошенная нежность, бессильная ярость на обстоятельства, и та самая, первобытная потребность защитить, которая всегда в нём жила. И тогда его руки, наконец, опустились. Не чтобы оттолкнуть. Он обнял её. Сначала осторожно, почти робко, так, чтобы ни единым движением не задеть воспалённую рану. Потом — крепче, но всё равно нежно, с таким трепетом, будто боялся, что от одного неловкого прикосновения она рассыплется у него в руках, как древняя, сухая глина. Его большие, грубые ладони, покрытые шрамами и мозолями, легли поверх её холодных, измученных рук, всё ещё лежащих на его колене. Он просто прикрыл их. Укрыл от мира, от холода камеры, от их собственного взаимного уничтожения. Он стал её щитом, даже если сам был частью атаки. Затем он наклонил голову. Его губы, сухие и потрескавшиеся от напряжения, коснулись её плеча — не раны, а чистой, неповреждённой кожи чуть выше. Он не поцеловал её. Он просто прильнул к ней. Прижался так, чтобы чувствовать тепло её кожи, запах её волос, смешанный с запахом крови и отчаяния, и дышал. Его дыхание, глубокое и неровное теперь, смешивалось с её прерывистыми вздохами. В камере воцарилась тишина, но не прежняя, враждебная, а густая, бархатная, всепоглощающая тишина, в которой существовали только они двое, тепло их тел и этот немой диалог прикосновений. Они сидели, как двое последних людей в эпицентре катастрофы — будто вокруг бушевал ураган или извергалась лава, но в этом маленьком пятне, где они соприкасались, царил хрупкий, обманчивый покой. Они не могли уйти, потому что это означало бы шагнуть прямо в жерло, остаться наедине с тем кошмаром, что их окружал. Их связывала не любовь и не доверие в этот миг, а общая катастрофа и мучительная, неистребимая память тела о другой, возможной реальности. — Слава, — её голос был едва слышен, шёпотом, обращённым не в воздух, а прямо в его кожу, в то место, где его губы касались её плеча. — Пожалуйста, скажи мне правду. Скажи, что это не ты. Сознайся… Сознайся во всём, что было не так. И мы… Мы как-нибудь… Её слова, её мольба, прорвавшаяся сквозь эту хрупкую, иллюзорную плотину из тишины, стали последним, сокрушительным ударом. Он понял. Она просила признаться не в том, в чём он был виноват перед ней. Она просила признаться в том, чего он не делал. В той вине, которую для неё тщательно собрали улики. Она всё ещё верила в его предательство. Их молчаливое перемирие было не взаимным прощением, а лишь временным истощением сил на битву. Всё тепло, вся эта обманчивая нежность, возникшая на секунду, ушли из него, будто вымороженные ледяным ветром. Его мышцы снова окаменели, стали жёсткими и негнущимися. Его объятие не стало грубым — оно просто ослабло, лишилось смысла, стало пустой формой. Он медленно, очень медленно отстранил её от себя, разорвав точку соприкосновения у плеча, убрав руки с её рук. — Вставай, Клара, — сказал он тихо, но так окончательно и бесповоротно, что в этих двух словах захлопнулась дверь не только камеры, но и всех возможных будущих. — Иди. Всё кончено. Он больше не смотрел на неё. Его взгляд упал на окровавленную салфетку в его руке, на маленькую стальную серёжку, лежавшую на его ладони, как финальная улика, как символ всего, что их разъединило и отравило. Вещественное доказательство конца. Она поднялась с его колен. Её ноги дрожали, подкашиваясь, как после долгой болезни. Она наклонилась, подняла пиджак с грязного пола, но не надела его, а беспомощно накинула на руку, прикрывая свежую, пылающую рану. Она посмотрела на его склонённую, будто обезглавленную голову, на его сцепленные в тщетном усилии руки, и в её зелёных, бездонных глазах плескалось целое море недосказанного — обломки доверия, тени поцелуев, морок любви, которая тонула не в небытии, а в густом, чёрном тумане лжи. Она развернулась и вышла. Не оглядываясь. Дверь закрылась за ней с тяжёлым, металлическим щелчком, который прозвучал как последний гвоздь в крышку гроба. Слава сидел один в абсолютной, гробовой тишине, которая теперь казалась ещё громче, чем их ссора. Потом его рука медленно сжалась в кулак. В нём была и серёжка, и окровавленная тряпка. Он сжал так сильно, что кости пальцев хрустнули, а края металла впились в ладонь. Боль была острой, чистой, понятной. Гораздо понятнее, чем та слепая, рвущая на части агония, что бушевала у него в груди, чуть выше. Клара вылетела из участка, словно за ней гнались все демоны ада. Но на крыльце силы, которые поддерживали в ней жизнь последние двадцать минут, мгновенно испарились. Она едва успела дойти до стены здания, прежде чем её ноги подкосились. Облокотившись на холодный, щербатый бетон, она завыла. Это не был плач. Это был вой. Низкий, гортанный, раздирающий предрассветную тишину. Звук, который выламывался из самой глубины, из того места, где живёт первобытная боль. Так воет зверь, который вернулся к логову и нашёл его пустым, с пеплом вместо семьи. Она не просто плакала по человеку. Она выла по целому миру, который только что рухнул в небытие. По прошлому, где каждый её день последних лет был окрашен его присутствием, даже в разлуке. По будущему — тем сотням придуманных сценариев, чертежей их общей жизни, которые она тайно выстраивала в голове. Она прощалась с половиной самой себя. С той Кларой, которая умела любить так безрассудно и так надёжно, которая верила, что их связь — это не сюжет, а аксиома. Этот вой был похоронным маршем для неё самой. Из двери, захлопнувшейся за ней, вылетела Катя. Её лицо было бледным от ужаса. Она услышала этот звук ещё внутри и бросилась бежать, нарушая все инструкции. Она подбежала, осторожно, как к раненому животному, обняла Клару за плечи. — Клар, дыши, пожалуйста, — её голос дрожал, но руки были твёрдыми. Она прижала её к себе, не обращая внимания на то, что форма намокает от слёз. Одной рукой она гладила её растрёпанные золотые волосы, прижимая её голову к своему плечу, пытаясь поймать её взгляд, затуманенный невыносимой болью. — Всё, тише, Кларочка, тише… Но слова не долетали. Клара почти не чувствовала её. Её тело, потеряв последние силы, сползло по стене. Катя не удержала её, лишь смягчила падение, опустившись вместе с ней на холодный, грязный асфальт. Клара сидела, подогнув ноги, её лицо было скрыто в ладонях, а плечи сотрясали беззвучные теперь, но оттого не менее страшные, судорожные рыдания. Она задыхалась, ловила ртом воздух, и казалось, ещё немного — и она просто рассыплется в прах. Слава в своей звуконепроницаемой камере не слышал ничего. Он сидел, уставившись в одну точку, чувствуя, как в кулаке стальная серьга впивается в кожу. Зато эти вопли слышал Медведев. Старый следователь замер. Сигарета замерла на полпути ко рту. Его сердце, давно закованное в броню цинизма и формальностей, впервые за двадцать лет содрогнулось. Этот звук пробил все наросты. Он вспомнил... Нет, он скорее почувствовал что-то забытое, стёртое годами. Один из молодых оперативников, выглянув в окно и увидев сцену на асфальте, неуверенно обернулся: — Нам... Нам надо ей что-то вызвать? Скорую или... Они, привыкшие к крикам и ругани, терялись перед такой тихой, всепоглощающей катастрофой. Никакой инструкции для этого не было. Медведев, сам не отдавая себе отчёта, отложил папку. Без слова вышел на улицу. Резкий, холодный воздух ударил в лицо. Он увидел Катю, прижимающую к себе трясущуюся фигурку в разорванном алом пиджаке. Катя, заметив его, инстинктивно попыталась встать, вытянуться по стойке «смирно», но не могла отпустить Клару. Медведев подошёл. Его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемо. — Ковалёва, — его голос прозвучал жёстко, как всегда. — Вы от работы отстранились, форму испачкаете, и с гражданскими что у вас за болтовня? — Извините, — всхлипнула Катя, пытаясь поднять подругу. Медведев на секунду перевёл взгляд на Клару. Она не видела его. Она была в своём аду. Он смотрел на её сжатые в кулаки пальцы, на окровавленное плечо, на абсолютное, детское отчаяние на её лице. Что-то в его взгляде дрогнуло, но лишь на миг. — Я такси вызову, — резко сказал он, доставая телефон. — Отвези её домой. Деньги-то у меня теперь есть. Последнюю фразу он добавил, не столько гордясь фактом наличия зарплаты, сколько бросая её Кларе, словно оправдываясь. «Это не забота. Просто для меня это копейки. Не подумай ничего». Он не хотел, чтобы кто-либо, и особенно эта сломленная девчонка, подумал, что для него их трагичная история что-то значит. Что этот вой отозвался в нём чем-то большим, чем профессиональным раздражением. Катя послушно кивнула, получив приказ. Когда подъехала машина, ей с трудом удалось усадить в неё Клару, которая почти не контролировала своё тело. Всю дорогу Клара билась в тихих, надрывных рыданиях, не реагируя на слова. В конце концов, у себя в квартире, глядя на её пустой, ужасающий взгляд и понимая, что та может навредить себе, Катя, со слезами на глазах и дрожащими руками, сделала ей укол лёгкого седативного. Только тогда Клара наконец погрузилась в тяжёлое, беспамятство, похожее на забытье, но хотя бы перестала разрушать себя изнутри. Слава криков не слышал, а вот Кузьмич — слышал. Сидя в камере, он уловил отголоски через приоткрытую форточку, через череду коридоров. Он не видел слёз, но слышал этот сдавленный, дикий вой отчаяния. И он улыбнулся. Широкая, неторопливая, довольная улыбка растянула его губы. Он откинулся на жёсткой лавке, закрыл глаза и вслушивался. Каждый прерывистый всхлип, каждый сдавленный крик были для него музыкой. Каждая нота боли в голосе Клары доставляла ему истинное, физическое наслаждение, похлеще любого наркотика или оргазма. Это был его триумф, и он смаковал его, как самый изысканный напиток, пока эхо последних рыданий не растворилось во времени. Три часа ночи. Время, когда город замирает, а боль просыпается. Клара открыла глаза не от звонка, а от внутреннего толчка — будто сердце, затихшее на пару часов, снова запустилось в пустую грудную клетку и ударилось об рёбра. В комнате, кроме слабого света фонаря из-за шторы, горела настольная лампа. И в её жёстком свете, в кресле у её рабочего стола, сидел отец. Олег Иванович не выглядел как человек, который ждал. Он выглядел как судья, вынесший приговор и явившийся его огласить. Его лицо, обычно бесстрастное и собранное, было искажено нескрываемой, холодной яростью. Он смотрел на дочь: на её растрёпанные волосы, на бледное, опухшее от слёз и укола лицо, на пиджак, брошенный на пол с бурым пятном на плече. — Ты похожа на привидение из дешёвого хоррора, — его голос прозвучал как удар хлыста. — Так бегать за этим ничтожеством... Нарушить всё, чему я тебя учил! Ты хоть понимаешь, как низко ты пала? — Ты меня запрёшь дома, — произнесла она. Не вопрос. Констатация. Голос был хриплым, безжизненным. — Разумеется, — отрезал он, не меняя интонации. — И счета прикроешь. — Очевидно. Она медленно села на кровати, движения её были механическими, лишёнными обычной лёгкости. Она не смотрела на него. — И камеры, возможно, поставишь, как у бабули в доме? — Почему нет? — Он откинулся в кресле, сложив руки. — Мне нужно знать, где ты. Правда, бабушка ставила их, чтобы бороться с забывчивостью, а отцу нужно было просто контролировать свою «самую важную вещь». Свою собственность. — Я опозорила фамилию. Позор семьи. А ты говорил, — продолжила она тем же монотонным тоном, будто зачитывала список покупок, в котором не было ни одной нужной ей вещи. — Да, и в участок больше ни ногой. — Меня туда даже на руках уже не пустят, — сказала она, наконец подняв на него взгляд. В её зелёных глазах ни вызова, ни страха. Только пустота. Абсолютная и ледяная. — Я все условия приняла. Что они бессрочны, тоже понимаю. Можешь идти. Он резко встал, и кресло отъехало с неприятным скрипом. — Ты сама за меня выбрала, что я скажу?! — Нет, — она перебила его, и в голосе впервые появилась крошечная, едва уловимая искра. Но не жизни. Решимости. — Я и за себя решила. Я увольняюсь. Она встала, подошла к комоду, достала чистую пижаму. Её движения были точными, но как у робота, запрограммированного на простейшие действия. В ней не было ничего живого — ни стыда, ни страха, ни даже привычной для неё холодной ярости. Только выжженное поле. — Ты сдурела?! — его голос сорвался, в нём зазвенело нечто, похожее на настоящую панику. — У тебя счета сейчас заблокированы! Откуда ты деньги будешь брать?! — Не знаю, — она стянула джинсы, не обращая на него внимания. — Может, в продавцы пойду. Может, в уборщицы. Мне главное, чтобы пока что меня не трогали и просто оставили в этой квартире. — Если ты уволишься, я отберу у тебя квартиру! — Он почти крикнул, пытаясь достучаться, найти рычаг. — Хорошо, — она надела пижамную рубашку. — Главное, чтобы меня не трогали на улице. Только коробку надо выбрать побольше. Она укрылась одеялом, подтянув его под подбородок, и снова посмотрела в потолок. Говорила с ним, как кукла с разряженными батарейками. — Клар, тебе что, вообще наплевать?! — в его голосе прорвалось что-то новое — растерянность. Его тактика давления не работала. Перед ним была не дочь, а пустой сосуд. — Совершенно, — подтвердила она. — Я сейчас хочу только лежать. Хочешь забрать деньги? Ок. Хочешь квартиру? Ок. Всё тебе в удовольствие, ничего не запрещаю. — Ты не переживёшь жизни в съёмной хате. Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах, в самой глубине той пустоты, вспыхнула одна-единственная, страшная искра правды. — Я уже не жива. Голос её дрогнул, в нём появилась густая, как смола, горечь. Не сожаления, а констатации необратимого факта. Отец замер. Он сделал шаг к кровати, но не сел. Не решился нарушить эту хрупкую, мёртвую границу. — Клар, — его голос стал тише, жёсткость сменилась на что-то неуловимое, — Он того не стоит. Она молчала несколько секунд. Потом ещё выше натянула одеяло, будто пытаясь исчезнуть. — Знаю, — прошептала она в ткань. — Но от этого не легче. Знаю. Да, убийца. Предатель. Актёр. Врун. Наркодилер. Да, он. Но ей предстояло теперь не просто вычеркнуть его из жизни. Ей предстояло отделить его от собственного тела. Вырезать опухоль, которая так долго росла, что уже дала метастазы во все органы чувств, в память, в будущее, в понимание самой себя. Причём случай настолько запущенный, что доктор, которым являлся её собственный разум, уже и определить не мог, где мёртвые ткани, а где ещё живая, кровоточащая плоть. Резать придётся вслепую, рискуя искалечить то немногое, что, возможно, ещё могло выжить. Отец, уловив это абсолютное, бездонное обречение в её словах, просто стоял. Потом, неловким жестом, поправил край одеяла у не раненого плеча. — Спокойной ночи, — глухо сказал он. Он развернулся и вышел, не хлопнув дверью. Не было ясно, на каких условиях они согласили, но Кларе, по большому счёту, было три кучи на все его условия. Ей было нужно только одно — чтобы всё прекратилось. Шум мира, давление ожиданий, сама необходимость дышать. Она почти провалилась обратно в тяжёлое, лекарственное забытье, когда её телефон на тумбочке завибрировал, разрывая тишину резкой, навязчивой трелью. Она открыла глаза. На экране светилось: 05:17. Катя. В полубреду, с заплетающимся языком, она приняла вызов. — Если ты хочешь сообщить мне новости, то позвонила вовремя. Я только что сделала себе доп. Укол, — пробормотала она, голос был чужим. — С тобой Слава не связывался? — голос Кати звучал странно: напряжённо, почти испуганно. Клара хмыкнула, и звук вышел горьким и сухим. — Как он мог? У него же телефон в полиции забрали. — А с чужих номеров? Лёд тронулся где-то глубоко внутри, под толщей седативных. Сознание, еле-еле, начало просыпаться, пробиваясь сквозь вату. Что-то было не так. Очень не так. — Катя, что случилось? — её собственный голос прозвучал уже чётче. На том конце несколько секунд царила тишина. Такая густая, что Кларе показалось, будто она слышит, как бьётся её собственное сердце где-то в горле. — Катя! — она крикнула в трубку, и этот крик заставил её сесть на кровати. — Они сбежали, — наконец выдохнула Катя, и её слова были полны ужаса. — Из участка. Слава и Кузьмич. Как-то сумели взломать двери и ушли. Дежурные с травмами в больнице. Слова повисли в воздухе, а потом врезались в Клару, как обух топора. Он на свободе. Не просто отпущен. Он сбежал. Совершил новое, отчаянное преступление. Сломал правила. Исчез в ночи. Лекарственная апатия мгновенно испарилась, сгорела в адреналиновом всплеске. Вместо неё по жилам ударил чистый, первобытный ужас, смешанный с чем-то ещё — с дикой, неконтролируемой надеждой, которая тут же была раздавлена новым витком кошмара. Телефон выскользнул из её ослабевших пальцев и упал на одеяло. Где-то во тьме этой ночи бродил Слава, а с ним — вся её прошлая жизнь, её боль, её неразделённая любовь и новая, смертельная опасность. На низком столе перед ним, аккуратно разложенные веером, лежали листы бумаги. Они были разного размера, некоторые — с капельками воска, другие — слегка помятые по краям. Они шелестели под его пальцами, тонким, чистым звуком. Он взял один лист, поднёс ближе. Бумага была качественной, плотной. На ней, ровными, почти архитектурными строками, лежали письмена ярко-зелёными чернилами. Цвет её фирменной ручки. Цвет надежды. И, что самое поразительное для него, страницы всё ещё благоухали. Слабый, но ясный шлейф её духов — нечто дорогое, свежее, с нотами бергамота и кедра. Он провёл пальцем по строчке, бережно, стараясь не помять, будто боясь лишиться хоть малейшей, вещественной частицы её присутствия. Как археолог, нашедший хрупкий папирус. — Письма —  просто изумительный шедевр, — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, почти эстетская оценка. — Как хорошо, что они все сохранились. По кафельному полу раздался гулкий, ритмичный стук каблуков. Лиза подошла к дивану, вызывающе звеня бубенчиками на своём кружевном белье — очередная издевательская прихоть Кузьмича, превратившая её в дрессированное животное. — Да, хорошо, что я ленивая тварь, которая бросала их в пакет в шкафу и так и не выкинула, — равнодушно бросила она, садясь на край дивана, подальше от разложенных листов. Кузьмич не отрывал взгляда от строчек. — Ну, кукла писала очень красочно. Столько признаний всему подряд… — он облизнул губы. — Буквально мольба о том, чтобы её отымели во всех позах. — Ему. Да, — тихо поправила Лиза, глядя куда-то в сторону, на танцпол, где тела сливались в одно аморфное пятно. — Ему она многое позволила бы. — Они настолько открытые, — продолжал он, перебирая страницы. — Слушай, а вот что бы сделал Слава, если бы всё-таки их получил? Разговор висел в воздухе, максимально токсичный, пропитанный цинизмом. Кузьмич опошлял всё, выискивая между строк не чувства, а грязь. Лиза отвечала ровнее, её тон был почти милым, но за этой милостью сквозила усталая ясность. — Ну, вне всякого сомнения, он бы их прочитал, — сказала она, наконец переведя на него взгляд. — Скорее всего, не единожды. Возможно, какие-то носил бы с собой, как вечное напоминание. Ну и, да… Он бы точно хранил их не в старом мусорном пакете. — Ну, учитывая, сколько в этом соплей, им там самое место, — фыркнул Кузьмич. Он нашёл ту строчку, где Клара писала, что скучает по шелесту его карандаша о бумагу. — «Шелест карандаша»… Думаю, он бы вставил ей его в одно место, чтобы пошелестело, — заржал он, довольный своей «остротой». Лиза беззвучно хмыкнула, опустив глаза. Как ни крути, эта грубость, это намеренное втаптывание чего-то хрупкого в грязь, вызывало в ней тихое, почти забытое отвращение. — А что Слава ей писал, говоришь? — переключился Кузьмич, откидываясь на спинку дивана. — Два письма, но они совсем короткие. Зато весьма больные для него, — её голос стал ещё тише. — Почему? — Ну, — она взяла со стола чужой бокал, сделала глоток, поморщилась. — Он бросал своего единомышленника, который, по его мнению, его купил, а уже где-то там понял, что глубоко в неё влюблён. — О-хо-хо! Мальчик просто хотел секса, — Кузьмич хлопнул ладонью по столу, рассыпая пепел на письма. Он снова погрузился в фантазии, опошляя всё подряд. Представлял, как Слава взял бы её прямо среди колонн в институте, насадил на какую-нибудь греческую статую. Лиза слушала, лицо её было каменным. — В случае этих писем сложно применить такое слово, — наконец мягко, но твёрдо отклонилась она. Она их читала. Они были совсем не об этом. — Они будто написаны кровью. — Он был в армии, милая, — отмахнулся Кузьмич, его глаза уже блестели от нового кайфа. — Всё, что пишется там в таком виде, написано спермой. Господи, ну они идеальные! Как ты и говорила — созависимые невозможно. — Я не называла их так, — поправила она, и в её голосе впервые прозвучала лёгкая, холодная сталь. — Я сказала — необходимые. — В этом нет никакой разницы, — заключил он, уже теряя интерес к семантике. Он бережно, с той же жуткой аккуратностью, стал складывать письма обратно в старый, полиэтиленовый пакет. — Главное, что это — прекрасный психологический аттракцион. Да и ещё с роскошным выигрышем. Она за него хоть родителей родных ограбит. Не возможность, а сказка. Он завязал пакет, погладил его, как драгоценность. Потом потянулся к столику, к разложенным дорожкам. Его взгляд упал на стройную стриптизёршу, которая замерла у шеста, наблюдая за ними с пустым взглядом. Он мотнул ей головой, вызывая к себе. Девушка замерла, в её позе читалось мгновенное напряжение. Она знала, какой он. Знала, как он издевается, но повиноваться приходилось. Медленно, будто на эшафот, она сделала шаг в его сторону. — Вот я с ними поиграюсь, — прошипел Кузьмич, уже предвкушая, как растопчет их маленький, «необходимый» мир. — Кукла даже не поймёт, в какой момент у неё перережут ниточки. Он ушёл вглубь притона, волоча за собой жертву и прижимая к груди пакет с чужой душой. В зале осталась только Лиза и запах увядающих духов Клары, который окончательно растворился в вони «Гаража».