Гоняясь за тобой

Вряд ли Слава и Клара знали, когда Сатана подсел за их стол и без того сложных отношений. Он сделал это тихо, притворяясь другом, чтобы они и не поняли, как фатальна новая появляющаяся трещина. Тот вечер в баре начинался как любой другой рабочий вторник. Слава вытирал стойку, механически переставляя бокалы, мыслями где-то между архитектурными расчётами, которых он лишился, и счётом за аренду, который надвигался. Небо снаружи разверзлось, обрушив на город стену холодного дождя. Именно под его стук дверь звякнула, впустив промозглый воздух и промокшую до нитки фигуру. Слава поднял взгляд и замер. Под потускневшей причёской, под стекающим с куртки дождём было знакомое, но сильно изменившееся лицо. — Лиза? Она вздрогнула, встретившись с ним глазами, и на её лице на секунду мелькнуло что-то вроде растерянного облегчения. — Слава. Чёрт, я просто от дождя… Не думала, что ты здесь работаешь. Они не виделись несколько лет. Лиза отчислилась из университета ещё до его возвращения из армии, и хотя они планировали встретиться, жизнь постоянно разводила их по разным углам этого города. — Проходи, обсохни, — кивнул он к стойке, наливая ей кофе покрепче. — За счёт заведения для старой знакомой! Выглядишь, будто тебя через мясорубку прокрутили. Он видел — с ней творилось что-то не то. Глаза бегали, она не могла усидеть на месте, пальцы теребили мокрый рукав. Она только что потеряла что-то важное. Дозу, за которую ей предстояло неделю отрабатывать в «Гараже» Кузьмича, и она это знала. Знала, что «прилетит» по самое не хочу. Отчаяние и ярость на себя клокотали в ней, и чашка горячего кофе была жалкой попыткой успокоиться, которая сильнее разжигала внутреннюю бурю. Он собирался спросить, как дела, но в этот момент дверь снова распахнулась. В бар, сметая с себя капли дождя и собственное раздражение, ворвалась Клара. Народу было много, шумно, она, не замечая никого на своём пути, швырнула сумку на свободный стул у их привычного столика. — Всё! Я всё! Больше ни одного чертежа этого идиота-заказчика! — выпалила она, даже не поздоровавшись, срывая с шеи шарф. — Он хочет, чтобы небоскрёб держался на воздухе и розовых пони! Я увольняюсь! Слава не мог сдержать улыбку. Она была прекрасна в своей ярости. — Успокойся, Куколка, — сказал он, уже наливая в высокий стакан её любимый мохито (без рома, она за рулём). — Выпей сначала. Потом уволишься. Или убьёшь. Решим. — Работай ты со мной, действительно бы это решил! — Прозвучало так, как будто планируешь брать меня на должность Сорвиголовы. — Я не так мстительна, — почти мурлыкала Клара, доставая свой ноутбук. Естественно, она, как и всегда, планировала провести здесь много времени. — А не ему ты в прошлый раз в четыре ночи чертёж отправляла? — издевался Слава. — Впрочем, какие там расценки зарплат у Сорвиголов? Бармен рассмеялся и бросил взгляд в сторону Лизы. Она замерла, прижавшись к стойке в тени, наблюдая. Он принял решение мгновенно. Не сейчас. Не в таком состоянии. Рассказ о случайной встрече с подругой, с которой они не виделись года, только добавит ей стресса, вызовет ненужные вопросы. Он просто обернёт это в шутку. Клара схватила стакан, сделала большой глоток. — Спасибо. Ты — единственное светлое пятно в этом дне из сплошного дерьма. — О, я могу быть и ярче, Куколка, — парировал он, подмигивая. — Хочешь, чмокну тебя на счастье? Для удачного увольнения. Она фыркнула, и на её лице наконец появилась улыбка — сбитая с толку, но настоящая. — Сохрани это для своего менеджера. Хотя нет, не надо, он, кажется, женат. — Его проблемы, — пожал плечами Слава. Он поднёс руку к губам, сделал вид, что посылает воздушный поцелуй, и направил его прямо в её стакан. — Всё. Теперь в твоём мохито двойная порция удачи, и моей личной магии. Работает безотказно. — Так тот чертёж, насколько я помню, перерисовывал ты? — смеялась Клара. — Ты часто пьёшь здесь! — удаляясь к другим клиентам, восклицал он с улыбкой. — У меня уже совсем не осталось удачи, Куколка! Щёки её порозовели уже не от гнева. Она взяла стакан и отошла к их привычному столику в углу, усаживаясь за ноутбук и явно собираясь немедленно составить заявление об уходе. Пройдя ещё парочку клиентов, Слава вернулся к Лизе. В её глазах не осталось и следа растерянности. Только ледяная, оценивающая насмешка. — Ты до сих пор называешь её «Куколкой»? Серьёзно? — её голос был тихим, но каждый звук резал. — Почему нет? — он пожал плечами, стараясь казаться небрежным. — Ну, это же буквально тупая безмозглая пустышка. — Это твоё видение ситуации, — его голос потускнел. — Разве мне не виднее? — она улыбнулась, и в улыбке этой была ядовитая игла. — Очень сомневаюсь. Она наблюдала за ним, как хищник. Он не состоял в её «грязных делишках», это она знала точно, но он был виновен в другом — в наивности. В этой слепой, почти болезненной преданности, которую он выставлял напоказ, пока его объект обожания, казалось, даже не догадывался о его истинных чувствах. — Она просто такая, — пробурчал он в ответ на её немой вопрос, отводя взгляд. — Если ей так комфортно, если она хочет видеть во мне просто друга… Ну и ладно. Она хрупкая, как фарфор. Её нужно беречь, а не ломать через колено. Лиза медленно потягивала кофе, её взгляд стал прищуренным, заинтересованным. — Хрупкая, — повторила она, растягивая слово. — А ты уверен, Слав? Абсолютно уверен, что она такая? Что это не просто удобная роль? Маска «хрупкой куколки», за которую все готовы прощать, защищать, ничего не требовать взамен? Первый крошечный укол сомнения. Тонкий, как игла. Он даже не дрогнул. — Не начинай, — его голос стал твёрдым, почти металлическим. — Ты её не знаешь. Не знаешь, через что она прошла. — А ты знаешь? — парировала Лиза, но, уже видя, что таран её сомнений ударил в непробиваемую броню его убеждений. Он несгибаем. Для него Клара была аксиомой, святой, истиной в последней инстанции, и этот фанатизм был одновременно смешным и пугающе удобным. Она поняла. Сбить его с этой позиции сейчас, словами, — невозможно, но где-то глубоко, в самых потаённых извилинах её собственного израненного цинизма, шевельнулось жгучее, почти завистливое желание. Очень бы этого хотела. Очень бы хотела однажды увидеть, как эта его железная вера даёт трещину. Не из мести Славе, а из какой-то извращённой зависти к тому, что кто-то в этом городе ещё может верить в «чистый фарфор», пока она сама тонет в грязи Кузьмича. Она допила кофе до дна и поставила чашку на стойку с тихим стуком. — Ладно. Как скажешь. Рада была тебя видеть, Слава. По-настоящему. Не дожидаясь ответа, она развернулась и ушла обратно в дождь, оставив его наедине с барной стойкой, шумом зала и тихой, едва зародившейся тенью там, где до этого была только уверенность. Она ушла с мыслью, что зерно сомнения, даже не проросшее сейчас, уже упало в почву. А почва, как она знала, рано или поздно даёт урожай. Лиза сидела в такси, прижавшись лбом к холодному стеклу, за которым плыли размытые огни мокрого города. Внутри неё бушевала буря, но не от дождя. От неверия. Это происходило наяву. Она видела это своими глазами. Слава и Клара. За одним столом. Он наливал ей мохито, шутил, называл «Куколкой». Они же сломались. Она его купила. Он уехал. А она сделала так, что ни одной весточки не дошло. Лиза сама взяла у неё пачку писем, обещала отправить, а потом просто бросила их в пакет в дальний угол шкафа. Навсегда. Что самое дикое — они оба явно не были в курсе её деяний. Они считали, что просто разошлись, предали друг друга по своей воле. Эта мысль сперва вызвала у неё приступ дикого, истерического смеха, который водитель такси принял за кашель. Это было так чудовищно нелепо, так идеально, что даже её цинизм был сражён наповал. Ещё один вопрос сверлил мозг: как Слава вообще сумел сдержаться? Как он, при своих чувствах, продолжал оставаться на расстоянии “воздушных поцелуев”? Как у него удавалось три года находиться на позиции, которая ему не льстила уже тогда? Если бы обиду Славы на Клару можно было измерить, её длительность стоило было бы засечь на секундомере. Она была яркой, жгучей, всепоглощающей и невероятно короткой. Он вернулся из коридора, хлопнув дверью так, что стёкла задребезжали. В груди бушевал ураган из гордости, боли и дикой, несправедливой ярости. «Купила. Презренная манипуляция. Ты для неё просто бедный парень из Бутово, которого можно вытащить отовсюду деньгами». Он выпалил ей в лицо самое страшное, что смог придумать, чтобы ранить так же, как ранила она. Оттого, вероятно, она ещё подъезда не покинула, как он понял, что сказал это всё зря. Ярость схлынула, обнажив голую, стыдную правду: он видел её лицо в тот миг. Это не было лицом манипулятора или равнодушной богачки. Это было лицо человека, которого неожиданно, жестоко и публично казнили. Он ранил не её гордость — он ранил её душу, и ранил за то, чего она, по своей сути, не совершала. Она хотела помочь. По-своему, неуклюже, через отца, но хотела. Он прокручивал их последний разговор, и теперь каждое её слово, каждый жест обретали иной, страшный смысл. Она не предавала. Она пыталась спасти, а он её добил. Он был уверен, что она напишет. Обязательно напишет хотя бы короткое «извини». Он уже подготовил в голове ответ, уже простил её, уже сложил оружие своей гордости. Но «извини» не было коротким. Оно было длинным, обращённым в 1000 писем, а ещё — неотправленным. Она не пришла на вокзал. Он простоял у вагона до самого последнего гудка, вглядываясь в толпу, но сам написать не мог — гордость, смешанная с леденящим страхом окончательного отвержения, была выше. Всю дорогу до места службы он не вылезал из телефона. Экран светился в темноте плацкартного вагона, открытый диалог с ней — пустой, безмолвный — гипнотизировал его. Он сотни раз набирал сообщения, и сотни раз стирал их. Гордость стояла у горла комом, не давая нажать кнопку «отправить», а потом связь исчезла совсем. Началась долгая жизнь без телефона, зато с Кларой, которая поселилась прямо у него в голове. Она поселилась там насовсем. Не как навязчивая идея, а как вторая половина сознания. В его внутреннем мире они продолжали строить города. Он вёл с ней бесконечные интеллектуальные баталии, обсуждал пропорции Парфенона и чертежи современных небоскрёбов — всё то, что никто из его сослуживцев обсудить не мог. Она была его идеальным собеседником, его альтер-эго, его личным архитектором смыслов. Она была единственным существом во взводе, да и в мире, с которым можно было обсудить то, что он хотел. При всей своей внешней болтливости, он обожал одиночество. Потому что один он не был. С ним всегда была она. Слава очень чётко, как удар колокола, осознал тот момент, когда помимо интеллектуальных бесед и этого полнейшего, уютного взаимопонимания, он возжелал и другого. Это случилось ночью, после изматывающего марш-броска. Он упал на койку, и перед глазами, вместо звёздного неба через окно казармы, встали её губы. Не в абстракции. Конкретно. Тугие, розовые, с едва заметной ямочкой в центре верхней. Он вспомнил, как они шевелились, когда она спорила о пропорциях Парфенона, и это воспоминание обрушилось на него волной такого острого, физического желания, что он сглотнул и перевернулся на живот. С этого началось. Нежные фантазии, поначалу робкие, стыдливые, стали преследовать его. Они не были грубыми или пошлыми. Они были идеальным продолжением их диалогов. Он воображал их не в постели, а в их общей, ещё не построенной мастерской. Свет из большого окна падает на чертёжные столы, заваленные бумагами. Они спорят о фасаде, он подходит сзади, чтобы посмотреть через её плечо, и его руки сами собой обвивают её талию. Он чувствует, как она замирает, а потом обмякает, прислоняясь затылком к его груди. Спор затихает. Он целует её в то место, где шея переходит в плечо, чувствуя под губами биение её пульса и запах её кожи — смесь дорогих духов и простого карандашного грифеля. Она поворачивает голову, и вот уже его губы находят её губы. Поцелуй начинается медленно, исследуя, как их первые споры, а потом разгорается, как яростный диспут, в котором оба правы и оба сдаются одновременно. Он мечтал просто держать её за руку, идя по осеннему парку. Мечтал видеть, как она засыпает у него на плече после долгой работы над проектом, и он мог бы бесконечно смотреть, как дрожат её длинные ресницы на щеках. В его мечтах они сливались не только телами, но и мыслями: каждое движение было продолжением их слов, каждый поцелуй — доказательством того, что они необходимы друг другу. Он строил в голове целую жизнь. Просыпаться рядом. Смотреть, как она морщит нос, читая утренние новости. Работать в тишине, прерываемой только шелестом бумаги и редкими, такими важными репликами. Спорить о том, куда поехать в отпуск — в Барселону смотреть Гауди или в глухую русскую деревню изучать деревянное зодчество. А вечером, когда макеты отложены, разбирать её неторопливо, как сложный, прекрасный чертёж, открывая слой за слоем — сначала осторожные прикосновения, потом доверчивую отдачу, потом ту самую, яростную страсть, которая кипела в ней где-то глубоко и которую, он был уверен, никто до него не видел. Это были фантазии о слиянии. О том, как их уникальное, встретившееся разумом взаимопонимание находит плоть. Как поцелуи становятся немым продолжением споров, а объятия — самым убедительным аргументом. Он хотел не просто тела. Он хотел получить в физическом мире ту абсолютную близость, которая уже существовала у них в мире идей, и в этих мечтах не было ни капли грязи или пошлости. Была лишь тоска по целостности. По тому, чтобы вторая, лучшая половина его души перестала быть призраком в голове и стала теплом в руках. Связываться с кем-либо он мог только иногда по стационарному телефону. С братом связь была обязательна, а с Лизой он созванивался реже. Она оставалась «своим парнем», другом, который знал его достаточно хорошо, чтобы не задавать лишних вопросов. Раньше он спрашивал о Кларе мельком, впопыхах, словно проверяя пульс у покойника: «Как она?», — а Лиза, не моргнув глазом, отвечала: «Жива-здорова». В этот раз всё было иначе. Голос его звучал глубже, настойчивее. В нём слышалось то самое мучительное напряжение, которое предшествует признанию. — Она про меня не спрашивала? Точно не интересовалась? Даже не упоминала? — он засыпал её вопросами, не давая передышки, словно пытался пробить ломом стену её лжи. — Нет, Слав, — голос Лизы в трубке был ровным, почти сочувствующим. Она лгала так виртуозно, что сама начинала верить в этот обман. — Ничего такого. Она теперь постоянно в паре с кем-то другим проекты делает. Закрывается с парнями, чертит... Нарасхват она у нас. Лиза добивала его методично. Слава не знал, что Клара на самом деле работала одна, задыхаясь от нагрузки, таща на себе ленивых дятлов-однокурсников только ради того, чтобы как староста не допустить их отчисления. Она пахала за десятерых, чтобы заглушить тишину в телефоне, но Слава видел другую картину: Клара, весело смеющаяся в чужих компаниях. Клара, которой он больше не нужен. — Да что ты на ней так зациклился? — не выдержала Лиза, когда он забросал её очередным десятком вопросов. — Просто… Это на неё непохоже, — пробормотал он, и в его голосе впервые прозвучала не уверенность, а слабая, дрожащая нота сомнения. — Может, ты её не знал?! Червячок сомнения заворочался в его душе. Что, если его нежные фантазии об их интеллектуальном союзе — это просто пыль? Что, если она на самом деле хочет чего-то другого? Чего-то жёсткого, грязного, чего-то, что он, со своим трепетом, никогда бы ей не дал? Он тряхнул головой. «Не она». — Я хочу написать ей письмо. Извиниться за то, что накричал перед отъездом. Ты передашь? Лиза закатила глаза на другом конце провода: «Ещё один придурок нашёл во мне почтового голубя». Вслух же она сказала: «Ладно, присылай». Слава писал его три ночи. Исписал целую тетрадь, каясь, объясняясь, а потом в порыве боли разорвал всё в клочья, оставив лишь один лист. На нём размашистым, неровным почерком было выведено: «Кажется, Куколка, я в тебя влюблён». Лиза открыла этот конверт сразу. Если письма Клары она даже не распечатывала, то здесь любопытство взяло верх. Она прочитала строку, криво усмехнулась и засунула лист в самую глубь того самого пакета в шкафу. «Вот там вместе и будете». Славе она нагло соврала, что передала послание. Когда ответа не последовало, он, окончательно сокрушённый, написал второе. Краткое, как крик о помощи: «Не просто влюблён. Глубоко нуждаюсь. Прямо до ломки костей, Клара». Это письмо Лиза разорвала на мелкие кусочки, даже не дочитывая. — Ей плевать, Слав, — сказала она ему в следующий созвон. — Она даже читать не стала. Сказала, чтобы я больше не приносила это дерьмо. Она не хочет тебя вспоминать. Эти слова стали для него точкой невозврата. Замки в его голове начали медленно растворяться, превращаясь в руины. Слава возвращался из армии, уже смирившись с участью предателя и неудачника. Восстановиться в университете удалось только благодаря легендарному педагогу, которая помнила его гениальные чертежи и заставила деканат дать ему шанс. Покидая приёмную, он увидел её. Клара стояла у колонн, сосредоточенно собирая бумаги куратора. Солнечный луч из высокого окна падал на её золотистые волосы, и сердце в его груди сжалось, а потом сорвалось в бешеную, болезненную галоп. По телу побежала дикая, неконтролируемая дрожь. Всё — вся его армейская стоицизм, всё примирение с судьбой — оказалось жалкой, бумажной ширмой. Он резко отпрянул за угол, прислонился к холодной стене, пытаясь отдышаться. «Я идиот. Как я мог подумать, что справлюсь с этим? Что смогу это спрятать?» В этот момент Клара достала телефон, ответила на звонок и чётко, деловито сказала: «Да, я сейчас выйду». Слава, не в силах оторваться, последовал за ней на расстоянии. Он видел, как она подошла к дорогой машине. Не такси. Не водитель отца — тот ездил на другом. Парень. Логичный, неизбежный вывод ударил его с новой силой. Богатая наследница, золотая девочка Рублёвки. Конечно, у неё есть парень. Его образ — бедного, обозлённого неудачника с армейским прошлым и разбитым сердцем — окончательно окаменел, превратился в позорную маску. В этот миг, глядя, как она садится в чужую машину, где её ждёт чужой мужчина, и было принято решение “притворяться незнакомцами”. Стереть тот год и начать с чистого листа. Он не позволит себе быть жалким призраком её прошлого. Не тем парнем, который писал «до ломки костей». Эта боль будет похоронена так глубоко, что даже он сам почти поверит, что её не было. Почти. Подготовка к первому сентября превратилась для Славы в персональный ад. Он часами стоял перед зеркалом в своей тесной комнате, оттачивая интонации, выстраивая в голове ледяную стену, за которой должна была спрятаться его живая, кровоточащая душа. Удаче было мало просто отвернуться. Она с глумливым хохотом нахаркала ему прямо в лицо, сделав Клару куратором его группы. Когда на линейке с её губ, тех самых, что снились ему в лихорадочных армейских снах, сорвалось его имя, Слава едва не задохнулся. Горло перехватило спазмом, но отрепетированный этюд сработал. Голос звучал ровно, как у покойника: холодное безразличие, чужой взгляд. Он отыграл свою роль изумительно, но едва отвернувшись, почувствовал, как предательски дрогнула рука, сжимавшая ручку. Он почти бежал от неё, чтобы не выдать себя, но Клара догнала его. Он не понимал, зачем ей это выяснение отношений. К чему эти заглядывания в глаза, этот растерянный шёпот? Она же сама вычеркнула его! Она молчала месяцами, игнорируя его крики о помощи в письмах! Она ясно дала понять: он ей не интересен ни как мужчина, ни как человек! Снова этюд, снова маска. Каждый раз, когда он выплёвывал это официальное «Клара Олеговна», он едва ли не до крови закусывал язык. Это было физически больно — называть свою «Куколку» по отчеству. Вечером он пришёл жаловаться к брату Виталику, развалившись на потрёпанном диване в его однокомнатной хрущёвке. — А она смотрит так, и не понимает, почему я притворяюсь незнакомцами! — выдохнул он, закуривая. — Видимо, ещё одна деталь богатых — не считать чувства других. — То есть, ты просто сам за двоих решил, что так будет лучше, и поставил её перед фактом? — констатировал Виталик, не отрываясь от починки какого-то прибора. — Она согласилась, — буркнул Слава. — Была вынуждена. Ты не оставил ей выбора. — У меня, хочу я в армию или нет, тоже никто не спрашивал, — парировал Слава с горькой усмешкой. — Мне кажется, вам всё-таки стоило поговорить, — мягко сказал Виталик, но умный, проживший нелёгкую жизнь взгляд выдавал, что он уже всё понял. Он видел эту глухую, оборонительную броню, эту рану, которую глубоко отвергнутое сердце отказывалось принимать и вскрывать. — Но раз уж решили… Ладно. — Мы уже решили, и так будет правильно, — отрезал Слава, больше убеждая себя. Но правильно не было. Легко — тем более. После каждой их вынужденной встречи в университете, после каждого обмена деловыми репликами, его вечером накрывало с новой силой. Сладкие, изощрённые фантазии, от которых он так отчаянно бежал, возвращались, как наваждение. Теперь они были привязаны к реальным деталям: к тому, как она поправляла прядь волос, задумавшись, к звуку её шагов по паркету аудитории, к её смеху, который он слышал мельком. Бал в музее казался безумием. Глупо идти туда, где каждое мгновение будет пыткой, но он пошёл. Он знал, что она будет там ослепительно, невыносимо красивой, и его тянуло к этой красоте, как мотылька к открытому огню. Когда зазвучали первые такты музыки, он понял: если он не коснётся её сейчас, то просто перестанет дышать. Слава шагнул вперёд, преодолевая сопротивление собственного страха. Он медленно, давая ей каждую секунду на отказ, протянул правую руку. Не ладонью вверх, как на формальном приглашении, а боком, почти ребром, предложив ей не просто танец, а соединение. Его взгляд был прикован не к её глазам, а к этой протянутой руке, будто он сам не верил, что это происходит. Когда её пальцы скользнули в его руку, он не сжал их, а принял. Обхватил так бережно, будто принимал на ладонь птицу, которую боялся спугнуть. Затем он сделал то, чего жаждал и боялся одновременно. С замиранием сердца, с тихим, едва слышным придыханием, он возложил вторую руку на её талию. В этот момент Клара судорожно вздохнула. Он почувствовал этот короткий, рваный вдох всем телом, каждой клеточкой кожи. Её корсет под его ладонью казался единственной твёрдой точкой в уплывающем мире. В движении его пальцы на её талии почувствовали лёгкую, почти эфемерную щекотку. Это кожи касались его распущенные локоны. Золотистые волосы колыхались от его движения и теперь ласкали его костяшки. Мимолётный, нежный контакт ударил в него током, более сильным, чем любое прикосновение. Когда она подала голос, он медленно, словно преодолевая физическую преграду, повернул голову и наконец встретился с ней взглядом. Тогда мир исчез. Залы, статуи, музыка — всё стало фоном. Он зациклился на её глазах, тонул в этом глубоком, растерянном взгляде, читая в нём всё то, что они оба пытались спрятать за официальными масками. В этот миг они не просто танцевали в музее — они летели над бездной, и единственным, что удерживало их от падения, была эта сумасшедшая, бережная близость. Он не столько уходил в залы за экспонатами, сколько бежал от неё. От этого невыносимого сочетания близости и пропасти, но столкновение было неизбежно. В тот миг, когда она оказалась перед ним, тело его будто взвыло изнутри: «Ты же хотел прогуливаться с ней за ручку по осенним паркам! Ты же мечтал дарить ей эти дурацкие ромашки!» Внутренний голос саркастично добавил: Чем тебе музей не парк, а вышитые ромашки на платье — не цветы? Рот, предав все решения и этюды, выдал это проклятое, нежное, выстраданное слово “Куколка”, потому что без этого уже не могло! Называть так внутреннюю, вымышленную версию Клары —  одно. Произнести вслух, обращаясь к реальной, живой женщине в бальном платье, подобно прикосновению к солнцу — ослепительно, больно и запретно. Предлагая посетить зал скульптур, он отчаянно, почти жалко хотел напомнить ей о том их первом поцелуе. О том неловком, робком движении её губ, которое он хранил в памяти как величайшую ценность. Ему хотелось верить, что это было не случайно. Что Клара думала об этом поцелуе хотя бы иногда. Что этот проклятый год молчания можно просто стереть, вырезать из жизни, как опухоль. Но она отказалась. Холодно, официально, окончательно. Мир Славы рухнул снова, рассыпаясь в мелкую крошку. «Куколка» исчезла. На её месте снова стояла Клара Олеговна — недосягаемая, чужая и бесконечно далёкая. Как однокурсники сумели втянуть его в авантюру со съёмками фильма, оставалось загадкой даже для самого Славы. В условиях, когда Клара, как куратор, обязана присутствовать на площадке, решение граничило с мазохизмом. Но он согласился и расплачивался за это каждую секунду. Приходилось опять любоваться ею издалека, маскируя жадный взгляд под рабочую сосредоточенность. Он выстроил между ними невидимую стену: не подходить близко, не дышать её запахом, называть чужим именем в кадре и терпеть агонии, которые неизбежно настигали его каждую ночь в пустой комнате. Слава превратился в тень самого себя, в актёра, который настолько заигрался в безразличие, что сам начал в нём захлёбываться. Хотя один сомнительный, болезненный повод для «счастья» у него всё же был. Они часто задерживались допоздна, работая над светом или раскадровками, но Клара неизменно уезжала в одно и то же время на той самой представительной машине. Слава провожал её взглядом, в котором мешались горечь и ярость. Каждый раз, когда дверца захлопывалась и автомобиль скрывался в темноте, он был готов зубы себе разбить от бессильной злости. В его голове прочно засел образ «того самого парня» — богатого, успешного, идеального. Того, ради кого она, по версии Лизы, вычеркнула бедного студента-архитектора из своей жизни. А потом реальность дала Славе звонкую, оглушительную пощёчину. Они завершили смену пораньше. Вся группа вышла на улицу, как раз к моменту прибытия той самой машины. Клара тут же обратилась к студенткам, про кого точно знала, что им далеко добираться: — Давайте подвезу. Зачем вам в такой час по метро таскаться? — Да мы не хотим вам мешать, Клара Олеговна. Неловко как-то, — замялись девочки, поглядывая на чёрный лакированный бок машины, ждавшей у входа. Клара звонко рассмеялась, и этот смех полоснул Славу по живому. — Господи, да это же личный водитель! Это его работа! В этот момент мир вокруг Славы на секунду перестал вращаться. Кажется, никого на планете — ни тех радостных девчонок, ни даже саму Клару — не радовало и не удивляло наличие личного водителя так сильно, как его. В ушах звенело от тишины, сменившей грохот его рухнувших подозрений. Значит, не парень. Значит, не любовник, оплачивающий её капризы. Значит, всё это время он ненавидел призрака. Но почти сразу, по пятам за эйфорией, пришла другая, более страшная мысль: беда в чём-то другом. Если не было «другого», то почему она молчала? Почему не отвечала на письма? Разгадка не упростилась, а усложнилась. Исчез самый простой, самый понятный враг и осталась лишь она сама. Её решения, необъяснимая жестокость и её выбор — вычеркнуть его. Надежда и отчаяние сплелись в нём в тугой, мучительный узел. Он получил ответ, который так жаждал, но этот ответ не принёс покоя, а открыл дверь в новый лабиринт страха и непонимания. «Свободна» не означало «доступна». Это означало лишь, что клетка, в которую он себя заключил, оказалась выстроена из более сложных и призрачных материалов, чем просто чья-то чужая тень. Зато знание о том, что у неё никого нет, позволило исполнить поцелуй. Когда она сказала, что им надо прекратить, сердце его на секунду ушло в пятки, вжалось в холодную пустоту. Он подумал, что она хочет прекратить всё. Даже эту жалкую, вымученную дружбу. Когда она заявила, что хочет вернуть то, что было, сердце не просто вернулось на место. Оно выстрелило вверх с такой силой, что кровь ударила в виски, сбив дыхание и на секунду лишив здравости. Вернуть ту дружбу. Те диалоги, полные взаимопонимания. Только Слава уже давно перерос эти границы. Он жаждал её всю, без остатка. Он хотел просыпаться от шёпота её ресниц о его щёку; хотел чувствовать, как её тонкие пальцы путаются в его волосах, когда они спорят о проектах. Он жаждал её присутствия в каждой секунде своего бытия: от утреннего кофе до ночного молчания под одним одеялом. Он хотел обладать её мыслями, её смехом и её телом так, чтобы между ними не осталось ни миллиметра пустоты. Он хотел всю жизнь — общую, сплетённую из их двоих, где карандашная линия на чертеже будет продолжением линии его судьбы. Но он согласился. Сдавленно, предавая сам себя, согласился, потому что даже кроха её присутствия лучше вечной пустоты. Сцена с поцелуем в фильме стала его персональным благословением. Когда объявили, что нужен контакт, Слава едва сдерживал истерический смех. Киношный поцелуй? Для них? Он жаждал этого так неистово, что боялся — если он прикоснётся к ней, то уже не сможет остановиться. Это не был просто актёрский этюд. Это был его манифест, его громогласный, отчаянный крик о том, что друзья из них не получатся никогда. Он вытащил её под софиты и обхватил её лицо ладонями. Она была такой хрупкой, такой испуганной. Он чувствовал, как её бьёт мелкая дрожь, и это только сильнее разжигало в нём жажду. Он хотел сказать этим поцелуем всё то, что не вошло в его неотправленные письма. Вложить в этот сжатый, условный контакт свой громогласный, немой крик: «Смотри! Вот что ты со мной сделала! Вот как я по тебе скучаю! Как ты мне нужна! Мы не можем быть просто друзьями, понимаешь? Никогда!» Он прильнул к её губам и вложил в этот поцелуй всю свою ярость, всю тоску по её письмам, на которые он так и не получил ответа, всю свою нужду. Он целовал её так, будто от этого зависела его жизнь. Он хотел, чтобы она захлебнулась в этой страсти, чтобы поняла — назад пути нет. Его руки на её щеках были на удивление нежными. Он до смерти боялся причинить ей боль, но в то же время хотел присвоить её себе навсегда. А потом Клара сбежала. Она сорвалась с места так, будто ей стало физически мерзко от его прикосновения. Она бежала со слезами на глазах, оставляя Славу стоять посреди декораций с горящими губами и выпотрошенной душой. Внутри него в этот миг разбивались целые вселенные. Насколько же он ей противен, если даже простое проявление его чувств вызывает у неё такую реакцию — вплоть до рвоты, вплоть до панического бегства? Мир умер окончательно. Боль была такой острой, что он не нашёл ничего лучше, как завалиться к брату с бутылкой коньяка. — Мне нужен собеседник, — Слава прислонился к дверному косяку, выглядя как человек, только что переживший авиакатастрофу. — Когда звон такой, это называется собутыльник, — без энтузиазма заметил брат, не отрываясь от сборки рюкзака. — Одно другому не мешает. — Мне завтра в рейс, — напомнил Виталик. Он был дальнобойщиком. — Чудесно. Увези и моё сердце подальше. Куда-нибудь, где его не будет видно. Слава вошёл и рухнул на потёртый диван, закрыв лицо руками. — Клара? — угадал Виталик, вздыхая. — Клара. Слава изливал горечь, уверенный, что она его презирает. Зачем ей возвращать «собеседника», если её тошнит от его близости? Зачем пытаться спасти то, что она сама похоронила год назад? Виталик снова советовал поговорить, но Слава лишь закрывал глаза. Зачем пытать её своим присутствием, если он для неё — лишь досадное напоминание о прошлом, которое она хочет забыть? А потом пришла новая, бытовая беда, добивающая своим безразличием: квартиру, которую он снимал, продали. Ему влепляли срок — две недели, чтобы съехать. Он ударился в подработки, забросил универ, и единственное, что связывало его с институтом — сухие сообщения от старосты о прогулах. Это стало последним доказательством: ей плевать на него как на человека. Он окончательно смирился: она его не любит. Никогда не любила и никогда не сможет полюбить. Они оба хотели того, чего другой дать не мог. Пытать друг друга дальше было выше его сил. Когда количество прогулов перевалило за критическую отметку, и в деканате забили тревогу, Слава об этом и не догадывался. Его мир сузился до ночных смен в баре, поисков нового жилья и тягучего, похожего на анестезию, безразличия. Позвонил Виталик, голос его в трубке звучал озадаченно: — Мне звонили из деканата. — Да ладно? — Слава хрипло рассмеялся, отставляя в сторону бутылку с чистящим средством. — Как им повезло, что они попали ровно в зону действия телефонной сети! Даже у меня так не всегда получается. — Они говорят, что тебя там ищут. — Бывает. — Не, Слав, они прямо серьёзно ищут, — настаивал брат. Слава вздохнул, потирая переносицу. — Виталь, когда меня искали прямо серьёзно, мне двести раз позвонили на мобильный, а тут тишина. Так что, пока это — не поиски, а так, фоновая активность. Были только смс от старосты. Он не сказал «от Клары». Не то чтобы он ждал, что куратор или кто-то ещё проявит к его персоне интерес. — А ты хочешь, чтобы дёрнулась сама Клара? — прямо спросил Виталик, зная, куда бить. Голос Славы стал плоским, как выглаженный утюгом лист: — Зачем ждать того, чего не будет? Он действительно ничего не ждал и уже мысленно смирился. Учёбу, скорее всего, не закончит. Не получится. Нужно сдать гору проектов, на которых у него нет ни времени, ни душевных сил. Да и ежедневную пытку Куколкой пора заканчивать. Лучше тихо исчезнуть. Тихо исчезнуть Клара не позволила. Она в бар не вошла, а влетела, так, будто планировала разбить все бутыли на его полках. Когда он затащил её к себе в комнатушку, его мысли медленно удирали от него, оставляя наедине с гулкой страстью. Слава смотрел на её разгневанное, оживлённое яростью лицо, на сжатые кулаки, на грудь, вздымавшуюся от частого дыхания. Ему дико, до боли, захотелось не взять этот пакет, а смахнуть его на пол, схватить её и прижать к себе так крепко, чтобы забыли оба, зачем они здесь. Вдохнуть запах её волос, смешанный с весенним ветром, ощутить под пальцами ткань её пальто, заткнуть этот гнев своим собственным отчаянием. Но вряд ли бы она это разрешила. Вообще создавалось впечатление, что она этим же пакетом от ярости его и прикончит. Самое парадоксальное — в этом страхе было что-то сладостное. Потому что это значило, что она не равнодушна. Она тратит на него силы, эмоции, время. В этой ярости буйствовала забота. В этом пакете с лекциями — отчаянная попытка достучаться, и этот гневный визит стоил для него больше, чем все её прошлые дружеские улыбки. Потому что он был настоящим. Когда она ушла, Славе пришлось несколько раз удалиться в подсобку, чтобы успокоиться. Сердце совершало такие кульбиты от восхищения, что в груди становилось тесно. Дома Слава сидел у окна, пуская в форточку густую струю сизого дыма. Перед ним на столе лежала стопка тетрадей — его личный спасательный круг, брошенный в самый шторм. Виталик, опёршись о косяк, наблюдал, как брат осторожно, почти благоговейно перелистывает страницы. — Впервые вижу, чтобы кто-то писал конспект зелёной ручкой, — заметил брат, кивнув на раскрытую тетрадь. — Клара пишет, — не глядя, ответил Слава, проводя пальцем по строчкам. — Это её любимый цвет. После белого, конечно. Если препод не намерен проверять конспекты, она иногда переходит на зелёный. — Какая поразительная осведомлённость, — хмыкнул брат. — Люди только что пьяными не рассказывают. — Но другие пьяные не всё это запоминают. Виталик помолчал, наблюдая, как Слава листает страницы, погружаясь в этот зелёный мир, словно зачарованный. — Знаешь, — начал Виталик осторожно, — Она явно не ради галочки это делала. — Обязана как куратор, — отрезал Слава, но голос его был беззвучным. — А как куратор она обязана ходить на лекции первого курса, чтобы записать конспект для тебя, отчисленника-второгодника? А бег по подработкам — новый квест?! Слава замер. Пальцы болезненно сжали край тетради. Он вспомнил, как ждал от неё писем весь этот год, как представлял конверты с её почерком... Но реальность подсунула ему не признания в любви, а учебный план. — Я не такую рукопись ждал, — хрипло признался он. — То, что ты хотел, уже не придёт. Не те обстоятельства, — мягко сказал Виталик. — Но думаю, эти неплохие. Слава медленно открыл конспект посередине и замер. Среди сухих определений и формул, написанных её рукой, он увидел её пометки. В одном месте, рядом с пространным рассуждением преподавателя о классицизме, она каллиграфически вывела: «Скучно. Как стена без окон» Чуть дальше, возле упоминания о Гауди, стояло: «Вспомни Барселону?» — и была нарисована крошечная, смешная улитка. Это была их тема. Их частная шутка. С уст невольно, беззвучно, сорвалось: — Куколка… В тот момент в груди разлилась обжигающая уверенность: он для неё не просто проект. Она стёрла ноги в кровь и переступила через гордость не ради отчётности. Она видела в нём что-то сверхважное. А тот поцелуй в павильоне... Слава окончательно убедился, что в своих мечтах она тоже видит его своим. Её тело отозвалось на его касание так предательски честно, что никакой режим защиты, включённый позже, не мог этого стереть. На тот момент он решил: к чёрту разборки. К чёрту выяснение причин, почему она бежит от него каждый раз, когда искры становятся пламенем. Он выбрал тактику, которая казалась самой безопасной — играть дурачка. Он вернулся в её жизнь как стихийное бедствие и всегда балансировал на грани: дарил ромашки, лез на балкон, игнорируя высоту, и флиртовал так, что воздух между ними искрил. Слава всегда находился на этой тонкой линии: больше, чем просто друг, но меньше, чем официальный парень. Он заходил ровно настолько далеко, насколько она позволяла, и ни на миллиметр дальше. Его присутствие стало постоянным, тёплым, ненавязчивым, но неотвратимым. И всё это время его мучил один вопрос: почему? Почему она всегда ставит тормоз? Почему её глаза наполняются паникой, а не страстью, когда он слишком близок? Он строил догадки, одна страшнее другой. В итоге остановился на самой вероятной, продиктованной его собственным опытом жестокости мира: она пережила что-то ужасное. Насилие. Теперь её тело помнит только боль, а инстинкты отчаянно защищают хрупкие границы. Мысль о том, что её мог кто-то обидеть, вызывала в нём яростное, бессильное желание убить невидимого врага, но как подступиться к этой теме? Как спросить «кто тебя обидел?», если она даже простое «люблю» боится произнести вслух? Слава выбрал путь тишины. Он разрешил себе просто жаждать её, сгорая в одиночку и оберегая её покой. Он был уверен: Клара не чувствует этой ломки, этого безумного желания сойти с ума вместе. Он будет её рыцарем, её шутом, её куратором — кем угодно, лишь бы она не убегала. Слава настолько фанатично оберегал установленные Кларой рамки, что даже другим не позволял называть себя её парнем. Он стоял на этой черте, которую она прочертила мелом вокруг себя, и ни разу не посмел заступить за неё без приглашения. Слава открыто заявлял об этом, будто оправдываясь перед самим собой: — Раз ей так комфортно, значит, так и будет. Если она хочет, чтобы я был просто «голосом в коридоре», я стану самым громким эхо. Он полностью соглашался с её правилами игры, превращая их отношения в странный, изматывающий танец. Это был его способ сказать: «Я принимаю тебя любой, даже такой — закрытой на все замки». Он был готов вечно быть тем, кто стоит по ту сторону двери, лишь бы Клара знала — этот охранник никогда не взломает замок без её разрешения. Именно поэтому, то рваное, полное паники извинение после их третьего поцелуя он принял с таким пугающим спокойствием. Когда Клара, отстранившись, начала лепетать слова оправдания, пытаясь вновь возвести рухнувшие стены, Слава не стал спорить. Он не требовал признаний и не пытался удержать её за плечи. Он просто смотрел на неё понимающе и бесконечно устало. Он видел этот первобытный страх в её глазах, эту потребность снова спрятаться в свою фарфоровую броню, и он разрешил ей отступить. В очередной раз позволил ей сбежать на безопасную дистанцию, потому что знал: если он сейчас надавит, хрупкий мир, который они восстановили из пепла армейской лжи, рассыплется окончательно. Для него это было актом высшей любви — добровольно остаться в «зоне дружбы», когда всё нутро кричало о желании присвоить её себе. Он принимал эти правила игры, даже если они разрывали его изнутри. Но нарушил он их самым жестоким образом. Слава стоял на балконе квартиры Виталика уже не первый час. Ночной воздух не остужал закипающую внутри ярость. В гостиной, под мирное позвякивание ложечек о фарфор, Кузьмич и Лиза разыгрывали спектакль «приличных гостей», извиняясь перед хозяином за поздний визит. Виталик, принимая эту компанию, чувствовал, как по спине ползёт липкий холодок. Глядя на Кузьмича, невозможно представить, что за плечами этого человека горы трупов. Смотря на Лизу, наглую, дерзкую, но вполне «светскую», сложно определить в ней женщину, торгующую собой. Но больше всего Виталика пугал собственный брат. Годами Виталик выступал вынужденным хранителем архива Славиной души. Он слушал его пьяные бредни о работе, сожаления об универе, восторги от удачных проектов. Но о чём бы Слава ни говорил, он всегда оставался «Клариным Славой». Не ей принадлежащим, но ею насквозь пропитанным. Будто на нём стояло невидимое клеймо, метка, оставленная её тонкими пальцами. Он то возносил её ум до небес, то лелеял её красоту, то страдал от невозможности подойти ближе. «Там была такая возможность для поцелуя... Там играла такая песня... Там было идеальное место...» — эти фразы Виталик слышал сотни раз. Он всегда держался. Сгорал изнутри, но додумывал моменты только в своих фантазиях, оберегая хрустальную версию «Куколки» в своей голове. Но сейчас с него будто стёрли эту метку, а вместе с ней и саму жизнь. Виталик вышел на балкон. Слава стоял, сжимая в руке салфетку, в которой поблёскивала серёжка. Взгляд его был пустым. Он нарушил свой многолетний обет: лишил её одежды без разрешения. Но не от страсти, не от желания обладать, а в поисках правды. И увидел на её коже то, чего не пожелал бы даже врагу. То, что окончательно убило в нём веру в справедливость. — Слава, объясни, что происходит? — не выдержал старший. Слава медленно повернул к нему лицо. В его глазах не было ни ярости, ни горя. Только ледяное, бездонное понимание. — Это была специальная подстава для меня, — голос брата звучал мёртво. — И кто её сделал? — Ну, кто на меня навесил все прежние статьи? — Отец Клары? Опять пытается тебя выжечь? Слава коротко, без эмоций, усмехнулся. Звук был похож на треск льда. — Судя по всему, в этот раз это происходит с её руки. Виталик отшатнулся, будто его ударили. — Чего?! Ты думаешь, Клара его попросила?! — По крайней мере, сейчас всё к этому сводится… — Слава, это же Клара, — попытался встряхнуть его брат, в голосе прозвучала мольба. — Ты чего? — Ну, учитывая, как она когда-то отвергла мои чувства, делая вид, что их не было… Это на неё похоже. Максимально гадкая попытка избавиться. Ради другого, наверное. — Думаешь, у Клары есть кто-то другой? — Виталик не верил своим ушам. — У твоей нетронутой Клары? Слава резко повернулся, и в его глазах вспыхнул опасный, злой огонёк. — Она не моя, — отрезал он, и эти слова прозвучали как приговор. — И очень вряд ли нетронутая. Она была в клубе Кузьмича. — Клара?! — вырвалось у Виталика. Это было за гранью. — Вот и я об этом. — Мы точно про одну Клару говорим?! — голос Виталика сорвался. — Про ту, которая у тебя спрашивала, как тебе обниматься больше нравится — сзади или спереди?! Которая краснела, когда ты на это отвечал?! Слава закрыл глаза. Этот образ чистый, неловкий, домашний врезался в сознание осколком. От этого было ещё больнее. — Судя по всему, притворялась, — выдавил он. — Впрочем, как и всегда. Видимо, я её ни капли не знал. Он разжал кулак, взглянул на смятую салфетку с пятном крови, которую смело называл своим орудием убийства. Причём убили его. — Всё, что я любил — было лишь моей собственной выдумкой. Виталик хотел возразить, крикнуть, что это бред, но он видел лицо брата. Видел эту мёртвую пустоту, в которой уже не было места для «Куколки», для зелёных чернил, для ромашек на балконе. Там остался только пепел, а в этом пепле лежала маленькая, уродливая серёжка — материальное доказательство того, что его вера, его любовь и его боль были всего лишь инструментами в чужой, грязной игре. Знал бы он ещё, что архитектор этой игры сидит в трёх метрах от него, а соавтор ада подливает ему чаёк. И он даже не догадывался, как эти двое изуродуют начатую ими игру. Они не просто воспользовались этой «необходимой любовью» — они её изнасиловали. Они взяли самое чистое и хрупкое, что было между Славой и Кларой — эту взаимную, болезненную, всепоглощающую нужду друг в друге — и обмакнули её в грязь. Они играли не просто на ревности или недоверии. Они играли на самом ядре их идентичности. Для Славы Клара была неземным идеалом, «Куколкой», которую нужно беречь. Они показали ему грязную «куклу» в подворотне клуба. Для Клары Слава был гением, сломанным системой, чью боль она хотела искупить. Они подсунули ей образ холодного манипулятора и убийцы. Они не просто разрушили их отношения — они переписали их историю, заменив любовь на мерзость, преданность на предательство, нежность на насилие. И делали они это не только ради денег или власти. Ради наслаждения. Ради того, чтобы наблюдать, как две половинки одной души, не понимая, что их дёргают за ниточки, начинают рвать друг друга на части. Как Слава, с его обречённым рыцарством, сам хоронит свою любовь. Как Клара, с её яростной преданностью, сама добивает того, кого хочет спасти. Весь их ад был тщательно спроектированным аттракционом для извращённого удовольствия его создателей. Слава так и останется стоять на балконе, глядя в ночь, уверенный, что его предал тот, кому он верил больше всего, и, не подозревая, что настоящее предательство дышит ему в спину за тонкой стеной. Как он, попивая дешёвый чай, строит планы, чтобы довести этот «шедевр» до самого изощрённого, разрушительного финала. Они уже почти у цели. Осталось лишь дать последний, точный толчок, чтобы эти двое своими руками похоронили последний шанс, даже не поняв, что их любовь волей случая стала жертвой чужого изощрённого спектакля.