Гоняясь за тобой

Чтение писем длилось вечность. Кузьмич упивался каждым словом, но со временем надрывный вой Клары наверху не прекратился. Он стал тише. Она не успокоилась — у неё отказали связки. Голос превратился в сиплый, выжженный хребет звука. Чем дольше он болтал, тем в более пошлую, гротескную степень возводил её рукописи. В его устах зелёные нежности про первый снег на ресницах превращались в намёки на что-то грязное. Детское сравнение его смеха с треском дров в печи в похабную метафору. Её письма, эти хрупкие сосуды чувств, в его руках стали дешёвым эротическим журналом, где на каждой странице вместо слов нагие, изуродованные пошлостью образы. Он не просто читал, а осквернял сам язык, на котором она писала. Когда он, наконец, закончил, в комнате повисла тишина. Глубокая, звенящая, как после взрыва. Он подошёл проверить её состояние. Клара не отвечала, даже не шелохнулась. Глаза открыты, но смотрят не в потолок, а сквозь него. В какую-то бесконечно удалённую точку вселенной. Взгляд абсолютно пустой и стеклянный. На секунду ему даже померещилось, что она умерла. Просто взяла и выключилась, не выдержав веса собственных «шедевров». Мысль его не напугала, а насмешила. Вырвался короткий смешок. — Куколка сдохла от разбитого сердца, — констатировал он вслух с лёгким недоумением. — Ну что ж, история стара как мир. Слабовата оказалась. Он щёлкнул пальцами перед её лицом. Никакой реакции. Зрачки даже не дрогнули. — Тебе вода нужна? Или иссохнешь тут, оплакивая свою нелепую тягу? Медленно, с трудом, будто голова была сделана из тяжёлого, непослушного камня, Клара кивнула. Еле-еле. Она не могла говорить. Да и, судя по всему, не хотела. Её рот, язык, голосовые связки больше не принадлежали ей. Или принадлежали существу, которое решило в ней замолчать навсегда. Кузьмич открыл дверь и крикнул в пустоту коридора: — Рыжая! Воду! Лиза, прятавшаяся в соседней комнате и прижимавшая ладони к ушам, вздрогнула. Сердце ёкнуло, упав в пустоту под рёбрами. Она быстро схватила заранее приготовленную бутылку и помчалась наверх. Слава сидел взаперти на кухне. Он всё время слушал. Его молчание за дверью было страшнее любых криков. Он слышал каждый её вой, каждый сдавленный стон, и Лиза знала, что он рвёт себя изнутри. Её вина в этом была тихой, липкой и всеобъемлющей, как смог. Она не могла находиться с ним рядом. Равносильно дёргать рычаг эшафота и стоять рядом, наблюдая гибель до самого конца. Когда она поднялась, Кузьмич, стоя в дверях спальни, лишь взглядом показал на Клару. Взглядом хозяина, указывающего прислуге на очередную работу по дому: быстро её напои. Когда Лиза вошла в спальню, ей стало дурно. Она видела Клару в гараже, видела её вчера, но то, что лежало перед ней сейчас... Ей померещилось, будто она зашла в морг, где на столе забыли тело, которое так и не собрали после вскрытия. Нет, она не избита, не окровавлена. Физически с ней, казалось, было даже лучше, чем после «позолоты». Но это и было ужасно. Она была пуста. Лежала в тех же кандалах, но её тело казалось куклой, забытой на диване после игры. Глаза открыты, но в них ничего. Ни страха, ни ненависти, ни даже боли. Абсолютный нуль. Вакуум. Лиза сглотнула комок в горле, который походил на колючий шарик из стекла. Она подбежала и осторожно, как к хрупкому фарфору, попыталась помочь ей приподнять голову, поднести горлышко бутылки к губам. Клара не отреагировала. Она не помогала, не сопротивлялась. Она позволила голове откинуться на руку Лизы, губы разомкнулись, когда к ним прикоснулся пластик. Она сделала несколько глотательных движений, механически, как запрограммированная. Выпила почти всю бутылку, и ни один мускул на её лице не дрогнул. Ни слезинки, ни гримасы. Она пила, как пьёт робот масло. — В туалет надо? — прошептала Лиза, и её собственный голос прозвучал чужим и жалким. Клара опять, так же медленно и тяжело, кивнула. Больше не сказала ни слова. Казалось, она вообще больше никогда не заговорит. Кузьмич, наблюдавший за этим с довольным видом садовника, поливающего свой кактус, шагнул вперёд. — Я сопровожу. Нашу… Идеально поломанную куколку. Он отстегнул её от кровати, оставив только браслет на ноге с тросом. Перед тем как дверь закрылась, Лиза лишь краем глаза увидела, как Клара двигается к выходу. Это было жутко. Она двигалась как робот, как марионетка с перепутанными нитями. Она рухнула на пол, потому что ноги онемели, встала на трясущихся конечностях, ударилась плечом о косяк и никак не отреагировала. Ни вздоха, ни гримасы боли. Только механическое движение. Кузьмича это устраивало. В его глазах светилось глубочайшее удовлетворение. — Может, и без кляпа обойдёмся? — размышлял он вслух, ведя её за собой. — Но, если будешь кричать, ты сама понимаешь, что будет. Клара не ответила. Она просто, почти покорно, последовала за ним в туалет. Она слушалась. Безропотно, автоматически. Словно внутри не осталось ни воли, чтобы сопротивляться, ни даже понимания, зачем это нужно. Она либо абстрагировалась и спряталась так глубоко внутри, что потеряла ключ, либо, что пугало Лизу куда сильнее, она вовсе ушла. Оставив здесь только эту пустую, послушную оболочку. Лиза спустилась вниз, еле дыша. Её собственные ноги были ватными. Слава, услышав шаги, вскочил с табуретки у кухонного стола. Его лицо было серым, глаза ввалились, в них горел лихорадочный, безумный огонь. — Что он делал?! — вырвалось у него хриплым шёпотом. Он схватил Лизу за плечо, и его пальцы впились в неё с такой силой, что она аж ахнула. — Как она?! — Молчит, — глухо ответила Лиза, отводя глаза. — Сама. Ответ прозвучал не от неё. Кузьмич спускался по лестнице с очень довольной, сытой улыбкой кота. — Хорошо твоя куколка приручается, — заявил он, как будто делился наблюдением за погодой. — Понятно теперь, почему ты так на ней помешался. Тихие, покорные — они ведь самые сладкие, когда ломаются. Ни тебе истерик, ни драм. Просто тишина. Слова, прозвучавшие как самое гнусное самоунижение — аля, она ему была нужна только как партнёрша в постели, и теперь он получил идеальную, — не возбудили во Славе новой волны ярости. Её не было. Источник, из которого она била, иссох. Переживания за Клару, эта адская, беспомощная агония слушания, вытащили из него все силы. Он боролся с волками слишком долго и проиграл. Он бился головой о стену и только разбил её. Ярость требовала веры в то, что можно что-то изменить, а эта вера умерла вместе с её последним воем. Осталось только бессилие. Тяжёлое, тошнотворное, всепоглощающее. Оно сковало его конечности свинцом, затуманило сознание. Он мог только стоять и смотреть, как Кузьмич, победно ухмыляясь, исчезает в своём кабинете, а где-то там, за лестницей, теперь находится оно. То, что раньше было Кларой. Он не знал, что за пытку ей выбрали. Не ведал про письма, но слышал, что она только что несколько часов без остановки оплакивала нечто так, как не оплакивают даже утрату близких. С таким надрывом, с таким окончательным отчаянием, которое стирает не только слёзы, но и саму личность. Вероятно, потому что она потеряла не что-то внешнее. Она потеряла себя. Того человека, которым была, и, возможно, того человека, которым он для неё был. Даже если он им никогда не был на самом деле. Этот призрак, эта иллюзия была уничтожена, и с её смертью умерла и последняя надежда Славы. Второй день её плена заканчивался, он принёс не просто победу Кузьмича. Он добился безоговорочной капитуляции. Не тела, а духа. В комнате наверху лежала не пленница, а пустая шкура, пока внизу, на кухне, стоял её тюремщик, сам ставший пленником бессилия, слушая, как тихо, без всякого звука, рушится последний смысл его проклятой жизни. В то время как в стенах загородного дома медленно умирала человечность, мир снаружи продолжал вращаться по инерции, но для Кати этот ритм был нарушен. Да, Катя знала, что та выкинула все «цацки» папы, демонстративно разбив хрустальную клетку. Это был жест силы, вызов, прощальный салют старой жизни. Но ещё она нисколько не сомневалась: Клара бы с ней связалась. Рано или поздно. Позвонила бы, написала, хоть почтового голубя отправила бы с запиской, нацарапанной на клочке обоев. Потому что Катя стала ей не просто помощницей, а настоящей подругой. Она являлась точкой отсчёта, единственным человеком в том старом мире, который не требовал от неё быть кем-то иным и видел её во всех ипостасях. Неважно, по какой причине они сошлись. Важно, что они бы не разошлись так легко. Проснувшись этим утром и зайдя в их диалог, Катя увидела статус: «Была в сети позавчера». Её голова будто налилась раскалённым свинцом. — Нет, Клара, это не про тебя, — прошептала она в пустоту квартиры. Чувство, что здесь нечто в корне неправильное, стало осязаемым, липким. Не может Клара, которая зубами выгрызла правду, которая буквально воскресла после победы в участке, два дня не выходить на связь. Неужели она не хочет знать подробности о снятых со Славы обвинениях? О том, зачем она охотилась, спускаясь во все круги ада и оббегая каждый угол города? Это не просто странно — это невозможно! Собираясь на работу, Катя дважды набрала её номер. Гудки уходили в пустоту, холодные и механические. Ответа не было. Паника, острая и липкая, попыталась подняться по горлу. Катя подавила её, закусив губу до боли. Нужно думать. Действовать. Конечно, у капитана Медведева есть номер Олега Ивановича. Позвонить отцу? Нет, это последний ядерный вариант. Звонить ему без сто процентной уверенности, что дочь не сбежала на Бали загорать, — всё равно, что подписать себе приговор. Она видела, как его, мягко говоря, бесят эти «гонки» дочери за каким-то отморозком. Если же это обернётся реальной пропажей… Олег Иванович не станет разбираться. Он найдёт виноватого, и этим виноватым окажется она. Катя, которая «вовремя не доложила», «впутала его девочку в грязь» и «развела дурь». Ей прилетит по самое «не хочу», и карьере конец. Олег Иванович же пребывал в блаженном неведении. Он оставил дочери квартиру, заблокировал лишние счета и дал ей время остыть, будучи уверенным, что через пару дней она приползёт мириться. Он даже в страшном сне не мог предположить, что его единственная наследница сейчас прикована к трубе в каком-то захолустье. Катя взяла в руки телефон ещё раз. Ещё один звонок. Опять эти гудки, такие живые и бесполезные, будто звонят в пустой, вымерший дом. Она положила трубку, пальцы дрожали. Принимать радикальное решение прямо сейчас было страшно. Заявление о пропаже принимают на третьи сутки, но Катя, как никто другой, знала статистику: тех, кого не нашли в первые сорок восемь часов, чаще всего находят уже в морге. Она решила действовать по своему, осторожному плану: если Клара не ответит к концу её смены, она подойдёт к Медведеву. Не с заявлением, а с просьбой: «Капитан, вот номер отца, не могли бы вы… Чисто по-человечески…» Покажет ему историю звонков, ведь два дня тишины после такого всплеска активности — это уже аргумент. А до того, в течение дня, она будет поднимать эту тему. Ненароком. «Слушай, капитан, а вот если наша архитекторша… Ну, которая с тем десантником… Если она вдруг пропадёт… Куда бы её, думаете, понесло?» Конечно, Медведев отмахнётся. Скажет, что «богатая дурочка» улизнула на моря залечивать душевные раны или просто ушла в запой от великой любви. Катя была готова это выслушать, кивнуть и проглотить желчь, потому что сердце кричало: Клара не там. И, если она сейчас и качается на каких-то волнах, то это — не лазурный берег, а тёмные, тяжёлые волны её собственной крови. Мерещилось, что вместе с Кларой умер весь дом. За ночь она не издала ни звука, ни шелеста, ни единого вздоха, который бы подтвердил, что в теле на втором этаже ещё теплится жизнь. Пустота давила на Лизу и Славу сильнее, чем вчерашние крики. Лизу тошнило от самой себя. Вина жгла изнутри, даря ощущение куда более мерзкое и болезненное, чем те моменты, когда её в прошлом хлестали плёткой покупатели в “Гараже”. Кожа заживает, а это чувство соучастия в убийстве души — нет. Слава же ломал голову, не в силах понять, что так убило Клару. Что может заставить такую натуру — огненную, саркастичную, несгибаемую — замолкнуть навсегда? Единственная мысль, посетившая его воспалённый мозг, была чудовищной и, как ему казалось, логичной: всё-таки, какое-то насилие в её жизни, как он и предполагал, было. Какое-то старое, глубокое, запрятанное под сотней интеллектуальных и эмоциональных замков. Кузьмич же, каким-то образом, узнал про него, и теперь не просто мучает тело, а ковыряется в этой ране, издевается над самым больным, над тем. От этой мысли его охватывала такая ярость бессилия, что хотелось биться головой о бетонную стену. Но самое ужасное для него началось потом. Его мозг, в отчаянной попытке спасти хоть что-то, начал строить планы, как будет исправлять это. Представлял, как найдёт лучших врачей, психологов, отвезёт её в самую тихую клинику, будет платить любые деньги. А потом сам же, с леденящей душу ясностью, он затыкал себя. Даже если они чудом выживут, он к ней не подойдёт. Никогда в жизни. Он — причина этого. Его месть, его слепота, его трусость привели её сюда. Хватит. Хватит уничтожать эту жизнь своим присутствием. Его искуплением должно было стать его же вечное исчезновение. Ночью хорошо спал, кажется, только Кузьмич. Когда в семь утра зазвенел его будильник с весёлой мелодией, остальные обитатели дома не проснулись. Они начали двигаться активнее, переходя из состояния анабиоза в состояние дежурного кошмара. Лиза сразу рванула на кухню. Она надеялась, что если даст Кларе завтрак сама, то хоть на долю секунды вернёт её в реальность. Достав йогурт, она услышала шаги Кузьмича. — Покормим её? — спросила она, преграждая ему путь. — Дай бутылку, — холодно отозвался он. Лиза нахмурилась. Внутри что-то ёкнуло, протестуя. Она не хотела отдавать ему и эту, жалкую должность сиделки. — Я могу подняться и… — Я думаю, ей уже не критично, кто это будет, — сухо, почти с брезгливостью буркнул Кузьмич, наслаждаясь собственными словами. В его голосе сквозило отвратительное удовлетворение от такой тотальной ломки. — Спасибо тебе за это. Он чуть не сломал Лизе пальцы, вырывая бутылку из её застывшей руки. Она стояла камнем, но Кузьмич всё равно победил. Она лишь смотрела ему в спину, пока он поднимался по лестнице, и тяжело вздохнула. За такое не благодарят. За такое шлют проклятия во все четыре стороны света. Как только дверь наверху щёлкнула, Слава прибежал на кухню. Он сорвался с места, словно его тянуло невидимой нитью, и уселся у раковины, подставив ухо. Он искренне считал, что обязан внимать каждому её писку, как радио без остановки. Это была его каторга. Его единственная возможность быть с ней. Наверху она открыла глаза медленно, будто находилась под тяжёлыми препаратами. Спокойно получила разрешение на туалет. Спокойно прошла туда. Даже умылась. Холодно, размеренно, как заведённая игрушка. Слава хорошо знал такую размеренность: он сам вёл себя так в армии, когда решил, что чувства к Кларе бессмысленны и всё кончено. Только он и представить не мог, что сейчас её голова наполнена ровно той же мыслью: «Всё было ложью». Клара ушла настолько далеко в себя, что приняла со спокойствием, граничащим с кататонией, даже новое чтение писем. Вряд ли она их слышала. Слова долетали как далёкий гул за толстым стеклом. Лишь иногда какая-то фраза, особо ядовито произнесённая Кузьмичом, прошибала эту броню, и она впивалась зубами в собственные дёсны до крови, чтобы не вскрикнуть. Во рту уже было столько язв, что выпей она сейчас горячего чаю, завизжала бы от боли. Славу до тошноты, до животного ужаса пугала эта тишина. Он хотел ворваться туда, не слыша уже ни угроз, ни последствий, упасть перед ней на колени и молить: «Закричи. Плюнь мне в лицо. Укуси. Издай хотя бы шёпот. Дай знать, что ты там ещё есть». Он так погрузился в эту немую мольбу, что вздрогнул всем телом, когда в главную дверь застучали — громко, нагло, по-хозяйски. Один из волков окликнул из прихожей: — Лиза! Забери доставку! Другой добавил, глядя на её бледное, застывшее лицо: — Ты выглядишь адекватнее всех здесь. Лиза фыркнула, горькая усмешка исказила её губы. — Ага. Шалава-проститутка адекватнее всех. Повод для гордости. Она быстро вышла в прихожую. Сверху, прислушиваясь, уже спускался Кузьмич. Проверял, не натворит ли его «рыжая» чего лишнего при встрече с курьером. Лиза приняла пакеты с натянутой, дежурной улыбкой. Кузьмич, увидев прозрачные пакеты, удовлетворённо кивнул. Точно радостный папаша, наблюдающий, как все домочадцы подчиняются распорядку. — Всё, не мешайте моей игре! — довольно бросил он и растворился в коридоре. Лиза принесла пакеты на кухню и, не глядя, кинула Славе пачку сигарет через стол, но он даже не пошевелился, чтобы поймать. Пачка ударилась о спинку стула и упала на пол. Он сидел возле раковины, всё так же ловя хоть шелест, хоть вздох, хоть признак жизни оттуда, сверху. “Пожалуйста, — мысленно стонал он. — Подай знак. Что ты не просто мясо на вертеле. Что ты жива“. — Я её убил, — вдруг произнёс он вслух. Голос был тихим, ровным и абсолютно безнадёжным. Лиза вздрогнула. — Слава, она жива. Физически. — Нет, — строго, почти учительским тоном, заявил он, не отрывая взгляда от потолка. — Клара не молчит. Не умеет. Она спустилась в гараж, пытаясь спасти меня, и дралась с полицией. Она материлась на следователя. Когда она молчит — это ненормально. Лиза не стала перечить. У неё не хватило духу сказать, что она подумала то же самое вчера, глядя в её пустые глаза. Она подошла, зажгла сигарету, и, почти насильно, сунула её между его пальцев. Он не сопротивлялся, но и не поднёс ко рту. Пальцы обхватили фильтр, будто это была не сигарета, а холодный металл кандалов. Ему надоело нюхать запах дыма. Он презирал его, но сегодня, как и вчера, он будет вынужден вдыхать его снова. Пускай об этом не просил вообще никто. Тихо прокладывать почву у Кати не получилось. Казалось бы, для человека, имевшего в помощниках киберпреступника, она должна уметь молчать, изворачиваться, действовать в тени. Увы, страх был сильнее профессионализма. Её рабочий день буквально начался с фразы, выпаленной капитану Медведеву ещё при входе: — Со Смирновой что-то не так. К моменту выезда на объект Медведев уже готов был застрелиться, лишь бы не слышать это имя. Они ехали в служебной машине, и Катя, вцепившись в ремень безопасности, заходила на десятый круг: — Она бы не исчезла просто так, понимаете? Клара — человек структуры. Она только что выиграла дело всей жизни… Она бы не бросила всё на середине, не отписавшись мне! Медведев крутил руль с таким видом, будто сдавал экзамен на ангельское терпение. — Катя, ты меня доконала своей богачкой, — кротко и цинично отозвался он. — Пойми ты одну простую вещь: для таких, как Смирнова, мы — обслуга. Она получила от тебя правду, использовала твои связи и вычеркнула тебя из жизни. Выбросила, как старый чек из бутика. Ей сейчас не до стажёрок из органов. — Дело не в этом! — Катя почти кричала. — Она не в сети! Два дня! — Ой, господи, — Медведев закатил глаза. — Купила новый телефон. Завела себе «чистый» номер, чтобы папаша не отследил. Улетела на Гоа, пьёт кокосы и смеётся над тем, как ты тут изводишься. Успокойся. Он говорил устало, глядя в окно на мелькающие панельки. Ему было абсолютно до фени. Он видел сотни таких «пропаж» — девушки срывались с катушек от стресса, уезжали к морю или к новому мужику, отключали телефоны, а через неделю объявлялись, весёлые и загорелые. Он же потом объяснял взбешённым родителям, почему не поднял на уши весь уголовный розыск. Эта архитекторша с её деньгами и ВДВшником стала для него очередной головной болью. Катя не унималась. Она походила на радар, настроенный на одну частоту, у которого пропал сигнал. — Она выиграла, капитан! Добилась того, зачем охотилась! Со Славы сняли все подозрения! Это был её звёздный час! Молчать в такой момент — это всё равно что… Что выиграть Олимпиаду и никому не рассказать! — Может, скромная стала, — ёрничал Медведев, закуривая у открытого окна. Дым тут же выдуло потоком воздуха. — Или решила, что это не победа, а позор. — Вы же видели её тогда! Она готова была драться за свою правду! Ей не было стыдно! Ей было важно доказать! И она доказала! И тут — тишина? Нет. Здесь что-то не то. Он молчал, и его молчание было гуще и тяжелее любых аргументов. Цинизм капитана был бронёй, сквозь которую не пробиться ни одному, даже самому логичному доводу из мира «нормальных» людей. Они приехали к дому Клары — нужно официально изъять записи с камер с падением Славы. Пока они шли к посту охраны, Катя продолжала зудеть над ухом. Медведев остановился у лифта, тяжело вздохнул и бросил: — Слушай, если ты так ссышься за свою Барби, мы зайдём к ней после дела. Просто чтобы ты заткнулась. Идёт? Они подошли к консьержу, бдительному мужчине в строгой форме. Предъявили удостоверения, объяснили про необходимость записей за тот злополучный день. Их провели в небольшой закуток за стойкой, к мощному серверу с мониторами. Консьерж, почесав затылок, уселся искать нужную дату в цифровой базе. Катя стояла сзади, её пальцы нервно перебирали край куртки. Взгляд скользил по экранам, где в ускоренном режиме мелькали жильцы, курьеры, уборщики. Вдруг её взгляд зацепился за крошечную, почти незаметную странность. — Стойте, — она подалась вперёд. — Верните назад. Вот здесь. На этой камере нет записи за позавчерашнее число, где ракурс у почтовых ящиков… Где кадры? Охранник почесал затылок, всматриваясь в монитор. — А, это… Да, по какому-то странному стечению обстоятельств один день не записался. Мы думали, камера сдохла, хотели мастера звать, но на следующий день она сама заработала. Ну, мы и забили. Бывает же, глюк в системе. В голове Кати будто взорвалась петарда. Глюк? В элитном доме с системой безопасности за миллионы? Она знала: записи не исчезают «просто так». Если камера ломается, она ломается с концами, а выборочное «выпадение» даты — это почерк. Профессиональный, чистый почерк взлома. — Господи, — выдохнула она, и её лицо побелело. Не дожидаясь реакции Медведева, она резко развернулась и вылетела из кабинета, снося на ходу стул. — Стажёр! Куда?! — рявкнул ей вслед капитан. Она не услышала, ибо уже мчалась по мраморному вестибюлю к лифтам. Она влетела в кабину и ткнула кнопку нужного этажа. В голове стучало одно: “Только бы дома. Просто выключила телефон, спряталась…” Лифт поднялся. Она выскочила, подбежала к знакомой двери и стала давить на звонок. Длинно, отчаянно. Ни звука изнутри. Тогда она схватила телефон, набрала номер Клары. За дверью, приглушённо, но отчётливо, запел мобильник. Долгая, весёлая мелодия, которая в этих пустых коридорах звучала как реквием. — Она не там! — закричала Катя подоспевшему Медведеву. — Она не дома, а телефон внутри! Медведев хотел снова сорваться на крик про субординацию, но Катя уже неслась вниз. В машине она выхватила свою сумку, достала второй секретный телефон и начала судорожно набирать Макса. Если кто-то стёр записи, это был он. Гудки без ответа, но для него ожидаемо. Еле дыша, она записывала ему одно сообщение за другим. “Макс, ответь, мразь! Где Клара?!” — строчила она, пока пальцы не начало сводить. — Какого чёрта, стажёр?! — Медведев распахнул дверцу машины. — Она у Кузьмича! — в истерике выпалила Катя. — Она у него, я знаю! Записи стёрты профессионалом, она пропала именно тогда! Медведев замер. Видя, что девчонку сейчас реально накроет припадок, он решил действовать проверенным методом. Доказать ей, что она ошибается, чтобы закрыть тему. — Кончай панику, — буркнул он, но уже без прежней злости. — Ключи есть у консьержа. Отец оставлял. Сейчас откроем и всё выясним. Если эта архитекторша там спит с берушами, я лично тебя застрелю. Ключи принесли. Дверь открылась. Они вошли в квартиру. Внутри царил хаос, который бывает только при поспешных сборах. Открытые шкафы, разбросанные вещи. Клары не было. Третий полицейский, зашедший с ними, равнодушно хмыкнул: — Ну, точно, свалила на моря. Вон, чемодан забрала. Пока Катя, остолбенев, обходила комнаты, Медведев своим цепким, намётанным взглядом выхватил деталь. На краю журнального столика, чуть в стороне, лежал конверт. Простой, белый. На нём одно слово, написанное от руки: «Клара». Он взял его в руки, не открывая, и взвесил. Пустой. Взглянул на надпись и сразу всё понял. Не нужно было знать почерк Славы, чтобы определить природу записки — это подделка. Слишком ровные, слишком старательные буквы. Человек, который писал это, пытался изобразить мужской, размашистый почерк, но выдавали его мелкие завороты, неуверенные соединения. Фальшивка. Грубая и спешная. Ледяная волна профессионального инстинкта наконец пересилила цинизм. Лицо Медведева стало каменным. — Всё. Игра окончена, — тихо, но так, что все в квартире замолчали, сказал он. — Надо найти записи со всех ближайших камер. Уличных, из соседних магазинов за тот день. Смотреть, кто выходил, заходил, подъезжал. Катя посмотрела на него в шоке. Стена скепсиса рухнула. Медведев потёр переносицу, глядя на конверт, и тяжело вздохнул: — Кажется, нам действительно придётся позвонить Олегу Ивановичу. Архитекторша, видимо, взаправду не на море. Место, где Клара приходила в себя, меньше всего напоминало море. Это был предбанник ада, где вместо берегов расстилалась река Стикс — вязкая, чёрная и холодная. Её «совершённая поломка» стала для Кузьмича вызовом. Её безмолвие, пугающая тишина выжженной души доводили его до эксцесса чувств. Он больше не пускал к ней Лизу. Он стал её единственным богом, единственным кормильцем и единственным палачом. Когда на ней снова оказалась маска для глаз и начался очередной сеанс слепого ужаса, она не вздрогнула. Его пальцы, прежде осторожные, теперь становились наглее, увереннее в своей безнаказанности. Они оставляли красные, быстро затухающие следы на внутренней стороне бёдер, прикасались к груди, сжимали. Его губы сухие, шершавые, пахнущие табаком и дешёвым перегаром целовали её тело, и каждый поцелуй был не проявлением желания, а актом маркировки территории. Сломлена, — должно быть, подумал он. Его ладонь скользнула к рёбрам, к изгибу талии, потом выше. Пальцы сжали грудь, грубо, будто проверяя упругость фрукта на базаре. Потом его губы коснулись того же места — влажно, собственнически, оставляя на коже невидимое, но жгучее клеймо. Поцелуй. Не похотливый даже. Хозяйский. Как у садиста, гладящего кошку перед тем, как свернуть ей шею. Клара оставалась недвижимой. Внутри неё, где-то на недосягаемой глубине, всё кричало. Крик был таким громким, что, казалось, должен был разорвать её изнутри, пробить грудную клетку, вырваться наружу алым, горячим фонтаном. Но он не доходил до поверхности. Кожа, мышцы, связки — всё было похоронено под многотонным слоем шока, отрешения и вчерашнего пепла от писем. Потом он добрался до её лица. Его пальцы впились в подбородок до хруста в челюсти, заставив запрокинуть голову. Он наклонился, и его рот прижался к её рту. Это был не поцелуй, а демонстрация абсолютной власти над последней границей. Он брал то, что не принадлежало ему. То, что она хранила годами для одного-единственного человека. И тогда древний, животный инстинкт, затаившийся в глубине её отключённого сознания, сработал. Клара не выбирала этого. Её челюсти свело судорогой, зубы сомкнулись на его нижней губе со всей силой накопленного отчаяния. Кузьмич отпрянул с резким, шипящим выдохом — звук проколотой шины, звук оскорблённого самолюбия. На секунду воцарилась абсолютная, звенящая тишина. Потом раздался сдавленный, бешеный рык, нечеловеческий, звериный. Она даже не успела испугаться. Удар пришёлся в живот. Тупой, тяжёлый, профессиональный. Воздух вышибло из лёгких одним мгновенным, мощным толчком. Она согнулась пополам, захрипела, пытаясь втянуть в себя хоть кислорода, но он уже натягивал кляп. В этот раз без всякой театральности — с яростью, затягивая ремень на затылке так, что уголки рта затрещали, кожа натянулась до белизны, и боль пронзила челюсть. Потом он схватил её за ноги, скрутил лодыжки новым пластиковым хомутом. Щелчок был звонким, как выстрел. Отстегнул цепь от кровати, взвалил на плечо, и мир снова закружился вверх дном, ударился о косяк двери, поплыл чёрными, рваными пятнами. Холод кафеля под босыми ногами. Звон цепи, которой он пристёгивал её браслет к массивной, холодной батарее. Он швырнул её на пол ванной, и она упала на бок, ударившись плечом о чугунную ножку ванны. Боль вспыхнула и погасла, не найдя отклика. Он стоял над ней, тяжело дыша. Она слышала этот звук сквозь повязку и кляп — рваный, злой, с присвистом. Это звук не просто злости. Это звук оскорблённой, униженной власти. Шаги удалились и вернулись. Рядом с ней на кафель упало что-то мягкое. Запах… Этот запах она узнала бы из тысячи. Плед из шерсти альпаки. Тот самый, бабушкин. Единственная вещь, связывавшая её с домом, со Славой, с теплом того последнего вечера, когда она ещё была жива. Он заметил. Конечно, заметил. Он всё подмечал. Как она сжимала этот плед в первый день, когда думала, что он не видит. Как её пальцы гладили ворс, когда она была одна. Он видел и запомнил, чтобы использовать. Щелчок зажигалки. Один. Второй. Потом треск сухого пламени и удушливый запах горящей шерсти. Клара замерла. Оранжевый свет заплясал под повязкой, обжигая даже сквозь ткань. Он поджёг её последнее святилище. Он сжигал её память, её безопасность, её единственную ниточку к свету. Из груди вырвался глухой, искажённый кляпом крик. Это было невыносимо. Она металась на цепи, как раненое животное, сдирая кожу на лодыжках о металл, пытаясь отползти от жара, но батарея держала крепко. Дым начал заполнять тесную ванную. Сначала он был лёгким, но быстро стал густым, едким, забивающим ноздри и горло. Клара пыталась вдохнуть, но в лёгкие врывался только пепел и гарь. Она задыхалась. Сначала от рыданий, которые рвали грудную клетку, а потом по-настоящему. Её сознание начало гаснуть. Перед глазами поплыли чёрные пятна, звуки шипящего пламени стали далёкими, словно под толщей воды. Она чувствовала, как жизнь уходит из неё вместе с дымом от сгорающего пледа. Последняя искра тепла превращалась в пепел. Кузьмич стоял в дверях, наблюдая за её агонией. Для него она больше не была женщиной, а только испорченной игрушкой, которая посмела огрызнуться. С холодным безразличием он развернулся и вышел, закрыв дверь на засов. Цепь звякнула в последний раз. Тело Клары обмякло на кафеле в окружении едкого дыма, и тьма, наконец, милосердно поглотила её, пряча от боли, которую она больше не могла вместить. Клара чувствовала, как жизнь вытекает из неё по капле, точно так же, как дым уходил под щель закрытой двери. Это было странно-спокойное чувство. Ужас, который гнал её по кругу последние дни, вдруг истощился. Ей казалось, что она стоит на пороге огромной, сияющей белизны, и всё, что ей нужно сделать — это отпустить тугую, ржавую цепь, которая всё ещё связывала её с этим изломанным телом. В этот последний миг, на самой границе небытия, она почувствовала нечто невозможное. Не удар, не толчок, а вибрацию. Гул, идущий по перекрытиям дома, по арматуре батареи, к которой она была прикована. Словно сама земля содрогнулась от чьего-то яростного шага. Её сердце, уже почти остановившееся, сделало один тяжёлый, болезненный толчок. Смерть была совсем рядом — ласковая, манящая забвением. Она уже протягивала Кларе свои холодные руки, обещая покой. Но этот далёкий, яростный звук, этот запах озона и мокрого леса заставили её душу зацепиться за край бездны. Она умирала под звук выбиваемой двери, унося с собой в темноту только одну мысль: «Приди за мной. Пожалуйста. Вытащи меня из этого огня». Сознание схлопнулось, оставив лишь тишину. Звук удара цепи о чугун прошил дом насквозь, вибрируя в самых стенах, и Слава почувствовал этот металл собственной кожей. Он сидел на кухне, словно заживо погребённый в собственной апатии, но этот хрип, тихий, захлёбывающийся звук агонии, донёсшийся из вентиляции,  сработал как детонатор. Он вскинул голову. Секунда тишины, в которой он слышал только бешеное тиканье своего пульса, а потом на кухню вошёл Кузьмич. Он шёл небрежно, с той омерзительной грацией сытого хищника, и Слава увидел на его губе кровь. Алый след чужого сопротивления. — Что ты сделал? — Голос Славы не просто сел, он превратился в рокот тектонического разлома. Из-под свода потолка вырвался первый, робкий змеиный язык дыма. Сладковатый, тошнотворный запах горящей шерсти. — Урок, — Кузьмич остановился, рассматривая свои ногти с ледяным равнодушием. — Воспитываю в ней смирение. Она оказалась... Излишне кусачей. Во Славе что-то щёлкнуло. Не как затвор пистолета, а как сейсмический разлом или смещение тектонических плит. Весь притуплённый, загнанный глубоко внутрь ужас последних двух дней из её мук и стонов, когда он слушал, как она умирает заживо, взорвался. Не яростью. Чистейшим, первобытным, вселенским ужасом. За неё. За свою куколку. За ту, которую он предал. — Нет! — Этот крик был больше похож на рёв раненого мамонта. Слава рванул к лестнице. Двое «волков», массивных, натасканных на убийство, выросли перед ним стеной. Они вцепились в него, пытаясь скрутить, заломить руки. Слава не дрался, а просто шёл сквозь них, как ледокол. Он не чувствовал ударов, которые сыпались на его рёбра, не чувствовал, как чьи-то пальцы впиваются в его горло. Он просто подминал их под себя, отшвыривая тела весом в сто килограммов, словно пустые мешки. — Отпусти его! — восклицала, дрожа, Лиза. — Ты же убьёшь её! Отпусти! Кузьмич наблюдал за этим безумием через экран планшета, где на сером фоне ванной неподвижно лежала Клара, окутанная сизым саваном дыма. Его лицо было мёртвым. Ни тени жалости, ни тени сомнения. Только холодный расчёт кукловода, у которого запутались нити. — Отпустите его, — негромко приказал он. — Пусть идёт. Посмотрим, что он будет делать с трупом. Волки отскочили, и Слава, едва не сорвав дверь с петель, взлетел на второй этаж. Лиза внизу зашлась в истерическом плаче, крича что-то о смерти, но Слава уже не слышал. Он слышал только тишину, исходящую из-за запертой двери ванной. Удар плечом. Ещё один. Дерево треснуло, замок вылетел с мясом. Дым ударил в лицо раскалённым молотом. Слава не видел Клару, он чувствовал её. Он не помнил, как подлетел к окну. В какой-то миг его кулак уже врезался в стекло: со всей силы, без разбега и без подготовки. Хруст, звон, и ледяной воздух ворвался внутрь, смешиваясь с дымом, разгоняя угар. Он не почувствовал, как острые осколки вошли в костяшки, как кровь брызнула на подоконник, на стену, на его лицо. Боль пришла бы потом. Сейчас её просто не существовало. Он рухнул на колени в пепел. Его руки, которыми он мог ломать кости, теперь дрожали так сильно, что он едва смог подцепить край кляпа. Он сорвал его, отшвырнул повязку. Лицо Клары было пепельно-серым, губы — синими, а кожа — пугающе холодной. — Кларочка, — Это слово вырвалось не из горла — из самой глубины, из того колодца, где пять лет копилось всё, что он не посмел ей сказать. — Солнышко… Она была не здесь. Она ушла так далеко, что, казалось, не вернётся. — Солнышко моё... Девочка моя... Пожалуйста, — Слава прижал её к себе, и это не было объятием. Он вжимал её в свою грудь, словно пытаясь вдавить своё сердце в её остановившуюся клетку. Он раскачивался, издавая утробные, воющие звуки. — Дыши… Милая… Пожалуйста… Открой глазки… Он ловил её последнее тепло, закрывая собой от сквозняка из разбитого окна. Он целовал её лоб, пахнущий гарью, и его слёзы, горячие и горькие, смывали сажу с её щёк. Его ладонь легла на её затылок, и он начал гладить её волосы — те самые, которые он когда-то сам осквернял своим присутствием. Его пальцы, испачканные в крови от разбитого окна и в золе от сожжённого пледа, дрожали, когда он распутывал пряди. Это была нежность палача, ставшего на колени перед своей жертвой. Слава гладил её так, словно каждое движение могло склеить её разбитую душу, вернуть её из той серой бездны, куда её вышвырнул Кузьмич. — Я здесь, Кларочка... Я не уйду, — Его голос сорвался на хриплый плач. — Я здесь… Я здесь, родная… Прости меня… Я заслуживаю гореть в аду... Только ты не умирай, пожалуйста… Только не оставляй меня… Слава приник ухом к её груди, и в наступившей тишине, сквозь гул крови в собственных ушах, он услышал то, ради чего готов был прямо сейчас сжечь этот дом до основания. Слабый, почти призрачный, но вдох. В дверном проёме возник Кузьмич. Пистолет в его руке смотрел в пол, но сам он смотрел на Славу. В его взгляде не было злости. Только ледяная, усталая скука. Как у человека, которого заставили прервать важное дело ради уборки мусора. Пистолет был странный. Длинный, тонкий ствол, тёмная, перламутровая рукоятка с затейливой гравировкой, плавные линии, будто сошедшие с портрета пушкинской эпохи. Антиквариат. Такие не валяются в сейфах у мелких дилеров, а, скорее, передаются по наследству коллекционерами с родословной. И патроны к нему редкие, штучные, под заказ. Оружие для избранных. Для тех, кто убивает не в пылу драки, а с холодным, эстетическим удовольствием. — Положи её на кровать, — сказал он без эмоций. — Сейчас. Слава не обернулся. Его пальцы продолжали гладить её волосы, но теперь в этом движении появилась смертная, обречённая нежность. — Она… Она не дышит нормально! — Его голос сорвался, захлебнулся слезами и яростью, которые смешались в горле в один тошнотворный ком. Он инстинктивно загородил её телом, навис над ней, как обезумевший пёс над раненым щенком, закрывая от хищника. — Дай ей прийти в себя! Хоть минуту! — На кровать, — повторил Кузьмич, и голос его был ровным, как лезвие хирургического скальпеля. — Или застрелю вас обоих на этом полу. Выбирай. Слава зарычал утробно и страшно, но подчинился. Он подхватил Клару, удивляясь тому, какой невесомой, какой надломленной она стала. Он нёс её, как самую хрупкую святыню в мире. Он устроил её у самого изголовья, там, где холодный, спасительный воздух врывался в разбитое окно и сам рухнул рядом, прижимая её ледяную ладонь к своему лицу, словно молясь. Другой рукой он продолжал лихорадочно, до дрожи в пальцах, гладить её волосы. Его ладонь двигалась по её виску, зарывалась в спутанные пряди, вычищая гарь. Слава оставлял на ней свой след — запах кожи, терпкого пота, отчаяния и того самого мускусного шлейфа, который она когда-то вдыхала на балконе МАРХИ. — Хоть до тех пор, пока она не откроет глаза, — выдохнул он, не глядя на Кузьмича. Весь мир для него сузился до её бледного лица, до синевы под глазами, до едва заметного трепета ресниц. — Умоляю. Потом, что угодно. Кузьмич молчал. Он стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и его дуэльный пистолет, этот изящный, совершенный инструмент смерти, всё ещё смотрел в пол. Он наблюдал, как наблюдают за агонией красивой, редкой бабочки, пришпиленной к картону. Клара выходила из тьмы медленно, словно поднимаясь со дна самого глубокого и вязкого океана. Она не слышала слов, не видела комнаты. Она выходила на голос. Низкий, дрожащий, ломающийся от рыданий баритон Славы стал для неё тем самым маяком, единственным звуком в вакууме небытия. Она цеплялась за его интонации, как за спасательный круг. Её пальцы дрогнули. Она сделала вдох — рваный, мучительный, обжигающий гортань. Веки приоткрылись, обнажая мутные, затуманенные шоком глаза. Она увидела его лицо, искажённое болью, родное и страшное одновременно. В этот миг Слава стал для неё синонимом самой жизни. Не той жизни, где есть радость и свет, а той, где есть только выживание через боль. Он был единственной точкой тепла во вселенной, которая только что пыталась её сжечь. Она слабо сжала его запястье. Не чтобы оттолкнуть, чтобы убедиться: он настоящий. Но жизнь, которую он ей вернул, была отравлена. Кузьмич шагнул вперёд. Щелчок кандалов на её запястье прозвучал как выстрел. Холодный металл снова впился в кожу, обрывая иллюзию спасения. Кузьмич схватил Славу за шиворот, и тот, обезумевший от горя, вскинулся, готовый рвать горло зубами, но «волки» навалились сверху. — Всё. Выдворить, — скомандовал Кузьмич. Славу волокли по полу, и его крик, бессвязный, полный животного страдания, отражался от стен. Он не боролся за свою шкуру, а выл оттого, что его отрывают от неё, оставляя её в этом склепе. Последнее, что он увидел, как Клара смотрит в пустоту. Дверь захлопнулась с тяжёлым, окончательным стуком. Слава рухнул в коридоре, его тело сотрясали сухие, страшные рыдания. Он спас её, вытащил её из дыма, но что толку в жизни, если она превращена в бесконечную пытку на цепи? В спальне Клара лежала абсолютно неподвижно. Кандалы тянули руку вниз, напоминая о реальности, но прямо у её лица, на подушке, в её собственных волосах жил чужой запах. Запах Славы. Его слезы, впитавшиеся в её кожу, медленно высыхали, оставляя солёный след. Это взаимодействие не спасло её. Оно сделало всё только хуже, потому что теперь, глядя в потолок, она понимала: он был здесь. Он плакал над ней. Он гладил её по голове так, как будто она была самым ценным, что у него осталось, и эта нечаянная, запоздалая нежность была острее ножа. Слава спас её от смерти, но Клара, вдыхая его запах со своих волос, задавалась только одним вопросом: зачем? Зачем возвращать её в мир, где единственным доказательством любви остаётся звон цепей и запах гари в волосах? Она закрыла глаза, и единственное, что связывало её с реальностью, было тепло его ладони, которое всё ещё призрачно жгло её висок. Он стал для неё жизнью... И эта жизнь была невыносима. Слава остался сидеть на холодном полу в коридоре. Его спина была прижата к стене, колени подтянуты к груди. В ушах всё ещё стоял её хрип, переходящий в тишину. В ноздрях запах горелой шерсти, смешанный с её запахом, который остался у него на руках. Тогда, сквозь шок и остатки дикой паники, в его сознание, как ледяная игла, стало вонзаться понимание. Он всё сделал специально. Каждый шаг. Каждое действие было не просто жестокостью, а выверено. Словно Кузьмич играл на них обоих, как на инструментах, зная, какая нота кого сорвёт. Он подошёл к ней, коснулся, поцеловал. Слава сглотнул комок тошноты. Он знал, что даже в апатии у неё сработает инстинкт. Знал, что она укусит и заведёт спусковой крючок для его ярости. Он ударил её, связал, отнёс в ванную, но не просто так. Он взял плед. Слава закрыл глаза, но картина вспыхнула ярче. Тот самый плед. Про который они тогда шутили. Он оба закутались в него, пили чай, и он шутил, что он пахнет старушкой, а она смеялась, говорила, что это запах уюта. И он его поджёг. Мысли неслись, обгоняя друг друга, складываясь в чудовищную мозаику. Он не снял повязку, чтобы она не видела, но чувствовала. Чуяла запах горящей памяти. Чтобы унижение было полным, а страх слепым и абсолютным. Он закрыл её в этой дымной ловушке, но сам не ушёл сразу. Стоял там и слушал. Ждал достаточно долго, чтобы она начала задыхаться по-настоящему. Достаточно, чтобы её хрипы пошли по трубам вниз к Славе. Это был сигнал специально для него. Слава вздрогнул, как от удара. Кузьмич всё рассчитал. Знал, что Слава услышит и сорвётся. Знал, что в таком состоянии, увидев её почти мёртвой, он не полезет на него с кулаками. У В голове будет только она. Только её дыхание. Её лицо. Слава даже не посмотрел на неё. Эта мысль ударила его под дых, вышибая остатки воздуха. Он не видел, во что она одета… Вернее, во что раздета. Не заметил свежих синяков на её бёдрах, следов от пальцев на груди, ссадин на запястьях. Он не увидел комнаты, которую Кузьмич методично превращал в камеру пыток. Он даже на этот чёртов плед, догорающий на кафеле в ванной, не взглянул. Только её лицо. Только чтобы она открыла глаза. Только чтобы она осталась. И Кузьмич знал, что так и будет. Слава уткнулся лицом в ладони, и ему почудилось, что они до сих пор пахнут гарью и её кожей. Это запах его позора. Запах его беспомощности. Он понимал, что Клара там, за этой тонкой преградой, чувствует то же самое. Она вдыхает его запах со своих волос, и этот запах — не надежда. Это напоминание о том, что её «спаситель» — такой же узник, такой же раб, способный только на слезы и бесплодные поглаживания. Кузьмич не просто разделил их. Он сделал их отражениями друг друга в камере пыток. Слава зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли кровавые пятна. Он ощущал физическую боль в груди, словно его собственное сердце превратилось в тот самый горящий плед: оно тлело, коптило и не давало дышать. Он был здесь, в метре от неё, но между ними теперь лежала пропасть, выжженная Кузьмичом. Пропасть, заполненная пеплом их прошлого и невозможного будущего. Слава понимал: самая страшная часть игры только начинается. Теперь он будет жить ради её вдоха, а Кузьмич будет распоряжаться этим воздухом так, как ему вздумается. Из-под двери тянуло холодом. Слава прижался щекой к косяку, пытаясь уловить хоть звук, хоть шорох, но там была только тишина. Тишина, в которой пахло дымом и его разбитым вдребезги сердцем. Он не просто проиграл. Он стал частью пыточного механизма. И это осознание, от которого его не спасла бы даже смерть. Клара лежала в звенящей тишине комнаты, которая теперь казалась ей не спальней, а склепом. Там всё ещё витал призрак её собственной смерти. Запах гари от пледа постепенно выветривался в разбитое окно, но запах Славы — тот самый, мускусный, солёный от слёз и горький от отчаяния — застыл в её волосах неподвижным облаком. Её сознание, едва выбравшись из серой пелены небытия, мучительно пыталось обработать произошедшее. В памяти всплывали обрывки: ледяной кафель, удушье, темнота и вдруг тепло. Сильные, дрожащие руки, голос, срывающийся на крик, зовущий её по имени так, словно в этом имени была заключена вся его жизнь. Этот Слава, плачущий над ней, гладящий её по голове с такой запредельной нежностью, никак не вязался с тем чудовищем, которое притащило её в этот дом. В её затуманенном мозгу пульсировала одна и та же мысль: «Кто ты? Тот, кто меня предал, или тот, кто сейчас умирал вместе со мной?» Она чувствовала его присутствие на своей коже, как фантомную боль. Он стал её точкой опоры в этом безумии, её единственной связью с реальностью, где ещё существовали человеческие чувства, но именно это осознание делало её уязвимой. Она снова начала чувствовать, а, значит, снова стала доступна для пытки. Кузьмич двигался бесшумно. Его лицо было спокойным, почти благостным, как у хирурга, довольного ходом сложнейшей операции. Он видел это едва заметное пробуждение в её глазах, эту искру жизни, за которую она пыталась ухватиться. — Пришла в себя? — мягко, почти ласково спросил он. — Это хорошо. Значит, мы можем продолжать. Он подошёл к шкафу. Клара сжалась, насколько позволяла цепь. Она знала этот жест. Кузьмич извлёк стопку пожелтевших листов. Её письма. Её тайны. Он сел в кресло напротив, небрежно закинув ногу на ногу, и начал читать. Его голос, ровный и бесстрастный, вгрызался в тишину, зачитывая строчки, полные надежды, любви и тех мелких, интимных подробностей, которые Клара доверяла только бумаге. — «Я жду твоего письма каждый вечер» — читал он, и каждое слово было как удар хлыстом. — «Мне кажется, что, если ты не напишешь, мир просто остановится». Он читал их снова и снова. Одно письмо за другим. Он смаковал каждое предложение, превращая её сокровенные мысли в грязную насмешку. Этим чтением он заново убивал в ней ту Клару, которую Слава только что пытался воскресить. Это был его способ сказать: «Восстанешь хоть на миллиметр — я раздавлю тебя снова. Ты не выживешь. Твоя память — это мой инструмент. Твоя любовь — это моя игрушка». — Посмотри на меня, Клара, — он оторвался от письма, и его взгляд был холоднее арктического льда. — Ты думаешь, его слёзы что-то значат? Ты думаешь, его минутная слабость тебя спасёт? Он отбросил письмо в сторону и подошёл ближе, наклоняясь к самому её лицу. — Нет. Это только делает игру интереснее. Я сломаю вас обоих. Его — через твою боль, тебя — через его бессилие. Для меня это не работа, Клара. Это чистое, дистиллированное наслаждение. Я буду выкапывать самые сладкие, самые нежные, самые унизительные моменты твоей так называемой «любви» и размазывать их по стенке, как дерьмо. Я буду заставлять тебя слушать, как ты умоляла его заметить тебя, как ты пресмыкалась, как ты отдавала ему свою душу на тарелочке с голубой каёмочкой, а он даже не брал. Потому что ты ему не нужна. Он взял её за подбородок — резко, больно — и развернул её лицо к себе. Заставил смотреть в глаза. — Ты — моя сломанная кукла. Я буду чинить тебя и ломать снова до тех пор, пока от твоего «я» не останется даже пепла. Дыши, Клара. Дыши глубже. Тебе понадобится много воздуха, чтобы кричать. Клара закрыла глаза, пытаясь спрятаться в запахе Славы, оставшемся на волосах, но голос Кузьмича, читающий очередное письмо, вырывал её оттуда, швыряя обратно на раскалённые угли реальности. Она поняла: Кузьмич не просто палач. Он — энтомолог, который пришпилил их со Славой одной иглой к общему планшету и теперь с любопытством наблюдает, как они бьются в агонии, мешая друг другу умирать. А он, как идеальный сказочник, дополнял их гибель пышным описанием из её писем. Волки позволили Славе сидеть у двери, но они понимали, что ему нельзя там находиться долго. Через время они в угрожающем тоне потребовали его спуститься, но он не шелохнулся. Ладно, не шелохнулся — они сомневались вовсе, что он дышал. В итоге, чтобы не попасть под горячую руку Кузьмича, они сами спустили его вниз. Ноги цеплялись за ступени лестницы, но он этого не чувствовал. Они тащили его, как груду отработанного материала, и он был им благодарен за то, что не нужно тратить силы на вертикальное положение. Внутри него выжженная пустыня, где ещё недавно бушевал пожар, оставила только горькую, серую золу. На кухне Лиза, бледная, с размазанной по щекам тушью, тут же бросилась к нему. Она рухнула перед ним на колени, вцепившись в его футболку. — Слава… Слава, скажи мне! Она жива? Жива?! — её голос сорвался на визг, полный первобытного страха. Слава медленно поднял на неё взгляд. В его глазах Лиза увидела такое бездонное, ледяное ничто, что непроизвольно отшатнулась. «Жива?» — эхом отозвалось в его пустой голове. Вчера она была мёртвой душой в оцепенении. Сегодня она — обугленное тело, которое едва ловит воздух через кляп. Разве это называется «жива»? Кузьмич не оставил ей жизни, он оставил ей только биологическую функцию существования, чтобы продолжать свою игру. Слава не ответил. Он не мог даже кивнуть. Язык казался распухшим, а челюсти — скованными невидимой проволокой. — Уведи его, — коротко бросил один из «волков», кивнув Лизе. — Он сейчас невменяемый. Дотащи до комнаты, пусть спит, если сможет. Лиза, всхлипывая, подставила плечо. Слава не противился. Он позволил ей вести себя, как безвольный манекен. Всё его былое высокомерие, вся его сила, которой он так гордился на факультете, испарились. Он смирился. Не с Кузьмичом — с собственным бессилием. Они увидели друг друга. Он держал её на руках. Она открыла глаза и увидела его слёзы, но это не стало спасением. Раньше у Славы была иллюзия, что он может что-то предпринять. Теперь он знал наверняка: каждое его движение, каждая вспышка нежности только добавляет жару в костёр, на котором Кузьмич их сжигает. Бессилие стало плотным, физически ощутимым, как свинец в венах. Казалось, предел достигнут, дальше — только распад материи. Если бы Кузьмич сейчас увидел Славу, согнутого, ведомого маленькой дрожащей Лизой, в котором больше не было даже ненависти, он бы рассмеялся ему в лицо. Его эксперимент удался. Он превратил потенциального врага в послушное, раздавленное ничтожество, которое теперь будет вздрагивать от каждого шороха наверху, зная, что за этой дверью Клара вдыхает запах его отчаяния. Слава рухнул на кровать в своей комнате, даже не снимая ботинок. Потолок медленно кружился перед глазами. Где-то наверху раздался приглушённый голос Кузьмича. Он продолжал читать. Вечер в отделе превратился в лихорадочный, потный кошмар. Дело о «беглом зэке» в одну секунду мутировало в поиск похищенной дочери олигарха. Следователи, ещё утром лениво перекладывавшие бумажки, теперь красными от напряжения глазами сверлили мониторы. Они нашли её макушку на станции «Кутузовская». В час пик, среди тысяч безликих пальто и курток. Клара заходила в вагон, уверенная, что едет спасать свою жизнь, не зная, что шагает в капкан. Но после они никак не могли понять, где она вышла. Она смешалась с толпой, и часы просмотров видео никак не помогли. По сути, полиция однозначно знала одно: Клара побежала к Славе, но позвал её не Слава. — Олег Иванович будет через час, — тихо сказал кто-то из оперативников. — Надо готовиться. Катя сжала край стола так, что костяшки побелели. Готовиться к чему? К расстрелу? Они звонили ему три раза. Три раза набирали номер отца пропавшей девушки, и трижды мялись, не решаясь сказать прямо. «Это касается вашей дочери». «Мы хотели бы уточнить некоторые детали по делу Тимофеева». «Не могли бы вы подъехать?». Олег Иванович не спешил. Он слышал эти экивоки, эту трусливую дипломатию и расшифровывал её однозначно: опять ваша дочь впуталась в историю с этим десантником. Он думал, речь идёт о новых показаниях, о новых ходатайствах, о новом круге этого бесконечного, изматывающего сериала под названием «Клара и ВДВшник». Он не догадывался, до какой степени сейчас, в эту самую минуту его дочь и Слава действительно связаны. Одними наручниками. Одной цепью. Одним запертым домом. Олег Иванович приехал к десяти вечера, завершив все рабочие проекты. Он вошёл в участок не как отец, а как разъярённый бог войны. Его «Здрасьте», брошенное сквозь зубы, прозвучало как смертный приговор. — И что на этот раз? — он тяжело опустился на стул, сложив руки на коленях. — Куда её занесло? Опять спасает своего архитектора из канавы? — А вы не знаете, куда её занесло? — голос Медведева предательски дрогнул. — Зная Клару, она где-то там же, где и её любимый ВДВшник, — бросил Смирнов, ожидая привычных новостей о «недостойном поведении». Повисла тишина. Такая густая, что её можно было резать ножом. Медведев побледнел, стараясь подобрать слова, но Катя, чьи нервы окончательно сдали, выкрикнула правду в лицо олигарху: — Мы боимся, что она не с ним! Она думала, что идёт к нему, но это не он её звал! Лицо Олега Ивановича окаменело. Взгляд, которым он наградил Катю, мог бы заставить остановиться сердце у тренированного бойца. — Где? — коротко, как выстрел. — Мы боимся… Что она у Кузьмича! Когда он закричал, требуя объяснений, Катя заговорила в дикой, захлёбывающейся спешке. Она вывалила всё: про поддельное письмо, про камеры, про то, как Кузьмич мастерски разыграл карту Славы. Она боялась, что если замолчит хоть на секунду, этот звериный рёв, который она в последний раз слышала только в вольере со львами, обрушится на неё снова. — В прошлый раз вы пели, что они союзники! — процедил Смирнов. — Что Тимофеев убил человека! — Обнаружены доказательства, что это — не он, — выдавил Медведев. — Какие ещё доказательства?! — Он в момент убийства собирал Кларе ромашки, — выпалила Катя. — Есть видеозапись. Мы проверили всё по минутам. Олег Иванович замер. Его ярость на долю секунды сменилась странным, горьким прищуром. — После тридцати шести часов работы без сна? — уточнил он. — Уж сколько он спал, мы не знаем, но пока убивали Аню, он рвал цветы в своём двору, а потом полез к Кларе на балкон. Смирнов издал тяжёлый, громогласный вздох. Не смешок, не улыбку, а какой-то звук признания. Он всегда подозревал, что Слава не убийца. Он знал этого парня, знал его нрав. Да, он явно в каком-то отбитом смысле был влюблён в его дочь, но эта отбитость никак не делала из него душегуба и мерзавца. Только знание сейчас не помогало. Его дочь была в руках человека, у которого не было ни чести, ни ромашек в голове. — Где она может быть?! — Мы пытаемся понять… — Понять?! — Он обвёл взглядом кабинет, всех людей в форме, с бейджами, с компьютерами, с многолетним опытом, и в его глазах не было ничего, кроме ледяного, убийственного презрения. — Учитывая то, что вам дело помогла раскрыть моя дочь, в участке мозгами работала только она! А вы тут сидите, понятия не имеете, где она, и пытаетесь понять?! Он не кричал, а выплёвывал слова. Каждое как пуля, и Катя чувствовала, как эти пули пробивают её насквозь, оставляя рваные, кровоточащие дыры. Сама Клара вытащила своего Славу из-под обвинения, а они, профессионалы, не смогли защитить её даже на следующий день. Среди этого града обвинений в кармане Кати завибрировал «тайный» телефон. Она отступила на три шага, понимая — это Макс. — Макс! — Катя, ты свихнулась мне звонить?! — голос парня в трубке дрожал от паранойи. — Мы же договорились: никакой связи в рабочее время, ты... — Ты взломал систему в сталинке на Кутузовском?! — Отрезала она. На той стороне повисла тяжёлая, густая тишина. Катя сжала телефон так, что побелели костяшки. — Макс, я повторяю: сталинка на Кутузовском. Позавчера. Клара Смирнова. — Я... Я не знал, что там живёт Клара! — Макс сорвался на испуганный шёпот. — А у Кузьмича прямо очередь из жертв в сталинках! Катя не узнавала свой голос. Он был чужим — жёстким, металлическим, не терпящим возражений. В нём не осталось ничего от той уставшей, загнанной стажёрки, что полчаса назад дрожала перед Олегом Ивановичем. — Катя, послушай… — Нет, это ты послушай! Что ты ещё делал?! Какие взломы?! Какие глушилки?! Макс сломался. Слова посыпались из него, как горох из дырявого мешка: — Я ставил глушилки на определённые индикаторы. У меня их забрали, повезли к Кузьмичу. Я не знаю куда, не спрашивал. Камеры я взломал, да, несколько штук, но я не знаю, где они установлены! У меня только идентификационные номера! Он замолк, осмысляя, как взаправду сглупил. Как будто маньяк, сбежавший из тюрьмы, может думать о чём-то, кроме наивной милашки, которая его туда засадил! — Я клянусь, я не знал, что это для Клары! Я думал, обычная слежка! Мало ли у кого какие тёрки… — Как думаешь, — перебила Катя, и голос её был ледяным, — Что ты реально должен был сделать первым делом, когда Кузьмич связался с тобой после того, как две бабы жизнью рискнули, чтобы его вытравить?! Макс знал много: камеры, идентификационные номера, он поставил глушилки, но не адрес. Самым ценным он не обладал. — Помнишь, — тихо сказала Катя, — Я говорила, что буду прикрывать твои преступления? Юнец молчал. — Забудь к чёртовой матери! Чтобы в участок прибыл сейчас же! — Катя, меня посадят… — Ты уже меня посадил! — закричала она. — Она пропала, Макс! Два дня! Её пытают где-то, а я даже не знаю где! И ты мне сейчас пришлёшь свои идентификационные номера, или я клянусь, я найду тебя и… — Еду, — выдохнул он. — Я еду. Она сбросила вызов и обернулась. Медведев стоял, скрестив руки на груди, его взгляд был ледяным. — Ты планировала прикрывать действия киберпреступника, стажёр? — тихо спросил он. Катя не отвела глаз. В ней сейчас было столько же яда, сколько в самом Медведеве. — А вы взяли взятку у Клары, — парировала она. — Мы все тут по уши в дерьме, товарищ майор. Олег Иванович, чьё терпение лопнуло, прорычал сквозь зубы: — Я ваш участок целиком уволю. Под корень. Он выхватил свой телефон и начал звонить. Не просить, а приказывать. Он поднимал связи в министерстве, требовал поднять архивы метрополитена, вызвонить все дежурные смены города. — Мне плевать, если вы все сдохнете от переутомления, — цедил он, глядя на Медведева. — Можете бить рекорды Славы по бодрствованию, можете не жрать и не срать, но через час я хочу знать, куда увезли мою дочь! Работайте! В участке наступила тишина, которая бывает перед штурмом. Смирнов остался стоять посреди кабинета, глядя в окно на ночную Москву, и в его кулаках, сжатых до белизны, дрожала единственная молитва: только бы Клара была жива. Ночь за порогом была густой и холодной, но Кузьмич её не замечал. Он отошёл на приличное расстояние от дома, туда, где невидимый купол глушилок Макса переставал отсекать мир. В его руках был тот самый «чистый» телефон — техническое чудо, способное запутать любой след. Кузьмич остановился под раскидистым дубом и зажёг экран. Свет дисплея мертвенно-голубым пятном лёг на его лицо. Он открыл галерею. Десятки снимков Клары. Он долго, почти любовно выбирал те, что станут его пропуском в кошелёк Олега Ивановича. — Так, здесь виден угол окна... Нет, уберём. Здесь кусок обоев, — бормотал он под нос. Он открыл видео. На нём Клара лежала на постели, бледная, с разметавшимися волосами. Чтобы скрыть интерьер комнаты, Кузьмич кадрировал ролик, приблизив его почти до самого подбородка девушки. Теперь на экране было только её лицо — сломленное, с застывшим в глазах ужасом и следами высохших слёз. По её лицу, по этой восковой неподвижности можно было прочитать всю глубину того ада, через который он её провёл. Его это по-настоящему веселило. Он чувствовал себя художником, который мазок за мазком уничтожает шедевр, создавая на его месте нечто уродливое и подвластное только ему. — Хорошая куколка, — прошептал он. — Фотогеничная. Он отправил сообщение. Одно фото. Без текста. Без подписи. Без требований. Пусть перезванивает сам. Пусть бьётся в истерике. Пусть предлагает любые деньги. Торг начнётся, когда он будет готов, а пока пусть посмотрит. Пусть увидит, во что превратилась его принцесса. Пусть эта картинка въестся в сетчатку, как кислота. Синяя полоска прогресса медленно ползла вправо. Сообщение ушло в пустоту, чтобы через секунду взорваться в руках отца Клары. Кузьмич сунул телефон в карман, довольный собой. Выкуп — это лишь формальность. Самое вкусное он оставил на предстоящие двенадцать часов. У него уже созрел план «финального развлечения». Он вернулся в дом, где пахло безнадёжностью. На кухне в это время Лиза пыталась совершить невозможное. Она силой подняла Славу с кровати, заставив его дойти до стола. Он походил на тень: впалые щёки, обтянутые серой кожей скулы, пустой взгляд. Лиза буквально влила в него стакан воды, но Слава даже не почувствовал вкуса. Он сидел на стуле, оперившись локтями в колени. Каждая мышца ныла, каждый вдох давался с трудом, но больнее всего было это бескрайнее, выжигающее изнутри бессилие. Он чувствовал себя человеком, который стоит за бронированным стеклом и смотрит, как тонет его единственный мир, не имея возможности даже коснуться его. В этот момент на пороге кухни возник Кузьмич. Его глаза блестели от предвкушения. Слава не обернулся, но Лиза видела, как его пальцы побелели. Кузьмич сел напротив. Не спеша достал из кармана складной нож, раскрыл его и принялся чистить ногти. Лезвие поблёскивало в тусклом свете кухонной лампы. — Ну что, браток, — начал он, не поднимая глаз. — Папа-то твоей куколки оказался крепким орешком. Срок истёк. Деньги не пришли. Ноль. Тишина. Похоже, старик решил, что дочка — это актив, который проще списать, чем выкупить. Воздух на кухне в одно мгновение стал вязким, как сироп, в котором невозможно дышать. Слава медленно поднял голову. В его глазах не было паники — только леденящее понимание того, что они перешли чёрту, за которой правил больше не существует. — Значит, — голос Славы был низким, хриплым, похожим на скрежет металла, — Договор не работает. — Договор работает, — поправил Кузьмич, аккуратно сдувая пылинку с лезвия. — Просто условия меняются. Не заплатили деньгами — заплатят товаром. Я же бизнесмен, Славка. Убытки покрывать надо. Слово «товар» вонзилось в мозг Славы, как раскалённый гвоздь. В висках застучало так сильно, что зрение на мгновение затянуло красной пеленой. Его тело налилось тяжёлым свинцом — это была ярость такой концентрации, что она парализовала мышцы, не давая сорваться в самоубийственный прыжок. Он видел перед собой только бледную, жирную шею Кузьмича и представлял, как ломается под его пальцами кадык. Он мог это сделать. Всего секунда. Одно движение. Плевать, что потом с ним сделают волки. Плевать, что не увидит её больше никогда. Плевать. Но он не мог. Потому что  там, за дверью, в холодной спальне с разбитым окном, лежала она. Прикованная и беспомощная. Если он сорвётся сейчас, если даст этой ярости выплеснуться, Кузьмич сдержит слово. Тогда он уничтожит их обоих. — Ты не переживай, — продолжил он всё тем же ровным, рассудительным тоном. — Всё будет по-хорошему. Аккуратно. Я же не животное, в конце концов. Он отложил нож, потянулся к пачке сигарет, лежащей на столе. Закурил и выдохнул дым в потолок. — Я даже бельё ей хорошее приготовил. Шёлковое. Не какая-нибудь синтетика с рынка, а настоящее. Французское, может быть. — Он задумчиво прищурился. — Как думаешь, ей красный пойдёт? Или чёрный? У неё волосы светлые, красный должен выигрышно смотреться. Огонь, да? Каждое слово было ударом молотка по наковальне его рассудка. Аккуратно. Бельё. Будет смотреться. Слава чувствовал, как по его челюсти бегает нервный тик. Руки сами сжались в кулаки так, что кости затрещали. — Я дам тебе больше, — выдавил он сквозь стиснутые зубы. Голос предательски дрогнул. — Любой долг. Я отработаю. В десять раз. Только не… — Ты и так мне должен, Славка, — мягко, почти с сочувствием прервал его Кузьмич. — И долг твой только растёт. Нет, тут дело принципа. Папаша должен понять, что игнорировать меня — дорогое удовольствие. А ей... Ей даже понравиться может. Я ведь ласковый бываю. Перед этим даже в душ разрешу сходить. С дорогим мылом. Чтобы пахла принцессой, когда я её… Слава вскочил. Стул с грохотом отлетел к стене, ударившись о кафель. Вены на его шее вздулись, лицо перекосило от чистого, первобытного бешенства. Он сделал шаг вперёд, готовый разорвать эту мразь голыми руками, даже если его самого пристрелят через секунду. Из теней в коридоре вышли двое «волков». Спокойно. Руки на кобурах. Кузьмич даже бровью не повёл. Он продолжал изучать свой нож, его голос оставался ровным и скучным: — Садись, Слава. Или твоя куколка проснётся завтра утром не от моих ласк, а от звука того, как эти ребята ломают тебе пальцы. По одному, пока ты не отключишься, а она всё равно будет моей. Только ты этого уже не увидишь. Выбирай. Слава стоял, тяжело дыша, и казалось, что он проходит через невидимую мясорубку. Каждая клетка его тела кричала о нападении, но разум, остатки которого цеплялись за жизнь Клары, удерживали его на месте. Он понимал: если он сейчас дёрнется — он подпишет ей приговор. Причём смертный. Кузьмич не сгибался. Он сидел в абсолютной уверенности своей власти, наслаждаясь тем, как Слава медленно сгорает заживо, не имея возможности даже закричать. Он очень медленно поставил стул на место и сел на него, будучи каменной стеной. — Умный мальчик, — сказал он. — Я всегда знал, что ты умный. Он встал, поправил ремень, бросил взгляд на часы. — Что-то я припозднился, — заявил он, ухмыляясь. — Мне же выспаться надо перед такими свершениями. Завтра такой хороший день. Он встал, спрятал нож в карман и вышел из кухни, оставив Славу в темноте, наедине с пульсирующей, сводящей с ума пустотой и запахом собственного бессилия. В кухне было темно, холодно и тихо. Лиза убежала в комнату, неспособная переносить его ужас. Только часы на стене мерно отсчитывали секунды, приближающие полночь. Она начнёт день, которая заберёт всё, что они когда-либо имели и, в первую очередь, хрупкие надежды на эту любовь. Как будто у неё когда-то были шансы.