Гоняясь за тобой

Ночь для Славы превратилась в липкое, химическое марево. Лиза, не в силах больше видеть, как он заживо сгорает от собственного адреналина, пошла на преступление: подмешала в воду двойную дозу седативных. Она знала, что наутро он будет ненавидеть её за эту слабость, но его сердце могло просто не выдержать ещё двенадцати часов такой аритмии. Когда в семь утра дом содрогнулся от бодрого, издевательского марша из динамиков Кузьмича, Слава рванулся вверх. Тело не слушалось, мышцы были налиты свинцом, а сознание двоилось, но он заставил себя дойти до кухни, цепляясь пальцами за стены. Лиза, стоявшая у плиты, замерла. Она видела перед собой не человека, а оголённый нерв, который каким-то чудом удерживал вертикальное положение. Она мысленно усмехнулась собственной наивности: пора бы уже понять, что, если на кону жизнь Клары, его не остановит даже смерть, не говоря уже о химии. Кузьмич вошёл на кухню в восемь утра. Не вошёл, а вплыл. Его движения были плавными, расслабленными, как у человека, который только что проснулся после лучшей ночи в своей жизни. Он потянулся, хрустнул шеей, довольно улыбнулся. Той самой улыбкой, от которой у Лизы сворачивалась кровь в жилах, а у Славы сводило челюсти. — Доброе утро, дамы и господа, — пропел он, доставая из шкафа чашку. — Какие планы на сегодня? Ах да, у меня же есть планы. Очень приятные планы. Он налил себе кофе, медленно, с наслаждением вдохнул аромат, сделал глоток. Слава сидел неподвижно. Его лицо было каменным, но желваки под скулами ходили ходуном, выдавая всё, что происходило внутри. Он протянул поднос. Там стояла тарелка с кашей, бутылка воды, ложка. Всё аккуратно, ровно, будто для больничной палаты. — Покорми её, — сказал Слава. Голос был низким, хриплым, вымороженным. — Зачем это? — Кузьмич брезгливо кивнул на поднос. — Ты не кормил её вчера. Только йогурт. Ей нужны силы. Кузьмич поднял бровь. На его лице появилось выражение лёгкого, почти искреннего недоумения. — Куклам же не надо есть. — Он сделал паузу, смакуя слово. — Уж тем более хрустальным. Слава закрыл глаза. На секунду он позволил себе представить, как его пальцы смыкаются на этой гладкой, холёной шее. Как большой палец находит яремную впадину. Как хрустят позвонки. Он открыл глаза. — Покорми её, — повторил он, и в его голосе не было угрозы — только сталь, вымороженная до абсолютного нуля. — Чтобы она хотя бы сознание не теряла. Кузьмич устало вздохнул, будто его раздражала сама мысль о том, что у людей есть физиологические потребности. — Ладно, отнесу, а пока… Рыжая! Лиза, стоявшая у плиты, вздрогнула всем телом. Медленно, с усилием, повернула голову. — Чего тебе? Кузьмич посмотрел на неё с лёгким, почти ласковым укором. — Тот красный комплект, что я тебе дал вчера. Принеси. Лиза застыла. Её лицо, и без того бледное, стало белым, как мел. Глаза расширились, в них плескался такой чистый, первобытный ужас, будто он попросил её принести не бельё, а отрубленную голову. — Не слышишь? — Голос Кузьмича стал жёстче. — Я жду. Она пошла. Не своими ногами, а будто чужими, ватными, негнущимися. Вышла в коридор, открыла сумку, которую держала в кладовке. Нащупала внутри шёлковый, скользкий свёрток Красный. Итальянский. Дорогой. “Он купил это заранее, — стучало у неё в голове. — Он планировал. Он всегда планирует”. Она принесла свёрток, протянула его Кузьмичу, стараясь не дышать, не касаться, не смотреть. Кузьмич развернул бельё на столе, расправил, как дорогую скатерть. Шёлк блестел в тусклом утреннем свете, переливался алым, кровавым. — Вот, кстати, приготовил, — сказал он, обращаясь к Славе. — Красный. Цвет крови и... Ну, ты понимаешь. Итальянское кружево. Я хочу, чтобы оно впивалось в её бледную кожу, понимаешь? Чтобы оставляло следы ещё до того, как я её коснусь. Он повертел бельё перед лицом Славы, как продавец в бутике демонстрирует товар капризному клиенту. Это было не просто бельё — это был манифест разврата, открытый и вызывающий. Он провёл ладонью по тонкому шёлку с такой мерзкой, сальной нежностью, что Лизу передёрнуло. — Сначала душ. Я приготовил крема. Хочу, чтобы она скользила в руках, как намыленный дельфин. Знаешь, какой у неё будет запах? Персик и ваниль. Сладкая, липкая десертная дрянь. Я буду слизывать этот крем с её ключиц часами, а она будет дрожать. Не от холода, Слав. От осознания, что её маленький мир теперь принадлежит мне. Каждая складка её тела, каждая интимная тайна. Слава сжал кулаки так, что костяшки побелели до синевы, а из-под ногтей брызнула кровь. Внутри него кричало всё: «Убей его! Сейчас! Разорви ему горло!». Но он стоял. Он заставлял себя слушать эту грязь, потому что знал: если он сорвётся сейчас, Клара останется в этой комнате одна. Без его «живи». — Я буду медленным, — шептал Кузьмич, почти касаясь губами уха Славы. — Я ведь знаю, она у нас «нетронутая». Чистый лист. Я напишу на этом листе такое, что она никогда не отмоется. Ты будешь сидеть здесь, внизу, и ловить каждый её всхлип. Сначала она будет звать тебя, а потом... Потом она замолчит. И это будет мой самый любимый момент. Кузьмич усмехнулся, довольно, сыто, как кот, дорвавшийся до сметаны. — Лиза, — бросил он, не оборачиваясь. — Постирай это. И быстро посуши. Часа за два чтобы высохло. Лиза взяла бельё трясущимися руками, прижала к груди, как ребёнка, которого пытаются отнять. — За часа два высохнет, — протянул Кузьмич, задумчиво глядя в потолок. — Может, к этому времени денюжки папочка скинет? Он театрально вздохнул. — Хотя, кого я обманываю. Если он три дня не кидал, то и сейчас ждать нечего. Лиза выскочила из кухни, унося с собой красный шёлк. Кузьмич встал, поправил рубашку, провёл рукой по идеально зачёсанным волосам, пряча седину. Он уже сделал шаг в коридор, когда за спиной раздался голос: — Не забудь её покормить. Кузьмич замер. Медленно, очень медленно, он повернул голову. Слава сидел всё там же, в той же позе, с тем же каменным лицом. Его рука лежала на столе, рядом с подносом. Указательный палец постукивал по краю тарелки тихо, ритмично и настойчиво. Ты не возьмёшь её, пока не накормишь. Ты не прикоснёшься к ней, пока она не поест. Ты можешь делать с ней всё, что захочешь, после, но сначала — она должна жить. Кузьмич смотрел на него, и впервые за всё это время, Кузьмич почувствовал, что проигрывает. Не битву и не войну, а что-то другое, более тонкое, более глубокое. Он думал, что сломает их обоих. Он думал, что их связь — это слабость, которой можно манипулировать. Рычаг, на который можно жать, грыжа, которую можно выдавить. Он думал, что любовь — это зависимость, а зависимость — это контроль. И многое подтвердилось, но выяснилось ещё и, что любовь — это броня. Она не снимается. Ни пытками, ни унижениями, ни угрозами, ни даже осознанием предательства. Она просто есть. Как дыхание. Как сердцебиение. Как тот факт, что он, готовый разорвать Кузьмича голыми руками, не может сделать этого, потому что тогда она останется одна. Это бесило. Кузьмич резко развернулся, схватил поднос со стола, что аж ложка звякнула о тарелку, и вышел, не сказав ни слова. Слава смотрел ему вслед. Его пальцы перестали стучать по столу. Он медленно, очень медленно, выдохнул. Кузьмич вошёл в спальню без стука. Клара не спала. Она лежала всё в той же позе, в которой он оставил её вчера на спине, в наручниках и взгляд в потолок. Только дыхание стало ровнее, глубже, и ресницы чуть заметно дрогнули, когда свет из коридора упал на её лицо. — Доброе утро, куколка, — пропел Кузьмич, ставя поднос на тумбочку. — Сегодня у нас большой день. Очень большой. Можно сказать, праздник. Она не ответила. Даже не повернула головы. Он не обиделся. Наоборот его губы растянулись в довольной улыбке. Тишина, покорность, отсутствие сопротивления — это было именно то, что ему нужно. Идеальный фон для его триумфа. Он отстегнул кандалы с её запястий. Быстро, ловко, привычным движением. Оставил только один — на правой ноге, с длинным тросом, достаточным, чтобы дойти до ванной. — Садись, — сказал он, жестом указывая на поднос. — Еда. Твой заботливый друг требует, чтобы я тебя кормил. Представляешь? Он усмехнулся, но в усмешке этой не было веселья — только раздражение. — В такой важный день, конечно, нужно подкрепиться. — Он пододвинул тарелку ближе. — Ешь. Сама. Я не нянька. Клара медленно, очень медленно, села на кровати. Её руки, освобождённые от металла, дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Она взяла ложку, но пальцы едва удержали её. Кузьмич уже отвернулся, копаясь в шкафу. Он вытаскивал баночки, флаконы, тюбики: крем для тела, масло для волос, какие-то шампуни. Он выстраивал их на бортике ванной, как солдатиков на параде. — Порядок, — бормотал он себе под нос. — Во всём должен быть порядок. Гигиена, эстетика, подготовка. Никакой спешки. Всё должно быть красиво. Клара посмотрела на эти баночки и всё поняла. Он придёт сегодня. Не вчера. Не завтра. Сегодня. И она ничего не могла с этим сделать. Она опустила глаза в тарелку. Каша — овсяная, на воде, без сахара. Пресная, безвкусная, но тёплая. Кто-то варил её совсем недавно, старался, чтобы она не остыла. Рядом — бутылка воды, ложка, кусочек хлеба. И маленькая, сухая, сплющенная ромашка. Она лежала на краю подноса, отдельно от еды, будто кто-то положил её туда специально. Не в тарелку, не в стакан. Специально на чистый край, чтобы она не испачкалась. Клара замерла. Её пальцы, сжимавшие ложку, разжались сами собой. Ложка звякнула о тарелку. Она протянула руку медленно, боясь, что цветок рассыплется от одного дыхания, и коснулась сухих, сморщенных лепестков. Откуда? Потом она вспомнила. Та ваза в гостиной, на подоконнике. Старая, керамическая, с отбитым краем. Она стояла там ещё с бабушкиных времён, и когда они приехали тогда, в мае, Слава набрал в палисаднике полевых цветов и сунул их туда, криво, некрасиво, но с таким серьёзным, сосредоточенным лицом, будто собирал букет для королевы. Ромашки засохли. Они стояли в этой вазе, превратившись в сухие, ломкие скелеты. Но он всё равно считал их сокровищем. В этот миг время остановилось. Она почувствовала Славу: его тепло, его отчаяние, его безмолвную клятву быть рядом до конца. Этот жалкий цветок был сильнее всех цепей Кузьмича. Она быстро, почти испуганно, убрала цветок с подноса. Спрятала под край тарелки, чтобы Кузьмич не заметил, и продолжила есть. Каша была безвкусной. Вода — холодной. Хлеб — чёрствым. Но она ела, потому что он просил. Потому что он умолял её жить там, в ванной, вчера. Потому что он снова и снова, через боль, через стыд, через невозможность, протягивал ей эту хрупкую, ломкую ниточку. «Я держусь, — ответила она беззвучно, обращаясь к нему, запертому где-то внизу. — Ради тебя. Только ради тебя». — Долго ты ещё будешь ковыряться? — Голос Кузьмича выдернул её из оцепенения. — Вода остынет. Она отложила ложку, кивнула коротко, не глядя на него. Цветок она положила под язык и покорно прошла в ванную. Кузьмич приковал её к металлическому поручню у ванны и ушёл, оставив её в окружении пара и удушливого запаха персикового крема. — Мойся хорошо, чтобы всё блестело. Дверь закрылась. Клара осталась одна. Вода в ванне ещё не остыла — тёплая, почти горячая, пар поднимался к потолку лёгкими, прозрачными завитками. На бортике стояли баночки с кремами, пахнущие сладко, приторно, чуждо. Цепь на запястье была короткой — дотянуться до крана, до мыла, до полотенца. Не больше. Она смотрела на воду. Тёплая. Спокойная. Чистая. Так легко — просто наклониться. Опустить лицо. Вдохнуть. Не выдыхать. Вчера был огонь. Сегодня — вода. Может, ей воспользоваться возможностью и покончить с этим? Клара погрузилась в воду. Тишина сомкнулась над ней. Ей так хотелось остаться там, внизу. Просто открыть рот, впустить воду в лёгкие и закончить этот позор. Холодно. Нет, горячо. Она не чувствовала разницы. Только давление, только тишину, только этот глухой, вакуумный звон в ушах, когда вода запечатывает слуховые проходы. И вдруг голос. Не снаружи. Не из коридора. Не из вчерашнего воспоминания. Он был внутри. В самой глубине, там, где хранится всё, что не могут отнять ни пытки, ни унижения, ни даже смерть. «Кларочка… Солнышко… Проснись… Я умоляю тебя… Только дыши…» Этот голос. Хриплый, сломанный, мокрый от слёз, принадлежавший человеку, который вытащил её из дыма вчера. Который держал её за руки, пока она умирала и клялся, что никуда не уйдёт. “Если я уйду — он останется один. С ним. С собой. С этой виной, которую не искупить”. Она вынырнула, судорожно хватая ртом воздух, перемешанный с паром. Вода стекала по лицу, как слёзы. Она поняла: Кузьмич может забрать её тело, может надеть на неё этот алый шёлк, может измазать её кремами, но он никогда не доберётся до той маленькой сухой ромашки, которую она сжимает зубами. Они стали заложниками своей любви, превратив её в единственный щит, который невозможно пробить даже самой изощрённой грязью. В полицейском участке атмосфера накалилась до предела. Когда через час на пороге наконец появился Макс — взъерошенный, бледный и ссутулившийся под тяжестью собственного рюкзака — воздух в кабинете, казалось, затрещал от статического электричества. — Я не знал, — выпалил он, едва переступив порог. — Клянусь, я не знал, что там Клара! Он сказал, объект наблюдения, конкурент, обычная слежка! Я думал, бизнес-разведка, мало ли у них там тёрок! Знал бы, что это она — ни за что бы ни полез! Ни за что! Катя стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с тем выражением, с каким смотрят на таракана, перебегающего дорогу к помойке. — Вот твоё «бы», — сказала она тихо, ледяным шёпотом, — Олега Ивановича волнует меньше всего. В этот момент из кабинета Медведева вылетел сам Смирнов. Его вид внушал первобытный ужас: идеально выглаженная рубашка расстёгнута у горла, глаза налиты кровью. — Я так понимаю, это тот самый гениальный самородок, у которого проблемы с логическими цепочками похлеще, чем у Тимофеева и этого участка вместе взятых? — голос Олега Ивановича был обманчиво тихим, что пугало сильнее любого крика. Макс открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — А почему? — выдавил он пискляво, почти по-детски. Олег Иванович навис над ним. Он был выше, шире, старше. От этого старшинства веяло не возрастом, а той первобытной, животной яростью, которую не могут унять ни деньги, ни власть, ни многолетняя выучка держать лицо. — Потому что я не знаю, насколько крошечным мозгом нужно обладать, чтобы получить весточку от сбежавшего мафиози и не сообщить об этом! — рявкнул Смирнов, сокращая дистанцию. Макс вжал голову в плечи, как черепаха, которая опоздала с капитуляцией. — Это была просто работа, — залепетал он. — Мне нужны были деньги, он хорошо платил, я не спрашивал лишнего, я никогда не спрашиваю, это политика компании, клиент всегда прав, анонимность гарантируется, я не думал, что… — Мне насрать абсолютно, — отрезал Олег Иванович. Он поднял руку — не для удара, для другого. Сложил пальцы в символический жест: указательный прижал к сомкнутым губам, большой — под подбородок. Закрытый рот. — Ты сейчас садишься и выясняешь, где эти ссаные камеры и где глушилки. — Я не смогу, — выдавил Макс, холодея. — Почему? — Смирнов наклонился к его лицу. — Боишься, что срок за киберпреступление большой? Поверь, мне несложно организовать тебе статью, по которой ты выйдешь только к следующему веку. — Да я не знаю, как её взломать! — в отчаянии выкрикнул Макс. Катя замерла в недоумении: — Но ты же сам её взламывал! — Да! — перебил Макс. — И когда камеры переходят под моё управление, я ставлю на них свою программу! Защиту! Чтобы никто другой не мог получить доступ! Это условие контракта! Я всегда так делаю! — Так взломай её! — рявкнул Медведев, теряя остатки терпения. — Я понятия не имею, как! — заорал программист в ответ, и от его крика, такого же отчаянного, такого же бессильного, вдруг повеяло чем-то знакомым. Тем же, что висело в воздухе на кухне в том доме, где прикованная женщина гладила свои волосы. — Это моя программа! Я её писал три года! Это совершенная защита, её невозможно взломать извне! Только изнутри! Только если зайти напрямую к серверу и снять её вручную! — Ты сейчас издеваешься?! — Катя схватилась за голову. — Я хорошо взламываю и делаю отличную защиту! — выпалил Макс, и в этом признании было столько абсурдной, бесполезной гордости, что Медведев закрыл глаза. — На зоне, — сказал он устало, — Будешь этим хвастаться. Перед мужиками, которые сидят за мокруху. Им будет очень интересно послушать про твою защиту. Отец Клары не выдержал. Он выхватил телефон и ткнул экраном Максу в лицо. На видео Клара. Его маленькая, гордая Клара содрогалась от рыданий, глядя в пустоту остекленевшим взглядом. — Этот мерзопакостный ублюдок прислал мне вот это! Мою рыдающую дочь! Без условий, без требований, просто как издевательство! И, если в ближайшие часы я не узнаю, где она, и не получу голову мрази, которая это сделала, ты будешь рыдать громче неё! Макс вздрогнул, глядя на экран. Вид изувеченной, сломленной Клары, которой он ещё недавно симпатизировал, наконец пробил его панцирь самосохранения. — Я... Я попробую. Подключу своих, создадим децентрализованную атаку на мой же сервер. И по метаданным видео попробуем зацепиться за вышки... Вообще, если он держит Клару, надо подумать, куда такой тип мог её повезти! — Есть адреса? — Катя обернулась к Медведеву. — Знаю некоторые «точки» Кузьмича, старые схроны, — Медведев уже хватал куртку. — Отправляйте туда десанты! — Олег Иванович снова прижал телефон к уху, вызывая личную службу безопасности. — Мне плевать, как вы это сделаете, но пока моя дочь не найдётся, вы будете пахать. Вперёд! В участке началось движение, похожее на разворачивание боевой операции. Катя посмотрела на Макса, который уже лихорадочно стучал по клавишам ноутбука, и прошептала: — Только попробуй не успеть. Клара сидела на краю ванны, глядя на свои колени сквозь марево пара. Вода казалась чужой, кафель — ледяным, а собственное тело — временно арендованным скафандром, который скоро вернут владельцу в непотребном виде. Дверь распахнулась без стука. Кузьмич вошёл с хозяйским видом, небрежно перебросив через плечо алый шёлк. — Вставай. Вытирайся. Ты должна быть красивой, — его голос был сухим, как инструкция к бытовому прибору. — Знаешь, я твоему ВДВшнику внизу всё подробно расписал. Про кружево. Про то, как буду тебя пробовать на вкус. Он там внизу землю роет, представляешь? Рвётся, как цепной пёс. Но сидит смирно. Потому что знает: один его рывок и тебе конец. Люблю я это… Когда люди ради любви сами суют голову в петлю. Он бросил бельё на раковину и вышел, оставив дверь открытой настежь, лишая её последней иллюзии уединения. Клара смотрела на этот красный лоскут, и ей казалось, что это не ткань, а лужа крови. «Слава...» — это имя пульсировало в висках. Она знала его. Знала, что его ярость могла бы снести этот дом до фундамента. То, что он сейчас молчал там, внизу, было самым страшным доказательством его любви. Он позволял этому происходить, он глотал собственную гордость и силу, лишь бы она продолжала дышать. Он выбирал её жизнь ценой своего полного уничтожения. Она встала и механически вытерлась. Надела это мерзкое, липкое кружево. Шёлк холодил кожу, подчёркивая каждую линию тела, но в зеркале Клара увидела не женщину. Там стояла марионетка в алом белье — бледная, исхудавшая, с разбитыми губами и пустыми глазами. Её волосы, спутанные, с въевшимся пеплом, падали на плечи. Её руки, в синяках от кандалов, безвольно висели вдоль тела. Это не лицо. Это маска. Красивая упаковка для содержимого, которое уже выскребли до донышка. «Кукла, — подумала Клара. — Он сделал меня куклой и теперь наряжает для игры». Когда она вышла в спальню, реальность ударила под дых. На тумбочке, рядом с дешёвой зажигалкой, лежали предметы, которые раньше были для неё лишь кадрами из запретных фильмов или дурными шутками. Холодный блеск металла, чёрный латекс, ремни. Не для игры. Для пытки. Для унижения. Для полного, абсолютного подчинения тела, которое уже перестало быть телом и стало просто вместилищем для чужой боли. Паника, которая, казалось, выгорела вчера в огне, вспыхнула с новой силой. Животный, первобытный ужас затопил лёгкие. Она рванулась назад, в ванную, пытаясь захлопнуть дверь, сорвать ногти о ручку, найти замок, которого не существовало. Дверь открылась с лёгким щелчком. Кузьмич стоял на пороге, и в его глазах не было страсти — только ледяной азарт препаратора. — Куда собралась, куколка? Праздник только начинается. Он смял её сопротивление в одно движение. Перебросил через плечо, как мешок, и швырнул на кровать. Манжеты на запястьях щёлкнули с окончательным, сухим звуком. Потом он взял со стола кляп. Не ту тряпку, которой затыкали её в первый день. Это было сложное, продуманное устройство из чёрной кожи и блестящих пряжек. Ремни, застёжки, резиновый шар, который нельзя выплюнуть, нельзя сдвинуть языком, нельзя даже прикусить. Он вставил этот шар ей в рот. Пальцы, пахнущие табаком, придержали челюсть, пока он затягивал ремни на затылке. Размеренно, туго, с чувством выполненного долга. Даже права на крик её лишили. — Видишь это, куколка? — он ласково провёл пальцем по тяжёлому кожаному стеку, лежащему рядом с расширителями и фиксаторами. — Это не для того, чтобы ты улыбалась. Это для того, чтобы ты забыла, как тебя зовут. Он повернулся к ней, и в его глазах Клара увидела не похоть, а бездонную, ледяную бездну. Его удовольствие было интеллектуальным, почти научным. — Знаешь, в чём твоя проблема? Ты думаешь, что видела страдание. Думаешь, что те слёзы, которые ты лила в подушку из-за своего ВДВшника — это предел, но нет. Я научу тебя другой глубине. Он наклонился к её лицу так близко, что она видела расширенные зрачки. Его голос стал вкрадчивым, почти нежным в своей мерзости: — Ты будешь плакать, Клара. Обязательно. Но это не будут те красивые слёзы из кино, когда одна дорожка катится по щеке. Нет. Ты будешь захлёбываться ими. Ты будешь стонать, но не так, как стонут женщины от страсти. Ты будешь издавать звуки, которые сама от себя никогда не ожидала услышать. Животные звуки. Горловые. Скрежет. Он взял её за подбородок. Сжал пальцами челюсть, заставляя смотреть в глаза. — Ты будешь умолять меня остановиться. Сначала взглядом, потом, когда я позволю тебе выплюнуть кляп, сорванным шёпотом. А я не остановлюсь. Потому что мне нужно, чтобы ты сломалась окончательно. Чтобы внутри тебя не осталось ничего, кроме этого ужаса. Будет хуже, Клара. Гораздо хуже, чем ты можешь себе представить в своих самых жутких кошмарах. Тебе будет казаться, что время остановилось, что этот день не кончится никогда. Он обвёл взглядом разложенные на тумбочке предметы. — Твой Слава там, внизу, слышит каждый шорох. Он будет представлять, что я делаю с тобой в каждую секунду, и это осознание — что он слышит, но не может войти — добавит тебе специй, верно? Ты будешь знать, что он умирает вместе с тобой. Клара чувствовала, как алое кружево на ней превращается в раскалённую проволоку. Она больше не была человеком. Она была холстом, на котором этот маньяк собирался рисовать картину тотального разрушения. — Сейчас будем играть по-взрослому, — прошептал он, склонившись над ней. Его дыхание пахло табаком и предвкушением. — По-жесткому. Чтобы ты запомнила меня навсегда. Он медленно вытянул из-под подушки нож. Длинное, тонкое лезвие сверкнуло в утреннем свете. Это не был нож мясника, это был скальпель садиста. Он провёл холодным металлом по её щеке, спускаясь ниже, к ключице, останавливаясь у самого края алой ткани на груди. И в этот момент Клара сломалась. Из горла, пережатого кожаным ремнём, вырвался звук, от которого задрожали стёкла. Это не был стон жертвы. Это был визг существа, которое загнали в угол и занесли над ним топор. Дикий, пронзительный вопль человека, который не был готов к смерти, но внезапно увидел её лицо в десяти сантиметрах от своего. В голове вспыхнула последняя, отчаянная мысль: «Слава, прости! Я не могу… я не справляюсь!» Она зажмурилась, чувствуя, как лезвие начинает давить на кожу. Она была уверена — сейчас он её вскроет. В этом ужасе была единственная мольба: пусть это случится быстро. Пусть она умрёт раньше, чем он начнёт свою «игру». Она была манекеном в красном шёлке, ждущим своего конца на глазах у человека, который любил её больше жизни. Когда Клара издала этот визг — нечеловеческий, рвущий связки, полный первобытной мольбы о смерти — внизу, на кухне, время перестало существовать. Для Славы больше не было ни химии в крови, ни здравого смысла, ни страха перед оружием «волков». Остался только один инстинкт: уничтожить то, что причиняет ей боль. Он рванул в комнату, где стоял уже засохший букет ромашек, и скинул вазу вниз. Керамика разлетелась вдребезги, и Слава, подхватив самый крупный и острый осколок, рванулся вверх. Он не бежал, а летел, сметая плечом волков в коридоре. Дверь спальни, запертая на замок, поддалась под его яростным ударом, вылетев вместе с косяком. Он ворвался внутрь и замер, захлёбываясь собственным дыханием. Клара. Его Клара лежала на кровати, распятая кожаными ремнями, в этом удушающем алом шёлке. Она выглядела как фарфоровый трофей, как дорогая секс-игрушка, которую заботливо упаковали для уродливого праздника. Этот вид ударил по Славе больнее, чем пуля. Его вывернуло наизнанку от ярости: Кузьмич не просто мучил её, он стёр в ней человека, превратив в объект, в вещь, в «коллекционный экземпляр». Кузьмич медленно обернулся, и на его лице расцвела самая гадкая, самая триумфальная ухмылка в мире. Он ждал этого. Это был финал его пьесы. — Ну, надо же, какой эффектный вход, — пропел он, поигрывая ножом. — Я уж думал, ты до самого финала просидишь внизу, мой хороший, а ты, всё-таки, пришёл. Он улыбался. Широко, открыто, искренне. Как именинник, получивший долгожданный подарок. — Я ждал тебя, — сказал он. — Честно. Потому что, знаешь… Он сделал паузу, наслаждаясь ею. — Первый раз должен быть с тем, кого любишь. Даже если этот человек разрушил твою жизнь. Даже если он предал тебя. Даже если он привёл тебя сюда, связал и смотрел, как ты умираешь. — Он наклонил голову, разглядывая Славу, как редкий экспонат. — В этом есть особая поэзия. Слава не двигался. Его взгляд был прикован к ней. Кузьмич подошёл к нему ближе, и в его глазах вспыхнул огонь высшего, рафинированного безумия. — Сделай это сам, Славка. Возьми её. Прямо здесь, на моих глазах. Если ты её любишь — избавь её от моих рук. Стань тем, кто лишит её невинности в этой пыточной камере. Это была высшая точка мерзости. Слава побелел, глядя на Кузьмича с немым ужасом. Он понимал план: если он это сделает, он больше никогда не сможет смотреть ей в глаза. Он перестанет быть тем, кто приносил поднос и ромашки. Он станет насильником, соучастником, животным. Их «щит», их общая вера друг в друга разлетится в пыль, а Кузьмич выйдет сухим из воды. Ведь он даже не прикасался к ней. Насилие совершил «герой-любовник». — Возьми её. Она не сможет сопротивляться. Она даже закричать не сможет — видишь, какой хороший кляп я ей подобрал? Ты можешь делать с ней всё, что захочешь. Всё, что представлял эти пять лет. — Нет, — выдохнул Слава, его голос дрожал от отвращения. — Никогда. Она не давала согласия. Она не… Кузьмич посмотрел на него с любопытством. Как смотрят на редкого, странного жука, который отказывается ползти по заданной траектории. — Какая преданность принципам, — протянул он. — Трогательно. Бесполезно, но трогательно. Он повернулся к Кларе. Провёл пальцем по её щеке, стирая несуществующую слезу. — Ну что ж, куколка. Твой рыцарь отказывается тебя спасать. Придётся мне. Он взялся за пряжку ремня. — Нет! Слава рванулся вперёд, но волки уже были рядом. Их руки вцепились в его плечи, в локти, в запястья. Он бился, как бешеный пёс, но силы были неравны. — Тогда сам, — бросил Кузьмич, не оборачиваясь. — Выбирай. Или ты, или я. Третьего не дано. Клара смотрела на него. Сквозь пелену слёз, сквозь удушье кляпа, сквозь алый шёлк, въевшийся в кожу, — она смотрела на Славу. “Не надо, — кричала она беззвучно. — Если ты это сделаешь — мне не для чего будет жить, потому что ты — последнее, что у меня осталось. Последний человек, в которого я ещё верю. Если ты сломаешься, я сломаюсь тоже. Навсегда”. Он смотрел на неё. В его глазах не было похоти. Не было желания. Не было даже той тёмной, запретной искры, которую Кузьмич так старался раздуть. Там была боль. Такая глубокая, такая всеобъемлющая, что, казалось, она сочится из него вместе с кровью, вместе с каждым вздохом, вместе с этим отчаянным, рвущимся из груди дыханием. Он медленно, очень медленно, высвободил руку из захвата волков. Те не сопротивлялись. Кузьмич кивнул, разрешая. Слава шагнул к кровати. Он снял футболку. Рванул её через голову, одним движением, и отбросил в сторону. Обнажился по пояс — худой, жилистый, в старых шрамах, которых она никогда не видела. И потом он навис над ней. Не лёг. Не прижался. Просто навис — опираясь на локти, удерживая вес тела на своих руках, чтобы не касаться её. Чтобы не давить. Чтобы не причинять боль. Его лицо было в сантиметре от её лица. — Прости меня, — прошептал он одними губами. — Прости. Он наклонился. Она зажмурилась, готовясь к грубости, к насилию, к концу. Но вместо этого его губы коснулись её лба. Это не был поцелуй. Это было прикосновение. Тёплое, сухое, невероятно бережное. Как будто он касался не кожи, а самого хрупкого, самого ценного, что у него было. В этом мимолётном соприкосновении не было ни страсти, ни злобы. Было прощание и обещание одновременно. Было: «Прости» и «Держись», слитые воедино. Потом его пальцы легли ей на бок. Не схватили, не сжали. Просто легли. Через тонкий, чужой шёлк она почувствовала жар его ладони, дрожь, которую он сдерживал из последних сил. Этот жест был таким интимным, таким бесконечно далёким от всего, что происходило в этой комнате, что у неё перехватило дыхание даже сквозь кляп. Это был жест хозяина? Нет. Это был жест хранителя. Как будто он накрывал её собой от всего мира. Как будто говорил телом: «Вот она, моя граница. Дальше — никому». Длилось это секунду. Меньше секунды, но в эту долю мгновения что-то внутри неё, сломанное и раздавленное, дрогнуло и выпрямилось. Не сила, нет. Воля. Хлипкая, тоненькая, как первый ледок. Но она возникла. Из этого прикосновения, из этого поцелуя в лоб, которого не бывает в насилии. Бывает только в любви. Или в последней молитве. В этот миг она поняла, что не умрёт. Не сегодня и не от его руки, потому что этот человек, каким бы потерянным он ни был, только что своей нежностью провёл черту. За эту черту он никого, включая себя, не пустит. Кузьмич стоял за спиной, смакуя момент. — Ну же! Мне нужна кровь, Слава! Всё закончится, только если прольётся кровь. Без жертвы нет искупления! Он не отклонял глаз и смотрел так, чтобы она зациклилась на нём. Не на том, что он сделает сейчас. Скрытый от взгляда Кузьмича своим телом, он сжал в руке осколок вазы. Слава не коснулся Клары. Вместо этого он с яростной силой полоснул себя по предплечью. Осколок вошёл глубоко, разрывая плоть. Кровь хлынула на простыни, окрашивая алый шёлк в ещё более тёмный, страшный цвет. Она брызнула на кожу Клары, и та вздрогнула, заходясь в беззвучном рыдании от ужаса за него. — Вот тебе кровь! — Слава обернулся к Кузьмичу, его лицо было искажено гримасой боли и торжества. — Ты хотел жертву? Получай! Но ты её не тронешь! Клара смотрела на его лицо, белое как мел. На его руку, из которой хлестала кровь. На его глаза — всё ещё те, прежние, в которых она тонула пять лет. Кузьмич впал в белую горячку. Его идеальный сценарий, где Слава ломает Клару, провалился. Этот десантник умудрился даже в аду остаться человеком. — Вон! — взревел Кузьмич. — Уведите его! К чёрту! «Волки» ввалились в комнату, хватая Славу под руки. Он брыкался, оставляя кровавые следы на полу, но они всё равно смогли его вывести. Клара осталась лежать в тишине, чувствуя на своей коже его горячую кровь. Это было самое страшное и самое прекрасное прикосновение в её жизни. Он пролил свою жизнь, чтобы не запятнать её. Она чувствовала, как алое кружево впивается в кожу, но теперь оно не казалось ей клеймом позора. Кровь на ткани была как причастие. Слава окропил этот мерзкий наряд своей жертвой, и теперь Кузьмич мог делать что угодно — он уже проиграл. Он не смог сделать из Славы зверя, а из неё — безвольный кусок мяса. Внизу Лиза услышала грохот, рёв, топот тяжёлых ботинок по лестнице — и выскочила в коридор как раз в тот момент, когда волки вышвырнули Славу из двери. Он влетел спиной в косяк, ударился лопатками, но не упал. Лиза увидела его руку. Кровь. Она заливала предплечье, стекала по локтю, срывалась тяжёлыми, густыми каплями на пол. Там, на бежевом линолеуме, уже расплывалась тёмная, маслянистая лужица. — Слава! — ахнула Лиза. Она бросилась к нему, сдёргивая с плеча первую попавшуюся тряпку, и попыталась прижать к ране. —  Перевязать надо! Кровь же… Он оттолкнул её. Не грубо, а слепо, не глядя, будто она была не человеком, а назойливой мухой, мешающей умирать. — Слава, тише… Ты же истечёшь, — всхлипывала Лиза, стягивая узел на его предплечье. — Пусть, — выдохнул он, прикрыв глаза. — Пусть всё вытечет. Главное, что он к ней не прикоснулся моими руками. Он вдруг ясно осознал: всё, что было «до» — его обиды на её отца, их ссоры, его гордость, её молчание в армии — всё превратилось в прах. Осталась только эта связующая нить, напитавшаяся его кровью. Он готов на что угодно, лишь бы Клара знала: до последнего вздоха он оставался её Славой, а не марионеткой маньяка. — Мне плевать! — Его голос сорвался. Не на крик — на хриплый, рвущий горло рёв, обращённый не к Лизе, не к волкам, не к Кузьмичу. В потолок. Туда, где за белой дверью лежала она. — Плевать, что она делала или не делала! Плевать на её письма, на её папу, на её долбаные деньги! Плевать, простит она меня или нет! Он вцепился пальцами в собственные волосы, рванул, будто хотел вырвать их с корнем. — Я не могу! — Голос сломался, превратился в мокрый, удушливый шёпот. — Я не могу слышать, как она дышит от страха. Каждый её вздох — это вопль, а я сижу здесь и слушаю. И ничего не делаю. Ничего, блядь, не могу сделать! Он рухнул, как подкошенный, сползая по стене, пока не ударился копчиком о холодный пол. Его руки, одна — в крови, вторая — чистая, но так же мелко дрожащая, — бессильно упали на колени. — Я жить не хочу, — выдохнул он. — Если каждый её вздох — это боль. Лиза села рядом, без слов перевязав его руку. — Я пойду до конца, даже если этот конец — пуля в лоб. Лиза вздрогнула. — Не говори так… — А как говорить? — Он усмехнулся горько. — Правду? Что я готов умереть за неё? Что я, блядь, хочу умереть за неё, потому что жить с этим грузом невыносимо? Она промолчала, потому что не знала, что ответить. Потому что в глубине души понимала: он не шутит. Он простил ей всё и вся, считая себя безмерно виноватым, и ныне он упрямо верил, что он может искупиться только кровью. Что он обязан это сделать, даже если шансов почти нет, а он после погибнет. Наверху, в комнате, Кузьмич медленно вытирал нож о простыню, стирая капли чужой крови. Он посмотрел на Клару. На её глаза, в которых застыл не ужас, а какое-то новое, сложное понимание. Понимание того, что только что произошло. Что этот человек, которого она считала сломленным и запутавшимся, только что отдал свою кровь, чтобы не отдать её тело. — Ну что ж, — тихо сказал Кузьмич, и в его голосе впервые прозвучало не злорадство, а холодное, профессиональное раздражение. — Игру испортили. Придётся менять правила. Он направился в ванную, оставив её одну, прикованную, в алом шёлке, на простыне, куда капнула кровь Славы. Капля была тёмной, почти чёрной, как печать. Как договор, скреплённый не словом, а плотью и болью. Рассвет за окном был безжалостным. Холодное серое небо заливало кабинет мертвенным светом, в котором лица четырёх людей казались высеченными из камня. Работа Макса зашла в тупик, ведь его собственный гениальный код стал могильной плитой, под которой была заживо погребена Клара. — Никак, — Макс откинулся на спинку стула, его голос сорвался на шёпот. — Это идеальная клетка. Только если там вышибет электричество или у него дрогнет рука... Олег Иванович посмотрел на него. В этом взгляде уже не было ярости, только бесконечная, выжигающая нутро усталость. — Хороший ты мастер, — произнёс он медленно. — На работу бы тебя взял, если бы не желал убить. Макс сглотнул и промолчал. Город просыпался. Нормальная жизнь начиналась у нормальных людей, а здесь, в этом накуренном, прокуренном до синевы кабинете, она замерла. По местам Кузьмича ничего не нашли. Бары, склады, гаражи — пустота. Ни следов, ни зацепок, ни даже свежих окурков. Как будто человек, которого они искали, был призраком, материализующимся только для того, чтобы причинять боль. По камерам тоже ноль. Клара растворилась в час пик, исчезла с экранов, как вода сквозь пальцы. Операторы мотали плёнку назад, вперёд, увеличивали, замедляли, но бесполезно. Десанты, поднятые по тревоге, крутились по городу без сна, без отдыха, без результата. Олег Иванович три раза порывался поднять вертолёты. Три раза Медведев останавливал его. — Слишком огромный радиус действия, — повторял он, как заведённый. — Мы не знаем, где она. Мы не знаем, куда он её увёз. Мы не знаем даже, в Москве ли она ещё. Вертолёты ничего не дадут, только шум и панику. — Какие ещё варианты?! — нервно выкрикнула Катя. Она уже успела порыдать несколько раз. Её глаза уже опухли. Она не спала двое суток, пила кофе стаканами, и руки её дрожали. Олег Иванович открыл рот, чтобы высказать всё, что он думает об их работе, об их профессионализме, об их бесполезном существовании, и вдруг замер. Он вспомнил другой день, другой кабинет и другого человека перед собой. Вспомнил, как дочь пискнула ему оскорбление, прежде, чем он сел перед человеком, кого она так рьяно защищала. — Давай, попробуем договориться, — молвил Олег Иванович, уже устав играть в эту догонялки. — Ты же должен был стать архитектором. Давай, как они, заключим договор? — Учитывая то, что я им так и не стал, я могу отказаться, — язвил привычно Слава. — Тем более, я догадываюсь об условиях и они мне точно мало симпатичны. — Чем тебе не симпатична своя квартира с оплаченной учёбой в университете? — Там не будет вашей дочери. Тогда Олег Иванович сжал зубы. В жизни он всегда любил, когда люди озвучивали факты, но в плане Славы его это, прямо таки, бесило. Он без стеснения водил его по кругу, повторяя одни и те же сопли. — Тем лучше… — Для вас? — иронизировал архитектор. — В первую очередь для неё, — предпринимая манипуляцию, Олег Иванович попытался надавить на поклонника. — Или ты не думаешь о ней? — О, поверьте мне, я думаю о ней столько, сколько вам и не снилось! Еле сдержав матные слова в себе, отец позволил ему договорить. — И, в первую очередь, я думаю, что она сама вправе решать, что делать. — Вы не встречаетесь… — Но она меня не гонит, — заметил Слава. — Согласитесь, никакого ангельского терпения не хватит на 5 лет, чтобы не выгнать человека, если он тебе неприятен. Значит, что-то есть. Что-то было. Правда, Олег Иванович хотел верить, что это — совершенная неспособность Клары отказывать. — Мне надоело, что она при любой проблеме готова за тобой бежать! — яростно шипел мужчина. — Я хочу, чтобы это прекратилось! — Это бы прекратилось, если бы она сказала мне “нет”, — безмятежно объявил Слава. — Не вы. Так что единственное, что я могу предложить, смириться. Олег Иванович тогда зарычал страшнее льва. Упрямство этого юнца сведёт его в могилу. — И, вы кое-что забыли, — напомнил он, указав на букет ромашек, за который его взяли, — Я тоже за ней приду. Куда угодно. Всегда. Воспоминание всплыло, и сознание стало предельно ясным. — Нам надо искать не Кузьмича, — вдруг сказал он, и голос его прозвучал как удар колокола. — Нам надо искать Тимофеева. Медведев остановился и откровенно гаркнул: — На черта нам этот ВДВшник?! При чём тут этот зэк, когда у нас маньяк сбежал? — Он здесь важен. — Потому что где Слава, там и Клара?! — Медведев уже не скрывал раздражения. — Мы это проходили! Письмо пришло от него, но это подделка! Кузьмич мог просто написать его сам! — Потому что, — поправил Олег Иванович, и голос его был твёрдым, как лезвие скальпеля, — Где Клара, там и Слава. В кабинете повисла звенящая тишина. Катя затаила дыхание. Олег Иванович произнёс это с какой-то горькой, запоздалой мудростью. Он всю жизнь пытался доказать дочери, что она выше этого парня, что её мир шире. Но сейчас, в предрассветных сумерках, он осознал: эта связь не была односторонней. Она не была «прихотью» богатой девочки или «удачей» простого парня. Это был канат, натянутый над пропастью, за который оба держались мёртвой хваткой. Один не существовал без другого. — Тот факт, что письмо подделали, ничего не меняет. — Он говорил спокойно, методично, будто ставил диагноз. — Тимофеев — не такой человек. Он бы не сбежал из полицейского участка. Если он отсюда ушёл, то только под угрозой, или насильно. — А если нет? — тихо спросила Катя. Олег Иванович посмотрел на неё. В его взгляде не было сомнений. — Если нет, он бы уже вернулся. Сам. Прибежал бы. Если только, — он запнулся, подбирая слова, — Если только он сам не находится под чьим-то вниманием. Под чьей-то властью. В том же месте, что и она. — С чего такая уверенность?! — Медведев всё ещё сопротивлялся, но в его голосе уже не было прежней категоричности. — Посмотрите в его дело, — отрезал Олег Иванович. — Вы знаете, какой процент там сфабрикованных мною эпизодов? Я его топил, как мог, а он никогда не бежал. Все штрафы оплатил. Все административные сутки отсидел. Даже в армию сходил дважды. Он уже доставал телефон, лихорадочно листая контакты. — Он влюблённый обалдуй, — бросил он, не глядя на Медведева, — Но он никогда не бегает от органов власти. Катя смотрела на него и вдруг, впервые за эти бесконечные сутки, почувствовала, как в груди разгорается что-то. Зацепка. — К тому же, — медленно произнесла она, — Если бы у него была возможность, он бы связался с Кларой. Он бы первый определил её пропажу. Он бы… — Он бы уже был здесь, — закончил за неё Олег Иванович. — С ордером, с адвокатом, с кулаками. Или с букетом ромашек. Я его, знаете ли, немного изучил. В углу, всё это время молчавший Макс вдруг подал голос: — Вообще… Кузьмич в первую очередь психологический маньяк. — Он говорил тихо, неуверенно, будто сам удивлялся своим выводам. — Его питают чужие эмоции. Ему нравится издеваться над зависимыми людьми и доводить их до страданий. Он поднял глаза на Олега Ивановича. — Если Клара уже три дня у него в плену, а видео вам прислали только вчера… Значит, душевно он всё это время пытал кого-то другого. — А его пытать на этом поле, — медленно произнесла Катя, и в её голосе зазвенело ледяное понимание, — Легче лёгкого. — Их обоих на этом поприще пытать легко, — тихо сказал Олег Иванович. Олег Иванович закрыл глаза. Перед ним всплыла картина: Клара и Слава. Такие разные, из разных миров, но сейчас он ясно видел — они две части одного целого, попавшие в одну мясорубку. — Значит, мы ищем нашего десантника, — Медведев уже хватал куртку, его цинизм наконец-то уступил место азарту охотника. — Звоним брату. Поднимаем все его контакты. — Постойте, — Макс вскинулся. — А у него может быть что-то техническое? Телефон, часы? — Да откуда, — Смирнов уже хотел отмахнуться, но его прошило воспоминанием. Слава всегда отказывался от дорогих подарков, но один всучить Клара ему всё-таки сумела. Вина за испорченный армейский рюкзак её тогда сгрызла так, что она проела голову и папе, и самому обладателю сумки, что один был вынужден оплатить, а второй — принять. — Портфель, — выдохнул Олег Иванович, и в его глазах впервые за ночь вспыхнула надежда. — Она подарила ему портфель той фирмы, что вечно пихает трекеры во всё подряд. Макс мгновенно застучал по клавишам: — Нам необходимо его идентификатор. Он обычно пишется в чеке. Если сумка при нём, то я смогу отследить её последнее нахождение до вхождения в зону глушилок. — Запрошу чек, — объявил Олег Иванович, покидая полицейский участок. Они бежали к выходу, потому что теперь всё казалось невероятно, пугающе логичным. Главным звеном в этой цепи никогда не был Кузьмич. Главными были Клара и Слава. Два человека, которые держали друг друга за руки даже через ад, и именно по этой невидимой нити их теперь предстояло найти. Решимость Славы разлилась по телу неистовым, обжигающим огнём. Он услышал сверху шум воды и вскочил, забыв о боли, о крови, о дрожащих руках. В голове билась только одна мысль: он топит её. Как тогда, с пледом. Только теперь вода, холодная, безжалостная, заливающая лёгкие… — Нож, — выдохнул он, шаря по кухонным ящикам. — Топор. Что угодно. Ложки, вилки, открывашки — всё бесполезное, детское, игрушечное. Кузьмич предусмотрел и это. В доме не осталось ни одного лезвия, которое можно обратить против него. Лиза смотрела на него, прижав ладони к губам. Она понимала, что этот человек сейчас умрёт. Что Кузьмич не простит ему ни дерзости, ни крови, ни того, как он смотрел на Клару. Что волки сомнут его, сломают, выбросят, как сломанную игрушку. И что она никак не может его остановить. Потому что за этой дверью его жизнь. Она развернулась и бросилась в кладовку. Пальцы, дрожащие, липкие от страха, нашарили щель в половицах. Там, под коробкой с инструментами, под слоем пыли и паутины, лежал конверт. Один. Последний. Тот самый, который она выхватила из пачки в первый день, когда Кузьмич пошёл пытать Клару её же письмами. “Зачем? — металась мысль. — Зачем я отдаю ему это? Чтобы он знал правду перед смертью? Чтобы прибавить ему решимости? Или чтобы, когда он прочитает, в нём проснулось то самое — непобедимое, несокрушимое, перед чем даже пуля бессильна?” Она вылетела обратно. — Слав, — голос сорвался, превратился в хриплый, задушенный шёпот. Он даже не повернул головы. Он стоял у окна, вцепившись в подоконник, и смотрел наверх. Его спина, напряжённая, как тетива, дрожала. — Слава, посмотри! Она сунула конверт перед его лицом, ткнула им в грудь, в руки, в этот пустой, невидящий взгляд. Он моргнул. Медленно, очень медленно, его зрачки сфокусировались на белой бумаге. На ровных, аккуратных строчках, выведенных знакомым, архитектурным почерком. На конверте, подписанном её рукой. «Славе». Мгновение полного, ледяного непонимания. Он смотрел на буквы, и они не складывались в слова. Потом пришло озарение. Мир рухнул. Не метафорически. Буквально. Все эти пять лет, вся его выстроенная, вымученная, выстраданная броня из обид, недоверия и уверенности в её предательстве разлетелась вдребезги. Одним ударом. Одним конвертом. Одним листком бумаги, который дрожал в его окровавленных пальцах. Он выхватил конверт. Не распечатал, а разорвал, судорожно, нетерпеливо, боясь, что сейчас его отнимут. Листок выпал в ладонь. Всего несколько строк. «Слава, я не знаю, дойдут ли эти слова. Я пишу уже десятое письмо подряд. Прости меня. Прости, что всё так вышло. Я думала, что помогаю, а только всё испортила. Я не прошу тебя понять. Я просто хочу, чтобы ты знал: для меня ты никогда не был тем, кем тебя все считают. Для меня ты — тот самый коропласт. Тот, кто умеет из глины и боли слепить что-то настоящее. И я верю, что ты сможешь снова. Просто оставайся собой. Твоя куколка». «Твоя куколка». Не «кукла». «Твоя». Принадлежащая ему. Всегда. Даже когда он отворачивался. Даже когда молчал. Даже когда она думала, что он презирает её чувства. Даже после всего, что он сделал. Она всегда была его. Буквы плыли перед глазами, расплывались, тонули в солёной влаге. Он не заметил, когда начал плакать. Вдруг лицо стало мокрым, и строчки на бумаге потекли, смешиваясь с кровью, капающей с разбитых костяшек. — Где, — выдохнул он. Голос был чужим, низким, вибрирующим. — Где ключ от наручников? Лиза вздрогнула. — У него… Во внутреннем кармане пиджака. — Её голос дрожал, срывался. — Слава, там волки, ты не пройдёшь, они убьют тебя, я не могу… Но он уже не слышал. Он летел. Лестница, коридор, дверь. Волки, трое, огромные, молчаливые встали на пути. Он не стал драться. Он просто проломился сквозь них, как таран, как пушечное ядро, как человек, у которого за спиной не осталось ничего, кроме этой секунды. Лиза выскочила следом, умоляя охранников не стрелять. Видя его состояние — окровавленного, с безумным взглядом и осколком в руке — они на мгновение замешкались, и этого хватило. Когда Слава вышиб дверь, мир для него сузился до одной точки — до этого ублюдка, который склонился над его Кларой. Кузьмич не просто стоял рядом; он налегал на неё всем телом, вжимая в матрас, и с тошнотворной, животной жадностью облизывал её живот чуть выше края алого шёлка. Этот вид — осквернение всего, что Слава считал святым, — сорвал последнюю чеку. Слава не просто ударил. Это был таран. Он вложил в этот выпад всю боль отчислений, все годы в армии, всю ненависть к Смирнову и весь тот ужас, что он слышал через стены. Кузьмич отлетел, как тряпичная кукла, врезавшись в комод с оглушительным треском и уронив все игрушки, которыми угрожал своей кукле. В его глазах не было боли. Только ледяное, бешеное удивление. Как у тореадора, которого вдруг забодала собственная коррида. — Ты, — выдохнул он. — Ты пожалеешь… Слава не смотрел на него. Он упал на колени перед кроватью, и его руки, испачканные собственной кровью, дрожали так, что он едва смог вытащить ключ из кармана брошенного на пол пиджака. — Я здесь... Я здесь, маленькая, — хрипел он, не слыша собственного голоса. Металл звякнул, освобождая её запястья. Клара не ждала. Она рванулась к нему, не дожидаясь, пока он снимет кляп или освободит ноги. Она вцепилась в его плечи, вжимаясь лицом в его шею, и её пальцы судорожно скребли его кожу, пытаясь убедиться, что он настоящий. Что это не очередной бред измученного разума. Она вцепилась мёртвой, нечеловеческой хваткой. Казалось, пальцы врастут в его кожу, сольются с его костями. Она не просто держалась — она прирастала. Каждой клеткой, каждым нервным окончанием, всем своим разбитым, грязным, униженным существом она кричала без звука: Не отпускай. Никогда. Если умирать, так вместе. Он поднял её, и она обвила его ногами, как ребёнок, забывший, как это — чувствовать себя в безопасности. Её дыхание, сдавленное кляпом, вырывалось короткими, горячими выдохами ему на шею. Она не видела, что он делает, и не слышала угроз Кузьмича. Она чувствовала только его. Его сердцебиение — частый, тяжёлый стук под её щекой. Его запах — кровь, пот, та самая знакомая, неуловимая нота его кожи, смешанная теперь с дымом и страхом. И его руку, которая держала её за спину, — не просто держала, а прижимала, вдавливая в себя, будто хотел спрятать её внутри своей груди. Сзади послышался хриплый, клокочущий смех. Кузьмич, опираясь на комод, поднимался. Кровь текла у него изо рта. — Герой, — выплюнул он. — Ну что, герой? Думаешь, выйдешь? Они тебя… Слава даже не обернулся. Он прижал Клару ещё крепче, повернулся спиной к угрозам и шагнул в коридор. Не к выходу, ведь он знал, что выход уже перекрыт. В ближайшую комнату — детскую Клары, с обоями в звёздочках. Он влетел внутрь, ногой захлопнул дверь и, не выпуская её, упёрся плечом в массивный старый шкаф. Из последних сил, с хрипом, на грани чёрного забытья от потери крови, он сдвинул его. Дерево скрипело, ножки царапали пол. Шкаф встал наискосок, завалив собой дверной проём. Ненадёжная, шаткая баррикада, но это всё, на что он способен. Он медленно сполз по полированной дверце на пол, не разжимая объятий. Они сидели в пыльном полумраке, и Клара вжималась в него так сильно, что между ними не осталось пространства. На её лице всё ещё этот уродливый кляп. Слава не успел его снять, но она не давала. Она держала его так крепко, будто он был единственным плотом в ледяном океане. Её слёзы мочили его плечо, а он зарылся лицом в её волосы, вдыхая запах персикового крема, смешанный с гарью и его собственной кровью. В этом молчании было больше нежности, чем во всех их словах за последние годы. Слава осторожно, кончиками пальцев, поглаживал её по спине, через этот мерзкий шёлк, стараясь каждым движением сказать: «Ты не кукла. Ты не вещь. Ты моя». Клара чувствовала каждое его прикосновение. Она понимала, что за дверью — смерть, что Кузьмич не простит этого унижения, что их «баррикада» продержится минуты. Но в эту секунду ей было всё равно. Она чувствовала под пальцами биение его сердца и тугое тепло окровавленной повязки на его руке. Она воспряла. В ней вдруг проснулась та самая гордая Клара Смирнова, которая когда-то пошла против отца ради него. Она знала, что Слава не сможет держать её вечно, что они оба на краю, но лучше она потонет вместе с ним сейчас, чувствуя его заботу и это отчаянное «люблю» в каждом движении его рук, чем проживёт ещё хоть секунду под взглядом Кузьмича. Она вцепилась в него мёртвой хваткой, захлёбываясь беззвучными рыданиями за кожаным ремнём. Слава прижал её голову к своей груди, укрывая собой, как щитом. — Я не отдам тебя, — шептал он в её макушку, в то время как шкаф за его спиной содрогнулся от бешеных требовательных ударов Кузьмича. — Больше никогда. Письмо в его кармане, скомканное и пропитанное потом, жгло кожу. Оно было их негласным обетом. В комнате, где когда-то пахло куклами и сказками, теперь пахло кровью и настоящей, выстраданной любовью. Древесина трещала. Они не шелохнулись. Они просто стали единым целым, ожидая финала, который теперь, после правды в письме и этой крови на простынях, уже не казался им концом.