Гоняясь за тобой

Кузьмич нашёл Лизу в тёмном углу кладовки. Она сидела на полу, обхватив колени, и её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Весь этот дом стал для неё воплощённым кошмаром, из которого не было выхода. — Хватит сырость разводить, нытик, — Кузьмич пнул ногой какую-то коробку. — Ты эту кашу заварила, чего теперь реветь? Лиза подняла на него глаза. Красные, опухшие, с лопнувшими капиллярами на белках. В них не было страха. Только чистая, выжженная, тошнотворная ненависть: к нему, к себе, к тому дню, когда она переступила порог его бара. — Я была просто ревнивой девчонкой! — Лиза вскинула голову, и её голос сорвался на крик. — Я не палач! Я хотела, чтобы она отстала, чтобы он посмотрел на меня... Я не хотела строить две могилы! Кузьмич лишь сухо рассмеялся, этот звук был похож на хруст сухих веток. — Оставь свои сопли для исповеди. Живо в мой кабинет. Там огромная кастрюля, литров на десять. Набирай воду и ставь кипятиться. И чтобы бурлило! Лиза, не смея перечить, на негнущихся ногах побрела в кабинет. Механически она запихнула в портфель Славы свои мокрые от слёз салфетки, словно пытаясь спрятать улики своего горя, и занялась водой. Когда она услышала наверху первый, полный невыносимой боли вой Клары, Лиза зажала уши руками, сползая по стенке. — Не слушай, — шептала она себе. — Не слушай, не слушай, не слушай… Вскоре на кухню зашли «волки». Их лица были хмурыми, в глазах читалось нечто похожее на плохо скрываемое отвращение. — Пошли. Кастрюлю в подвал. Лиза не знала, что Слава там. Она только слышала, как его оттаскивали, но куда не ведала. Когда она спустилась по крутой лестнице и увидела его, она едва не выронила тяжёлую посуду. Пар от кипятка ударил ей в лицо, смешиваясь с холодным потом. Прикованный кандалами к столбу, стоя грудью к дереву, ноги скручены верёвкой, а спина в свежих, кровоточащих порезах от осколков вазы, за которыми она уже и татуировок с армии не видела. А во рту кляп из майки Клары. Кастрюля качнулась в её руках, кипяток плеснул через край, ошпаривая пальцы. Она не почувствовала боли. Она смотрела на Славу и видела только это. Белое. Рваное. С её запахом. Он умирает с её именем во рту. Она опустилась на колени перед Славой, поставив кастрюлю на бетонный пол. Пар поднимался между ними, застилал лицо, делал его призрачным, нереальным. — Прости меня, — выдохнула она. — Прости. Я не знала. Я думала… Я просто хотела… Она захлёбывалась словами, слезами, собственной виной, которая душила её сильнее любого кляпа. Слава молчал. Ткань во рту мешала говорить, но даже если бы кляпа не было — он не знал, что можно сказать женщине, которая только что призналась, что хотела уничтожить его любовь, а вместо этого помогла заточить её в ад. Но его глаза… В них не было ненависти. Не было презрения. Только усталость. Бесконечная, вселенская усталость человека, который слишком долго нёс непосильный груз. — Кузьмич сказал, чтобы ты вылила это на него, — голос охранника прозвучал как смертный приговор. Лиза почувствовала, что теряет сознание. Воздух в подвале стал густым, как свинец. — Я не буду! — закричала она. Голос сорвался на визг, на истерику, на тот самый вой, который она слышала от Клары. — Нет! — Лиза, — волк шагнул вперёд. В его голосе появились металлические нотки. — Он требует. Ты знаешь, что будет, если… — Он заживо сварится! — Лиза, тряслась, захлёбываясь слезами. — Вы понимаете?! Заживо! Он человек! Он живой! Он не мясо! Слава поднял голову. В его глазах, подёрнутых дымкой боли, Лиза прочитала испуг. Но это не был страх перед смертью или болью. Он понял замысел Кузьмича: маньяк хотел сделать Лизу убийцей. Он хотел, чтобы последний грех этого дома лёг на её плечи, чтобы она уничтожила того, кого когда-то любила. Слава знал — даже сейчас, сквозь всю ненависть и обиду, ни он, ни Клара не пожелали бы Лизе такой участи. — Я не буду! — Лиза отступила на шаг. — Нет! Это же убийство! Волки переглянулись и один из них медленно обвёл взглядом подвал. Затхлый воздух, плесень на стенах, ржавые трубы, старая полка в углу. На полке стоял ковш. Металлический. С длинной деревянной ручкой, почерневшей от времени. Покрытый толстым слоем пыли и паутины. Волк снял его с полки, стряхнул паутину. — Вот, — сказал он, протягивая ковш Лизе. — Не всю сразу. По чуть-чуть. Лиза смотрела на ковш. — Камеры, — глухо напомнил второй волк. — Он будет смотреть запись. Каждую секунду. — Ковш — не нарушение правил, — отрезал первый. — Разбавить воду? — Нарушение. Она не могла ему помочь больше ничем. Только так. Лиза подошла к Славе. Её трясло в настоящей истерике. Она начала шептать извинения, захлёбываясь слезами, но вдруг замерла, встретившись с ним взглядом. Слава смотрел на неё не с яростью, а с каким-то пугающим спокойствием. Его взгляд говорил: «Нам не нужен третий труп. Делай, что должна, чтобы выжить». Она зачерпнула воду. Рука дрогнула, и первая порция кипятка обрушилась на плечо Славы. Из-за кляпа вырвался страшный, непобедимый стон. Лиза отпрянула, закрывая рот рукой. — Я не могу... Господи, я не могу… Ковш выпал из рук, звякнул о бетон. Кипяток плеснул ей на ноги, на подол майки, но она не почувствовала. — Лиза, нас застрелят! Продолжай! Она начала лить воду тоненькой, едва заметной струйкой, стараясь попадать на участки, где не было открытых ран, молясь про себя всем богам. — Я не убью его! — вскрикнула она в очередном порыве, дёрнула рукой и вылила часть воды себе на предплечье. Ожог мгновенно расцвёл багровым пятном. Лиза опустилась перед Славой на колени, глядя в его лицо. — Это кончится... Слава, прости меня, это скоро кончится... Она попыталась взять в руки ковш, но тут же его снова уронила. Сверху донёсся вой. Это не был плач. Это был крик Клары, в котором не осталось ничего человеческого. Звук разорвал тишину подвала, и Слава забился в кандалах с новой, безумной силой. Его глаза расширились, в них отразилось чистое, неразбавленное безумие. Лиза замерла. Она поняла всё. Кузьмич не просто пытал их — он заставлял их умирать друг за друга одновременно. Её взгляд метнулся вверх, к потолку, сквозь бетонные перекрытия — туда, где в спальне, прикованная к кровати, в алом разрезанном шёлке, умирала от страха женщина, которую она ненавидела, ревновала, предала. И которую теперь должна была спасти. — Ты же простишь меня, если я поберегу её? — прошептала она, глядя в его зрачки, в которых плескалось отражение лампочки. Слава замер. Он медленно, превозмогая боль в шейных позвонках, кивнул. “Конечно. Спаси её. Брось меня. Забудь про мой ожог, беги к ней”. Лиза вскочила. В ней проснулась ярость, о которой она и не подозревала. Она схватила кастрюлю и с силой, рождённой из отчаяния, перевернула её на пол. Грохот металла, облако пара, крики охранников — всё смешалось в один хаос. Кипяток хлынул на пол, на её ноги, на колени Славы, на бетон, шипя и испаряясь. Горячий металл обжёг ладони, пар взметнулся к потолку, застилая всё белой, обжигающей пеленой. Волки заорали. — Ты с ума сошла?! Он нас… — Время! — крикнула Лиза. — Пока вы будете наливать новую, пройдёт время! Много времени! А мне нужно время! Она не ждала ответа и побежала. Она мчалась вверх по лестнице, не чувствуя, как горят её ошпаренные ступни. Перед глазами стояло лицо Славы — измученное, но прощающее. Она боролась за каждую секунду. В её голове пульсировало: «Только бы успеть. Только бы не дать ему дотронуться до Клары». Лиза летела в спальню, понимая, что сейчас она — единственный щит между маньяком и той, кого она всю жизнь ненавидела, а теперь отчаянно пыталась спасти. Лиза влетела в комнату как рыжий вихрь, когда реальность уже готова была окончательно превратиться в порнографический кошмар. Кузьмич, полуобнажённый, с хищным оскалом навис над Кларой, сжимая в руке один из своих самых мерзких «инструментов» — вибратор с острым, как бритва, наконечником. — Рыжая, какого хера?! — Кузьмич обернулся, его лицо исказилось от недовольства. Клара, задыхаясь под кляпом, смотрела на неё огромными, затопленными слезами глазами. В этом взгляде не было мольбы о себе — там была одна бесконечная просьба: «Спаси Славу, пожалуйста». Лиза всё поняла, но сейчас она была здесь, и её долг был перед той, чью жизнь она едва не превратила в руины. Она подскочила к Кузьмичу, хватая его за “любимую игрушку”, но не для того, чтобы отнять или забрать. Она обхватила его руки, и постанывая, пыталась убедить его поиграть с ней. — Тебе надо это? — выпалила она. Голос её дрожал, срывался, но она старательно, отчаянно пыталась вложить в него совращающую, липкую интонацию. Ту самую, которой пользовалась в баре, заманивая клиентов на дорогой виски и дешёвый секс. — Просто слушать вопли и самому не получить? Ты же у нас любишь, чтобы всё и сразу. Чтобы и мучил, и тешился. А с ней ноль. Она даже не дёрнется. Она подалась вперёд, сокращая расстояние между ними. Её пальцы скользнули по его плечу, вверх, к шее, задержались на пульсе. — А я… Я же умею. Ты забыл? Я знаю, как тебе нравится. Помнишь, в прошлый раз? Ты сказал, что у меня талант. Что таких, как я, поискать. Она усмехнулась криво, надломлено, почти безумно. — Наслаждение со мной ты никогда не получал, потому что я всегда была для тебя просто рыжей подстилкой, а могло быть по-другому. Кузьмич смотрел на неё. В его глазах мелькнуло что-то. Не интерес или желание, а любопытство. Как у кота, наблюдающего за мышью, которая вдруг перестала бояться и начала танцевать. — И что ты предлагаешь? — Я предлагаю себя, — выдохнула Лиза. — Всю. Без остатка. Без истерик. Без царапин. Ты будешь делать со мной, что хочешь, а она… Она кивнула на Клару. — А она будет смотреть, и знать, что её спасли ценой моего тела. И это будет мучить её сильнее любого кляпа. Кузьмич усмехнулся. — Наказание, что она будет свободна, а кто-то страдает вместо неё?! — Господи! Ты же читал её сердобольные письма! Для неё  — это хлеще смерти! Это ему симпатизировало. Она буквально танцевала на его слабостях. — А ты не так проста, рыжая. Я думал, ты только плакать умеешь. — Я-то о тебе позабочусь, — прошептала Лиза, приближая губы к его уху. — Не то, что эти архитекторши. Они только о любви своей думают, а я — о тебе. Всегда о тебе думала. Её пальцы скользнули по его затылку, в волосы. — Только ты меня не замечал. Кузьмич молчал. Он смотрел на неё — и в его взгляде не было желания. Только оценка. Он просчитывал варианты, взвешивал выгоду, искал подвох. Лиза чувствовала это и продолжала врать. — Ты же видишь её! — Она кивнула на Клару, не отводя взгляда от его глаз. — Она не будет визжать, не будет стонать, и, даже если ей понравится, она будет молчать. Ты не услышишь от неё ни звука. Ни единого. Даже если разорвёшь её пополам. — Физиология, — отрезал Кузьмич. — Против воли не попрёшь. — Её воля мощная. — Лиза сделала паузу, смакуя каждое слово. — Она пять лет Славу отшивала. Поверь мне, она контролировать себя умеет, а я… Она провела пальцем по его губе. — А я умею кричать. И стонать. И умолять. Ты забыл, как я умею умолять? Она медленно, очень медленно, кружила его. Шаг вправо. Ещё один. Ещё. Кузьмич поддавался — не потому, что поверил, а потому что ему было интересно. Что она делает? Куда ведёт? Какая новая игра начинается? А она вела его прочь от кровати. Каждым шагом, каждым прикосновением, каждой фальшиво-сладкой улыбкой она отодвигала его всё дальше от Клары и приближалась к ней сама. Когда расстояние стало достаточным, Лиза резко развернулась и вскочила на кровать. Майка задралась, обнажая обожжённый живот. Волосы разметались по плечам. Она встала между Кузьмичом и Кларой, раскинув руки в стороны, как распятая. — Можешь трахнуть меня! — завопила она. Голос её звенел, ломался, но в нём была такая отчаянная, безумная решимость, что даже Кузьмич на секунду замер. — Но к ней ты не притронешься! Во все игрушки поиграем, но не её! Хочешь криков — я закричу! Хочешь слёз — я заплачу! Хочешь крови — я порежусь! Только не её! Она перевела дыхание. — Я заменю её. Во всём. Кузьмич смотрел на неё секунду, а потом расхохотался. — Ты, — выдохнул он, держась за живот. — Ты серьёзно? После того, что случилось в прошлый раз? Он сделал шаг ближе. — Когда с тобой последний раз играли, ты недолго выдержала, — Кузьмич оскалился. — По-моему, мы по этой причине здесь и оказались. Она ведь предала тебя, Кларочка, знала? — Он взял меня жестоко и тушил сигареты. — Не стоило терять дозу. — Мне много чего делать не стоило! — закричала Лиза. Она распахнула руки шире, заслоняя Клару всем своим маленьким, хрупким, обожжённым телом. — Но это точно стоит! Кузьмич смотрел на неё, а потом рванул к своим штанам, висящим на стуле. Пистолет. Дуэльный, красивый, с перламутровой рукояткой. Он направил его прямо в лицо Лизы. — Убить тебя легче, чем слушать, рыжая. Ты слишком много болтаешь. В ту же секунду в его голову прилетает тяжёлая силиконовая игрушка, сбивая прицел. Пуля уходит в потолок. — Что ты творишь?! — У меня тоже должны быть патроны! — закричала Лиза, хватая с тумбочки следующую «гранату». Она понимала, что это абсурд, что она занимается самоубийственной ерундой, но ей нужно было время. Она начала «обстрел». В ход пошло всё: анальные пробки, шары, фиксаторы. Она швыряла их одну за другой, пока запасы не иссякли. — Задолбала ты меня по самое не хочу! Застрелю обеих! — взревел Кузьмич, вытирая кровь с рассечённой брови. Клара дёрнулась на кровати, пытаясь грудной клеткой перекрыть Лизу. Пользуясь этим секундным замешательством, Лиза нырнула вниз и в две секунды сорвала с Клары кляп. Ловким, истеричным движением она швырнула тяжёлый кожаный шар с ремнями прямо в лицо Кузьмичу. — Заебали, архитекторши ссанные! — он орал, почти ослепнув от ярости. Лиза села на постели, закрывая её собой в последний раз. Клара смотрела на её затылок с немым вопросом: «Ты же знала, что это не сработает?» Лиза обернулась на секунду, и на её лице застыла слабая, почти блаженная улыбка. — Суки! — Кузьмич нажал на спусковой крючок. — Руки за голову! Всем лежать! Голос был чужим, громким и властным. Кузьмич замер, его рука с пистолетом дрогнула. Физиология. Проклятая человеческая природа, которая заставляет оборачиваться на непонятные звуки. Лиза не ждала. Она спрыгнула с кровати и врезалась в него всем телом, толкая прочь от двери, в коридор, навстречу спецназу. Пистолет вылетел из его руки, звякнул о паркет, укатился под тумбочку. Она навалилась на него сверху, вцепившись в его плечи, не давая подняться. Его пальцы впились в её волосы, рванули с такой силой, что на глазах выступили слёзы. Он пытался сбросить её, дотянуться до пистолета, ударить, задушить, убить. — Не шевелиться! — заорал спецназ. Автоматные дула смотрели ему в лицо и Кузьмич замер. Его руки медленно, очень медленно, поднялись над головой. Лиза откатилась в сторону, тяжело дыша. Её волосы, вырванные клочьями, спутанные, мокрые от пота, прилипли к лицу. Пальцы дрожали. Но она уже встала и бросилась обратно в комнату. Клара лежала на кровати, прикованная, в разорванном алом шёлке. Лиза рухнула рядом на колени и сразу полезла в пиджак Кузьмича искать ключи. — Как ты, — в шоке пропищала Клара, глядя на неё. — Я знала, что как спасение это выглядит тупо, — Лиза кинулась к ней и начала откреплять замки. Как только она справилась с ними, она подняла футболку Славы, которой Кузьмич планировал пытать свою куклу, и насильно надела на неё, пряча голое тело. — Но я всего лишь выигрывала время. Клара смотрела на неё в шоке, а она добавила факт, который её ошеломил: — В прибавку к вашему. Пока в спальне разыгрывался абсурдный спектакль Лизы, а в подвале Слава глотал пыль сквозь обрывки чужой жизни, снаружи, в ледяной пустоте ночи, закручивались шестерёнки огромного механизма. Все нити сошлись в одну точку в кабинете Олега Ивановича. Макс, не спавший третьи сутки, впился глазами в монитор. Сложилось всё: отчёт соседей о басистом голосе, рассуждавшем о «пышной даче»; намётанный глаз Олега Ивановича, который узнал на одном из кадров трансляции специфическое изголовье кровати — антиквариат, который он сам привёз матери, а она его осудила, потому то при поломке чинил постель Слава, а не он; сигнал портфеля был обнаружен и задан, как основная точка. Всё стекалось на дачу Смирновых. Но была одна деталь, которую полиция не могла знать: герои внутри дома были уверены, что помощи ждать неоткуда. Слава шёл наверх, на свой последний таран, будучи уверенным, что идёт на смерть. Лиза, отпуская его, чувствовала, как внутри всё выгорает до пепла. Но когда Слава и Клара запёрлись в детской, она вдруг ощутила странную, звенящую тишину на первом этаже. Кузьмич так зациклился на своём «театре», так жаждал финала, что стянул всех «волков» на второй этаж. Он не видел ничего, кроме запертой двери и двух влюблённых, которых хотел раздавить. Это был её единственный шанс. Лиза, стараясь не дышать, тенью скользнула к чёрному выходу. Она знала, где находится электроблок. Почти на цыпочках, она добралась до забора. Её пальцы дрожали, когда она нащупала тумблер управления глушилками. Она не знала, ищет ли их кто-то, не знала, чей телефон отслеживать, ведь аппараты Славы и Клары, которые и отслеживались, при них не присутствовали. Она просто верила — в айпи-адрес видео, в то, что где-то в городе кто-то видит, как исчезает сигнал. Прозвучал щелчок. В ту же секунду в машине Олега Ивановича, которая неслась по трассе, Макс вскрикнул: — Есть сигнал! — Что там? — Катя, сидевшая за рулём, выжала газ до упора. — Глушилка сдохла? — Или это ловушка! — Медведев сжал рукоятку пистолета. — Это не ловушка, — Макс смотрел на пульсирующую точку на карте. — Сигнал чистый. Кто-то отключил её вручную. Тот, кто боится до смерти, но чувствует, что она уже дышит в затылок! Кузьмич творит что-то жестокое и немыслимое! Он взял в руки рацию и обратился к Смирнову. — Там катастрофа, Олег Иванович! — Спецназу — полную готовность! — рявкнул в рацию отец Клары. — Заходить тихо. Окружить периметр. Там наши дети. Лиза вернулась в дом так же незаметно. Она забилась в свою каморку, слыша, как Кузьмич выламывает дверь детской, как разлучают Славу и Клару. Она слушала крики и понимала, что если её действие ничего не сделало, то сегодня здесь точно умрут люди. Ей оставалось только тянуть время и надеяться, что она помогла. Каждая её безумная выходка в спальне, каждый брошенный предмет, каждое слово, сказанное Кузьмичу, было направлено на одно — задержать палец маньяка на спусковом крючке до того момента, пока за окном не вспыхнут прожекторы. И время сработало на них. Полиция не просто «пришла». Они ворвались в тот самый миг, когда Лиза исчерпала все свои аргументы. Когда Клара включила свою спасительную тушку, и даже будучи связанной, попыталась её защитить, чем выудила ещё минуту. Когда Лиза воспользовалась этим и нашла последний предмет, которым могла кинуть. Когда она вытолкнула Кузьмича в коридор, она уже слышала топот тяжёлых ботинок. Клара, освобождённая от наручников, не смотрела на спецназовцев, которые укладывали Кузьмича лицом в пол. Она видела только Лизу, которая сидела на полу, привалившись к стене, и тяжело дышала. Рассудок обязан был гнать её к Славе, но узрев красные руки своей спасительницы мигом сменил тактику. Она на мгновение превратилась в ту саму Клару, которая не умеет проходить мимо чужой боли. Она схватила Лизу за обожжённые, покрытые волдырями руки и потащила в ванную. Не слушая протестов, не обращая внимания на сбивчивые, ломаные попытки объяснить. — Лиза! В ванну, быстро! — её голос сорвался на командный хрип. — Клара, Слава в подвале… Он хотел убить его кипятком, я должна была, я не могла иначе, я… — Молчи. Клара включила холодную воду. Ледяная струя ударила по красной, вздувшейся коже, и Лиза вскрикнула коротко, остро. Но Клара держала её руки под водой, не отпуская. — Клара, он… — Я сказала — молчи. Голос её дрожал. Пальцы, сжимающие запястья Лизы, дрожали. Всё тело дрожало — от холода, от боли, от трёх дней ада, которые всё ещё пульсировали в каждой клетке. Но она не отпускала, потому что это было единственное, что она могла сделать прямо сейчас. Лиза смотрела на неё. На её разбитые губы. На её опухшие, красные глаза. На её руки в синяках от кандалов, которые держали её собственные обожжённые ладони. — Клара! — закричала она, чтобы достучаться до пытающегося спастись рассудка. — Слава в подвале! Тогда Клара замерла и на секунду онемела. Картина того, как Славу заживо сваривают в темноте, пронеслась перед глазами огненной вспышкой. Она потратила несколько секунд на осознание, и только вспомнив волну дикого страха, оставила лейку и кинулась вниз. — Беги! — крикнула Лиза ей в спину. Она рванулась прочь, мимо спецназа, который уже выводил скованного Кузьмича, мимо разбитых дверей и перевёрнутой мебели. Лестница в подвал была скользкой и окутанной удушливым белым паром. Клара летела вниз, почти не касаясь ступеней, задыхаясь от влажного жара. — Слава! Она увидела его в центре этого влажного тумана. Он висел на деревянном столбе, голова безвольно упала на грудь. Вся кожа была багрово-красной, покрытой мелкими каплями конденсата и пота. Он был не в сознании. Тряпка, которой Кузьмич заткнул ему рот, потемнела. Клара рухнула рядом с ним на колени. Её пальцы, дрожащие, ледяные, коснулись его лица. Щетина — трёхдневная, жёсткая. Кожа — горячая, слишком горячая. Её пальцы, дрожащие, неслушающиеся, потянулись к затылку. К ремням, которые Кузьмич затянул так туго, что они оставили на коже глубокие, багровые следы. Пряжка поддалась не сразу. Пальцы скользили, срывались, снова находили зацепку. — Сейчас, — шептала она. — Сейчас, родной, сейчас… Щелчок. Тяжёлые кожаные ремни, впивавшиеся в его кожу, наконец ослабли. Клара судорожно схватилась за мокрый, пропитанный кровью и слюной ком ткани, который распирал челюсти Славы, и с силой вытащила его, отбрасывая в сторону, в липкую темноту подвала. Она замерла, тяжело дыша, и в этот момент её взгляд упал на окровавленную тряпку. Грязный белый хлопок. Сердце пропустило удар. Это была её майка. Та самая, которую Кузьмич разрезал на ней, оставив нагой. Он заткнул Славу её одеждой, превращая само её присутствие в инструмент пытки. В горле встал комок, к горлу подкатила тошнота. На мгновение Кларе захотелось просто закричать, забиться в истерике от того, насколько глубоко и грязно этот урод пролез в их жизни. Но она не позволила себе сорваться. Не сейчас. Она снова обратила взор к Славе. Его губы. Разбитые, распухшие, в запёкшейся крови. Она видела их час назад — и уже забыла, какие они на вкус. — Слава, — выдохнула она, но взамен тишина. — Слава, пожалуйста. Ни звука. Она коснулась его лица. — Милый, — шептала она, гладя его скулы, его виски, его разбитую бровь. — Солнышко моё. Родной. Пожалуйста, открой глаза. Посмотри на меня. Ничего. — Я здесь, — её голос срывался, ломался, тонул в слезах. — Я пришла. Ты слышишь? Ты спас меня. Ты вытащил меня. Мы живы. Мы оба живы. Она нащупала пульс — нитевидный, едва уловимый, как затухающее эхо. — Ты только держись, — умоляла она, — Пожалуйста. Ты не можешь уйти. Не сейчас. Не после всего. Она прижалась губами к его лбу. — Я не переживу, если ты уйдёшь. Ты слышишь? Не переживу. Клара вцепилась в наручники, ввинченные в дерево, пытаясь выдрать их голыми руками, царапая ногти о металл. — Снимите его! Помогите! Наверху гремели голоса. Чужие, громкие, встревоженные. — Клара! — вдруг донеслось сверху. — Клара, ты где?! — Где моя дочь?! Найдите мою дочь! Немедленно! Отец. Клара вскочила и рванула к лестнице. — Помогите! Мы здесь! В подвале! — закричала она, срывая голос, и сразу побежала обратно вниз. Будто боялась, что если оставит его, то он точно умрёт. Через секунду лестница заполнилась людьми. Первой в пар влетела Катя, за ней Медведев, и, наконец, в проёме выросла массивная фигура Олега Ивановича. Он замер на пороге. Профессиональный взгляд человека, видевшего в жизни немало грязи, наткнулся на эту сцену, и воздух со свистом вышел из его лёгких. Перед ним был не просто «зять-неудачник» или «десантник с амбициями». Перед ним было распятие. Человек, которого он презирал, стоял на коленях, прикованный к позорному столбу, изуродованный пытками, которые предназначались не ему. Каждый ожог, каждый сломанный хрящ Слава принял на себя, чтобы Клара сейчас могла дышать. — Господи, — выдохнула Катя, закрывая рот ладонью. — Снимите его сейчас же! — прорычал Олег Иванович. В его голосе больше не было властности. Только глухая, чёрная ярость, направленная на Кузьмича, и болезненный, острый укол вины. — Инструменты! Болгарку, лом, живо! Спецназ суетился вокруг столба. Кто-то кричал в рацию, вызывая сапёров. Кто-то пытался поддеть кандалы монтировкой. Кто-то безуспешно искал болгарку. — Не поддаётся! — крикнул один из бойцов. — Намертво приварено! — Ищите инструменты! — рявкнул Медведев. — В гараже, в сарае, где угодно! Быстро! Катя металась по подвалу, освещая фонариком углы. Макс, спустившийся следом, смотрел на столб расширенными глазами. — Это же… Это промышленная сварка… Его вкрутили в пол… Олег Иванович не слушал, а только смотрел на Славу. На парня, которого он пять лет считал недостойным своей дочери, топил в фальсифицированных делах, презирал за бедность и сумасшедшие выкрутасы. Тот, кто, по его мнению, тянул Клару на дно. А теперь этот парень висел на приваренных кандалах, с обожжённой спиной и разбитым лицом, теряя сознание от боли и кровопотери. Ради неё. Олег Иванович шагнул ближе. — Тимофеев, — сказал он. — Слышишь меня? Слава не ответил. — Слышишь? — повторил Олег Иванович. Ни звука. — Чёрт, — выдохнул Медведев. — Надо вызывать МЧС, у них гидравлика… — Некогда ждать, — отрезал Олег Иванович. Он осмотрел кандалы. Металл вплавился в дерево. Намертво, да, но сами кандалы были старыми, ржавыми, с зазубринами. — Дайте мне что-нибудь, — сказал он. — Зубило. Молоток. Что угодно. Ему протянули монтировку. Олег Иванович взял её, примерился, и ударил. Раз. Два. Три. Металл заскрипел, поддаваясь. Кто-то из группы предложил его заменить, но Смирнов не слышал их, а продолжал упорно делать работу. Медведев показал на вторую руку, поняв, что отец Клары оглушён, как и его дочь. Он ослеплён стремлением его спасти, и он этого добьётся. — Ещё немного, — выдохнул Олег Иванович. — Держись, парень. Кандалы подались. Совсем слабо они отошли от дерева, но в таких условиях их удалось отогнуть и вытащить руку. Слава медленно, очень медленно, начал заваливаться назад. Клара подхватила его. Прижала к себе, к груди, к сердцу. Его голова упала ей на колени, тяжёлая, безжизненная. Кровь из разбитой губы капнула ей на ноги. — Слава, — шептала она. — Слава, пожалуйста. Мы вытащили тебя. Всё кончилось. Ты слышишь? Всё кончилось. Пожалуйста, открой глаза. Коропласт мой… Она шептала ему сотни ласковых слов, которые копились пять лет в тех самых письмах. Она гладила его щёки, моля о любом знаке жизни. Его ресницы дрогнули. Медленно, очень медленно, веки приподнялись. Глаза мутные, невидящие, затянутые пеленой боли и шока. Они блуждали по её лицу, не фокусируясь, ища зацепку, точку опоры. — Кла, — выдохнул он. Голос был чужим. Хриплым, сдавленным, почти беззвучным. — Я здесь, — она сжимала его лицо в ладонях, умывая его своими не завершающимися слезами. — Я здесь, Слава. Я с тобой. Ты спас меня. Ты спас. Мы живы. Мы оба живы. Он смотрел на неё и вдруг его губы, запёкшиеся в крови, дрогнули. — Куколка, — прошептал он. Клара заплакала. — Да, — выдохнула она. — Да, я твоя куколка. Всегда была твоей и всегда буду. Его пальцы, слабые, дрожащие, шевельнулись. Еле-еле они нашли её руку и сжали пальчики. Не отпускали. Грезилось, что её рука — это вообще единственное чёткое, что он может определить в пространстве. Мир вокруг превратился в вязкое, белёсое марево. Слава больше не чувствовал своего тела как нечто цельное. Оно стало территорией пульсирующей, раскалённой боли, которая то затапливала сознание, то лениво отступала, оставляя после себя лишь липкий холод. То он был здесь, на холодном полу, чувствуя, как её пальцы гладят его руку. То проваливался куда-то в тёплую, вязкую темноту, где не было боли, не было страха, не было трёх дней ада. Только голос. Её голос. Она говорила что-то быстро и сбивчиво, захлёбываясь словами. Он не разбирал смысла. Только интонации, отчаяние. Любовь, которую он пять лет боялся, но жаждал услышать. “Я здесь, — хотел ответить он. — Я слышу тебя. Я всегда слышал”. Но губы не слушались. Язык распух, горло саднило, во рту всё ещё стоял привкус её ткани. Он просто лежал, прижатый к её груди, и дышал. Дышал ею. Вторую руку освободили быстро. Сквозь туман до него долетал искажённый, вибрирующий рёв Олега Ивановича. Он вопил на служащих так, что закладывало уши. Слава чувствовал, как железо перестало давить, и чьи-то сильные руки подхватили его, не давая рухнуть на бетон. Носилки уже стояли рядом, когда кандалы подались. Кто-то пытался подхватить его, переложить с холодного бетона на твёрдую, негнущуюся поверхность. Она не отпускала. Вцепилась в него мёртвой хваткой, вжималась, не давала оторвать. Он чувствовал, как дрожат её пальцы, сжимающие его ладонь. — Клара, — чей-то голос. Твёрдый, но в нём дрожь. — Клара, дай врачам сделать свою работу. Она не сказала этого вслух, но он слышал, как она перечит в своей голове: “Нет, нет, нет, не отдам, не смейте, он мой, он только мой…” Но она вынужденно отпустила его. За всё время она сделала это только дважды. В первый раз, когда его грузили на носилки. Он услышал её отчаянный, надрывный протест, который прервал тяжёлый бас отца. Олег Иванович почти силой отстранил дочь, чтобы освободить место врачам. Никто другой не рискнул бы встать между ней и её изломанным миром. Вспышка боли. Движение. Свежий, колючий воздух ночи ударил в лёгкие, на мгновение протрезвляя. Его несли. Носилки качнулись. Потолок плыл над головой белый, с трещинами, с паутиной в углах, потом он сменился серым, утренним небом, а конце пластик, лампы, чужие лица в масках. Он не чувствовал тела. Только её руку, вцепившуюся в его ладонь и голос. — Ты только держись, Слав, — шептала она. — Слышишь? Мы едем в больницу. Там тебе помогут. Там самые лучшие врачи. Папа договорился. Пауза. Всхлип. — Ты не умрёшь. Я не позволю. Он хотел улыбнуться. “Куколка моя командирша, — подумал он. — Даже сейчас командует”. Только губы не слушались. Второй раз Клара исчезла, когда он уже лежал в карете скорой помощи. Слава пытался сфокусировать взгляд на ярких огнях спецсигналов, окрашивающих снег в кроваво-синий. Он слышал обрывки разговоров, чьи-то команды, а потом резкий, сухой звук, похожий на выстрел. На секунду мир захлебнулся тишиной, прежде чем снова взорваться суетой. Слава не знал, что это было, но не зациклился на этом. Сознание снова начало соскальзывать в темноту. Вышло на свет оно только, когда опять появились её руки и голос, ставшие единственным светом в этом подвале его разума. Клара сидела рядом в тесном пространстве скорой. Её шёпот обволакивал его. Она читала ему свои письма, которые он так и не получил в бумаге, но которые теперь впечатывались прямо в его душу. Он чувствовал, как уходит. Глубоко. Навсегда или нет — он не знал. Её голос стал тише, мягче, будто она укладывала его спать, зная, что сейчас он окончательно провалится в небытие. — Кажется, я в тебя влюблена, коропласт, — прошептала она, и Слава узнал свои собственные слова, вернувшиеся к нему эхом через пять лет боли. — Не просто влюблена... Глубоко нуждаюсь. Прямо до ломки костей, Слава. Он хотел сжать её ладонь в ответ, но пальцы стали чужими, ледяными и неподвижными. Потому что она взяла его руку — ту самую, приваренную к столбу, изрезанную стеклом, обожжённую кипятком — и прижалась к ней губами. — Только вернись, пожалуйста. Её всхлип стал последним звуком, который он забрал с собой в темноту. Мир окончательно погас, когда на лицо опустилась плотная, пахнущая пластиком маска кислорода, отсекая все запахи и звуки, кроме тяжёлого, искусственного дыхания машины. Она всё ещё держала его за руку и шептала что-то. Увы, уже не разобрать. Слишком далеко, слишком глубоко. Но он знал, что она будет ждать его. Она всегда ждала. И он вернётся.