🍎 Chapter 3: Round Three (Лишение права голоса...)
9 июня 2026 г., 07:00
***
«Твою ж… мать». Эмме жизненно необходимо было замереть. Просто остановиться на месте и сделать десять, а лучше двенадцать глубоких, выжигающих легкие вдохов, но она не могла. Ноги сами несли её прочь, прочь от этого монументального здания, пока серая громада мэрии и мэр внутри неё не остались далеко позади. Наконец добравшись до своего желтого «Жука», Эмма едва ли не с молитвой на губах рухнула на водительское сиденье. Она с грохотом захлопнула дверь, отсекая звуки сонного городка, и откинула голову на потертую, пахнущую старой кожей спинку. И задышала. Тяжело, со свистом, словно только что пробежала марафон. — Так, Свон, — пробормотала она, глядя в зеркало заднего вида на свои покрасневшие глаза и искусанные губы. — Соберись. Но собраться не получалось. Мысли разлетались, как искры от костра. Она действительно это сделала. Черт возьми, она на самом деле позволила Реджине трахнуть себя в этом гребаном кабинете, прямо на виду у всего города за дверью. Позволила этой женщине упиваться властью над собой, смаковать каждое её вздрагивание, пока не сорвалась на крик… А потом эта стерва её просто попыталась ее выставить. Без лишних слов, без единого жеста, который мог бы сойти за нежность. Словно Эмма была чем-то одноразовым. Словно она была просто очередным раздражающим листком бумаги, который нужно было смять и выбросить в корзину. Словно она была мусором. Эмма сжала руль так сильно, что костяшки пальцев побелели. Ярость, густая и темная, начала затапливать её, вытесняя остатки утреннего возбуждения. Но где-то в самой глубине сознания всё еще пульсировало воспоминание о том, как Реджина смотрела на неё — сверху вниз, с этой своей невыносимой, царственной ухмылкой. Неудивительно, что она сорвалась. В мире Эммы Свон было куда проще принять роль агрессора, чем жертвы. Ей было жизненно необходимо осознавать, что она оставила Реджину привязанной к этому массивному столу — растерзанной, неудовлетворенной и лишенной той самой разрядки, к которой та была в одном единственном шаге. Тело Эммы всё еще покалывало от фантомных прикосновений. Стоило ей прикрыть глаза, как к щекам приливал обжигающий жар: она видела Реджину, беспомощно раскинувшуюся на полированном дереве. Видела, как тонкие запястья в отчаянии натягивали черный телефонный шнур, впивающийся в кожу. Но слаще всего было воспоминание об этом выражении лица — абсолютное, первобытное неверие «Её Величества» в тот момент, когда Эмма просто отстранилась. Бросила её — жаждущую. Нуждающуюся. Доведенную до того самого предела, когда гордая Реджина Миллс не сдалась, выкрикивая её имя. Эмма тяжело вздохнула и потерла лицо ладонями, но тут же резко отпрянула, едва не ударившись локтем о руль. Запах. От её рук, от манжет куртки, от самой кожи пахло Реджиной — дорогим парфюмом с нотками спелых яблок и чем-то мускусным, порочным. Ей позарез нужен был душ. Ей нужно было содрать с себя этот аромат вместе с верхним слоем эпидермиса. Но впереди была бесконечная смена и тот настойчивый вызов, на который она обязана была ответить. Встряхнувшись, Эмма заставила свои эмоции замолчать, заталкивая их в самый дальний угол сознания. В этом она была мастером — выстраивать стены и притворяться, что внутри ничего не горит. За всю свою долгую и, честно говоря, довольно паршивую трудовую жизнь Эмма видела немало затяжных смен. Но эта… эта казалась бесконечной. Стоило ей хоть на секунду сосредоточиться на рапорте, как на столе звонил телефон — и звук вибрирующего аппарата тут же возвращал её в кабинет мэра, к черному шнуру и стонам. Со стола падал листок бумаги — и она видела, как Реджина вжимается лопатками в такие же документы. Миллион невинных мелочей превратились в мины-ловушки. Она была в ярости. Реджине удалось просочиться в каждую щель её рабочего дня, отравить собой каждый глоток остывшего кофе. И если бы мэр об этом узнала, она бы наверняка рассмеялась — этой своей странно притягательной, властной манерой, от которой у Эммы по позвоночнику пробегал холод. Но среди этого хаоса у Эммы оставалось одно крошечное, почти злорадное утешение. Каким бы паршивым и дерганым ни был её день, день Реджины Миллс был в сто раз хуже. И мысль о том, как мэр сейчас пытается сохранять величие, всё еще ощущая на своей коже следы пальцев помощника шерифа, была единственным, что позволяло Эмме не сойти с ума. Это было её маленькое, личное торжество. Это злорадное утешение было единственным, что удерживало её на плаву, и оно же делало невозможным сосредоточиться хоть на чем-то полезном. Когда Грэм в очередной раз подошел к её столу и с навязчивым беспокойством спросил, всё ли в порядке, Эмма едва сдержалась, чтобы не зарычать. Она лишь отмахнулась, нацепив маску привычной беспечности, стараясь не смотреть шерифу в глаза. В голове набатом стучала мысль: «он тоже это знает. Он тоже спал с ней. Его руки касались той же кожи, которую сегодня терзала я». Брезгливость, смешанная с какой-то ядовитой ревностью, заставила её зубы сжаться до боли. Наконец, когда смена подошла к концу, Эмма едва ли не бегом бросилась к выходу. Она запрыгнула в «Жука» и рванула к их общей с Мэри Маргарет квартире. Она зациклилась на одной-единственной, почти маниакальной мысли: душ. Ей нужно было вытравить, выжечь, вымыть само воспоминание о Реджине из пор собственной кожи. Дверь квартиры захлопнулась за её спиной с оглушительным грохотом. Эмма, не снимая куртки, прямиком направилась в ванную. Она знала, что у неё есть как минимум два часа тишины, пока Мэри Маргарет занята в школе. В лихорадочной спешке она забыла повернуть замок в двери ванной, осознав это, только когда джинсы уже были спущены до колен. Эмма лишь раздраженно отмахнулась от этой мысли — Мэри и сама редко запиралась, а Эмме сейчас было жизненно необходимо почувствовать на себе воду. Она едва не забыла вернуться в комнату и скинуть свою красную кожанку на диван. В голове мелькнула мысль о том, что влага губительна для кожи, но память тут же подсунула предательское уточнение: «Хотя утром это тебя не остановило. Реджина была достаточно мокрой, чтобы…» — Заткнись, — прошипела Эмма сама себе, обрывая эту нить рассуждений. Пытаясь очистить разум (с тем же успехом, с каким можно пытаться вычерпать океан чайной ложкой), она прикрыла дверь ванной и до конца сбросила одежду. Эмма не стала ждать, пока из крана пойдет тепло. Ей нужен был шок. Она шагнула под ледяные струи, надеясь, что знаменитый холод штата Мэн наконец прояснит её голову и заморозит этот пожар внизу живота. Не прояснил. Ледяная вода обрушилась на плечи, заставляя Эмму судорожно, со свистом хватать ртом воздух, но внутри по-прежнему всё пылало. Почти в панике Эмма нащупала скользкий брусок дешевого мыла — она терпеть не могла мочалок, предпочитая чувствовать свои руки. Мыло жалобно скрипнуло в её пальцах. Она принялась остервенело тереть кожу, до красноты, до боли, пытаясь «смыть», содрать с себя невидимый слой яблочного яда Реджины. Жаль только, что само воспоминание о той встрече не поддавалось такому легкому, механическому удалению. Теперь, когда она осталась наедине с ледяной тишиной пустой квартиры, образы в её голове лишь крепли. Бледная кожа, растерзанное красное кружево и те самые мягкие, рваные, прерывистые стоны… Эмма ощутимо вздрогнула. Она попыталась убедить себя, что это от холодной воды, и начала тереть кожу еще сильнее, до ссадин, пытаясь переключить разум на что угодно. На что угодно, кроме… теплой, жаждущей плоти под её ладонями. Кроме того самого стона чистого сексуального исступления, когда она входила в неё — глубоко, властно, сгибая пальцы и находя ту самую, запретную точку… Мыло, ставшее непосильно тяжелым, выскользнуло из её ослабевших рук и с глухим стуком упало на поддон душевой. Эмма не шелохнулась. Повинуясь безумному, первобытному порыву, её собственные пальцы, еще хранившие запах Реджины, медленно скользнули вниз по животу, замирая на лобке. Дыхание перехватило. Сердце в груди ухнуло вниз, а затем забилось с удвоенной силой. Неужели она действительно настолько возбуждена… и всё из-за этого? Из-за этой стервы, которая использовала её утром? Это было… ну, определенно не «ничего», как она пыталась себе внушить. Это был пожар. Однако её руки, не слушаясь голоса разума, скользнули еще ниже, раздвигая влажные складки. Пальцы тут же наткнулись на тягучую влагу, которая была вовсе не от душа. И Эмма наконец признала, сдаваясь: да, она действительно так сильно текла. Она просто сдалась. Пальцы задвигались быстрее, разгоняя собственный, пульсирующий жар. В голове вспыхнул образ: глубокий румянец — красный, как спелые яблоки, красный, как её кожаная куртка, — который расцвел на бледных щеках мэра. Реджина беспомощно и бесстыдно вскрикнула… Эмма задохнулась. В ушах звенела та самая хрипотца в её голосе, не выдававшая ничего, кроме чистейшей, животной нужды, когда она наконец выкрикнула её имя. — Реджина… — выдохнула Эмма в пустоту ванной, и пальцы внутри неё согнулись в том же самом, утреннем жесте. Звук, который она выдохнула сквозь плотно сжатые зубы, вибрирующий и глубокий, отразился от кафельных стен, заполняя всё пространство тесной ванной. Эмма откинула голову назад; затылок коснулся ледяной плитки, но этот холод больше не отрезвлял — он лишь ярче подсвечивал тот невыносимый, пульсирующий пожар, что бушевал внутри. — Ох, черт, да… Глаза Эммы плотно закрылись, отсекая реальность. Свободная рука, скользкая от воды, поднялась выше, медленно очерчивая контур мокрой груди. Сначала это была почти робкая ласка, но через мгновение пальцы требовательно сжали сосок, вырывая у неё новый, приглушенный стон. Её клитор буквально пульсировал, отзываясь на каждое движение; она затрепетала по нему пальцами, мучительно желая большего. Ей хотелось… нет, ей было жизненно необходимо заглушить этот голод, который Реджина разожгла в ней утром и бросила догорать. — Реджина… Имя сорвалось с её губ сдавленным, почти болезненным выдохом. Теперь её щеки пылали вовсе не от воспоминаний и не от ярости — это был чистый, первобытный жар. Эмма выгнулась всем телом, вжимаясь лопатками в мокрую стену, словно пытаясь слиться с камнем, и резким, глубоким толчком ввела в себя второй палец. Она снова и снова шептала имя мэра, находя странное, извращенное утешение в том, что за гулом падающей воды её никто не услышит. Что её маленькая капитуляция останется здесь, в этом облаке пара и ледяных брызг. Она ошибалась.***
Освободиться от телефонного шнура оказалось не так уж сложно. К счастью. Куда труднее было заставить себя вернуться в кресло мэра и просто… работать. Неутоленное, пульсирующее внизу живота желание жгло её изнутри, смешиваясь с вязкой яростью и превращая остаток рабочего дня в сплошное, изощренное мучение. Каждое движение, каждый взгляд подчиненных казались ей насмешкой. Смена одежды немного помогла. Гардероб Реджины всегда был не просто одеждой, а частью её тщательно выстроенного, пуленепробиваемого образа. Застегнув пуговицы свежей блузки, она почувствовала, как возвращается часть той власти, что была вырвана у неё из рук утром. Там, на столе, её защита дрогнула — и Эмма Свон, эта уличная девчонка, увидела брешь. Она ухватилась за эту слабость и пробила её насквозь. Реджина дотянула до вечера в густой пелене гнева. Её подмывало броситься в погоню за «Жуком» помощника шерифа, ворваться в участок и устроить скандал, но она предпочла подождать. Она давала своей ярости настояться, как хорошему вину, превращая её в яд. И как только она убедилась, что смена Эммы окончена, Реджина без тени колебаний направилась к её дому. На стук никто не ответил, но это было лишь на руку. Дверь Мэри Маргарет была не заперта — эта женщина была просто невыносимо, преступно доверчивой. Реджина вошла в квартиру, бесшумно, как тень. Свет, пробивающийся из-под двери ванной, сразу выдал местонахождение хозяйки. Ну разумеется. Наверняка плещется там просто для того, чтобы позлить её еще сильнее, чтобы смыть с себя следы утреннего триумфа Реджины. Мэр замерла. Она подумывала было ворваться внутрь прямо сейчас, выплеснуть всё свое негодование в лицо этой раздражающей блондинке, пока та в буквальном смысле стоит с приспущенными штанами. Она даже сделала шаг к двери, чувствуя, как пальцы сжимаются в кулаки, но… передумала. Куда внушительнее, куда более в стиле Реджины Миллс было просто ждать её здесь. Вторгнуться в это тесное, пропахшее дешевым кофе личное пространство — в сам её дом. Это было лишь малой долей того, что Эмма Свон проделывала с ней каждый день, просто оставаясь в этом городе, просто дыша с ней одним воздухом. Реджина с сухим щелчком заперла дверь квартиры изнутри, отсекая путь к отступлению для обеих. Она сбросила элегантные туфли-лодочки и вальяжно, с кошачьей грацией расположилась на продавленном диване. Она сидела так, будто имела на это полное, неоспоримое право собственности. Красная кожаная куртка Эммы лежала совсем рядом, небрежно брошенная на подлокотник. На губах мэра заиграла едва заметная, хищная ухмылка. Она протянула руку, едва касаясь кончиками пальцев грубой кожи — трофей, который еще хранил тепло своего владельца. Она ждала. Её снова заставили ждать, но на этот раз Реджина была готова смаковать каждую секунду. В ванной с шумом включилась вода. Чувствуя, как в груди вязким комом растет гнев, Реджина пыталась сосредоточиться на плане мести, на следующем холодном и расчетливом ходе. Но разум предательски ускользал за тонкую перегородку двери. Она не могла не думать об Эмме Свон, стоящей там, в паре метров от неё. Реджина видела это так ясно, словно стен вовсе не существовало: как Эмма небрежно сбрасывает одежду, оставляя её бесформенной кучей на полу. Она не станет её складывать — Свон не из тех, кто заботится о порядке. Она не станет проверять температуру воды рукой — эта девчонка просто шагнет под струю очертя голову. Холод каскадом обрушится на её разгоряченную кожу, заставляя Эмму судорожно, едва слышно шипеть, когда её соски мгновенно затвердеют под ледяными брызгами. Но она привыкнет. Она всегда ко всему привыкает. Она откинет голову назад, подставляя лицо безжалостному потоку, и эти непокорные светлые кудри наконец распрямятся и потяжелеют под тяжестью воды, облепляя её шею… Реджина сама не заметила, как её голова тяжело откинулась на подлокотник дивана. Глаза прикрылись, а разум, обычно такой дисциплинированный и холодный, наотрез отказался думать о чем-то, кроме женщины за дверью. Фантазия медленно, тягуче слилась с её собственным утренним воспоминанием. Она снова чувствовала это: как она трахала блондинку, прижав её к стене своего кабинета, как заставляла ту кричать, вырывая из горла признание своей власти. Та часть их встречи, по крайней мере, была совершенно упоительной — чистый триумф хищника над добычей. И Реджина позволила себе развить это воспоминание дальше. Она представила, что произойдет, если она встанет прямо сейчас. Пересечет эти несколько метров, распахнет дверь ванной и выплеснет всё свое накопленное за день разочарование самым первобытным, самым грубым способом. Она видела это во всех деталях: как Эмма снова начнет протестовать, как её губы разомкнутся для очередного колкого возражения, прежде чем Реджина заставит их замолчать своими — жестко, властно, не оставляя пространства для маневра. Она чувствовала, как мокрые пальцы Свон в отчаянной нужде впиваются в её спину, разрывая шелк блузки. Эмма прикусит губу до крови, её глаза закатятся, когда Реджина наконец проскользнет рукой между этих влажных, обнаженных бедер и заставит блондинку судорожно глотать воздух, захлебываясь собственным наслаждением… — Ох, черт, да… Темные глаза Реджины резко распахнулись. Громкий, рваный выдох. Но он не принадлежал ей. Это было не в её голове. Мгновенно насторожившись, Реджина села на диване, впиваясь взглядом в дверь ванной. Сердце в груди пропустило удар, а затем забилось тяжело и ровно. Дверь была закрыта… почти. Узкая полоска света, пробивавшаяся сквозь щель, манила сильнее любого запрета. Искушение было слишком вязким, слишком осязаемым, чтобы ему противиться. Мэр бесшумно поднялась и, не издав ни единого звука, пересекла комнату. Она толкнула дверь чуть шире, ожидая резкого, испуганного крика, который разобьет тишину, но его не последовало. Реджина вошла в ванную. Она замерла в облаке пара, с жадным, почти научным вниманием наблюдая за женщиной в душе, которая в своем трансе не замечала ничего вокруг. Полупрозрачная занавеска ничуть не скрывала происходящего: Эмма была воплощением чистой, неприкрытой нужды. Её глаза были плотно закрыты, голова запрокинута, а руки… руки двигались с пугающей, завораживающей слаженностью. Одна лениво, почти дразняще терзала сосок, а другая… другая была скрыта в тени между бедер. Эмма снова застонала — низко, гортанно, окончательно теряясь в тумане собственного наслаждения. В горле у Реджины внезапно пересохло. Воздух в ванной казался слишком густым, слишком тяжелым. Она просто замерла, не в силах шевельнуться, глядя, как длинные, изящные пальцы помощника шерифа ритмично скользят внутри её собственного тела. Каждый толчок вызывал у Эммы очередной прерывистый возглас удовольствия, который эхом отдавался в груди Реджины. Где-то на периферии сознания еще билась трезвая мысль о том, что она не должна на это смотреть. Что она всё еще в ярости. Что позволять этой девчонке продолжать — последнее, чего она хотела, придя сюда за возмездием. Но Реджина не могла отвести глаз. Наблюдать за тем, как Эмма Свон сама доводит себя до безумия, выкликая её имя, было высшей формой власти. Последние крупицы оцепенения рассыпались в прах, когда из горла блондинки вырвался тихий, надломленный всхлип. Эмма была уже не здесь. Её глаза всё еще были плотно закрыты, лицо исказилось в той самой мучительной гримасе, которая выдавала близость долгожданной, разрывающей сознание разрядки. Она была беззащитна. Она была открыта. Она была… её. — …Реджина. Имя прозвучало не как вызов, а как капитуляция. Как признание того, кто именно владеет её мыслями в этот постыдный, интимный момент.***
Реджина начала действовать прежде, чем осознала это. После такого бесконечного, пропитанного ядом дня она не смогла бы остановить себя, даже если бы на кону стояла её жизнь. Да она и не хотела. До этого мгновения мэр не была до конца уверена, как именно разыграет свое возмездие, какую форму примет её расплата за утреннее унижение. Но видя Эмму такой… слыша собственное имя, сорвавшееся с этих раздражающе соблазнительных, влажных губ в пустоту ванной… она поняла всё. Низкий, почти звериный рык, вырвавшийся из самой глубины её горла, выдал присутствие Реджины, мгновенно разрушая интимную тишину. Прежде чем блондинка успела сделать что-то большее, чем распахнуть испуганные, потемневшие от возбуждения глаза, Реджина одним резким движением рванула занавеску. Кольца с металлическим звоном проехались по штанге, и мэр шагнула внутрь, под секущие струи воды, прямо в одежде. Она впечатала помощника шерифа в холодную стену кабины. Жестко. Сильно. Так, чтобы выбить из неё остатки воздуха. Крякнув от неожиданной боли и — как Реджина с торжеством заподозрила — от мощного, ответного всплеска возбуждения, Эмма попыталась вытащить пальцы из собственного тела и дать отпор. Она успела лишь выкрикнуть гневное, сорванное «Реджина!», прежде чем её рот был атакован. Поцелуй был не просьбой — он был захватом. Ошеломленная тем фактом, что её застукали за самым постыдным актом капитуляции, Эмма хотела бы верить, что это жгучий стыд обжигает её щеки. Но это было пламя, которое заставило её губы покорно и жадно разомкнуться навстречу другой женщине, пока ледяная вода душа превращала шелк блузки Реджины в прозрачную, тяжелую броню. Поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался, оставив Эмму судорожно, со свистом хватать ртом влажный воздух ванной. Она не видела, но всем существом чувствовала торжествующую, хищную ухмылку Реджины, застывшую в миллиметре от её искусанных губ. А затем последовал низкий, опасный, почти звериный рокот — смех, смешанный с рыком, от которого у Эммы по позвоночнику пробежал ледяной разряд: — Помощник шерифа… — Голос Реджины вибрировал прямо у её рта, обжигая кожу. — Ты действительно была настолько наивна, чтобы поверить, что я не приду за тобой? После того, что ты сотворила со мной этим утром в моем кабинете? — Мне бы так повезло… — огрызнулась Эмма. Она попыталась вложить в эти слова весь яд, на который была способна, но голос предательски дрогнул. Признаться, на «яд» её сейчас не хватало — возбуждение, разогнанное до предела её собственной рукой, выжигало её изнутри, лишая воли. Присутствие Реджины, её тяжелая, намокшая одежда, она сама, вжимающая Эмму в кафель, ничуть не помогали остыть. Напротив, это лишь подливало масла в огонь. Эмма отчаянно пыталась игнорировать тот факт, что её пальцы всё еще были погружены в собственный жар, зажатые между её животом и твердым телом мэра. Реджина прижималась к ней слишком плотно, слишком властно, чтобы Эмма могла хотя бы пошевелиться, не выдав своей окончательной победы над самой собой. — И долго же ты… выпутывалась из того шнура? — выдохнула Эмма, пытаясь вернуть себе крупицы былой дерзости. Эмма ожидала, что Реджина отпрянет. Она была уверена: той понадобится хотя бы доля секунды, чтобы переварить издевку и нанести ответный словесный удар. Но старшая женщина полностью её удивила. Вместо того чтобы отступить, Реджина действовала молниеносно. Её длинные, ледяные даже под горячими струями пальцы мертвой хваткой обхватили запястье Эммы. Одним властным движением она вытянула руку блондинки из её собственного тела, прерывая акт самобичевания, и силой прижала её к мокрому боку. Эмма вздрогнула от резкой смены ощущений, от этой внезапной, грубой пустоты внутри. — …Знаешь, я полагаю, что теперь я возьму это на себя, мисс Свон, — почти пропела Реджина. В её голосе не было и тени спора, она произнесла это так обыденно, будто это было самым естественным делом в мире. Эмма попыталась пойти на попятную. Быстро. Лихорадочно. Если бы только в этой тесной, затянутой паром кабине ей было куда отступать. — Реджина, я… — Нет. Слово ударило наотмашь. Другая рука Реджины — та, что пахла яблоками и властью, — властно накрыла рот Эммы, вжимая её затылок в кафель. Голубые глаза Эммы расширились от шока и вспыхнувшего в них осознания: она в ловушке. — Вы лишены права голоса, мисс Свон. Голос Реджины теперь сочился медом и пламенем одновременно. Гнев, который она копила весь этот бесконечный день, едва сдерживаемый, отражался в каждой капле воды, пока душ продолжал нещадно сечь их обеих. — Вы потеряли это право еще утром. В моем кабинете. С трудом борясь за ускользающее сознание, Эмма мертвой хваткой вцепилась пальцами в плечи Реджины. Она пыталась найти хоть какую-то опору на скользком, намокшем шелке её блузки, и с силой толкнула. Ноги Реджины скользнули по влажному кафелю, но мэр не отступила ни на миллиметр. Напротив, она лишь подалась вперед с кошачьей грацией, используя инерцию Эммы против неё самой. Реджина вошла в неё — одним глубоким, беспощадным толчком пальцев, проникая так глубоко, как только позволяла физиология. Настолько глубоко, насколько она сама могла выдержать. Эмма судорожно ахнула. Гулкий, рваный звук. Её голова безвольно запрокинулась назад, с глухим стуком ударившись о пластиковую стенку душевой кабины, но она этого даже не заметила. Мир вокруг схлопнулся до этой одной точки — точки соприкосновения их тел. — Вы лишились… — прошептала Реджина прямо ей в ухо, ведя горячими губами по обнаженной, мокрой коже на шее, оставляя за собой дорожку из огня и пара. — …Почти всех своих прав еще сегодня утром. В моем кабинете. Даже если бы Эмма не занималась до этого мастурбацией, даже если бы её тело не было уже разогрето до предела, ей было бы крайне трудно, почти невозможно оттолкнуть Реджину. Не тогда, когда эти восхитительно длинные, ледяные пальцы то скрещивались, то расходились внутри неё, дразня, создавая трение о чувствительные внутренние стенки и заставляя её стонать от какой-то унизительной, животной жажды. Разум Эммы Свон, обычно такой острый и циничный, наотрез отказался работать нормально. Он потерялся в этом вязком тумане из наслаждения и желания, затуманенный паром, шумом воды и осязаемым ощущением губ Реджины на её коже. Не в силах придумать хоть какой-то достойный ответ, не в силах больше сопротивляться этой стихии, Эмма вместо этого подавила рвущийся наружу всхлип и… сдалась. Её руки, еще мгновение назад сжимавшие плечи Реджины, расслабились, медленно соскальзывая вниз. Пленница признала своего тюремщика. Реджина ухмыльнулась прямо ей в рот. Сладкая, ядовитая ухмылка. Медленно, с показной неспешностью она убрала руку ото рта Эммы, зная, что выиграла как минимум этот, самый важный раунд. Блондинка была повержена, её голос больше не принадлежал ей. Реджина не стала ждать. Её зубы хищно прошлись вдоль напряженной шеи Свон — посасывая, прикусывая, оставляя за собой дорожку из темных отметин, и прокладывая путь к трепещущей мочке уха. Гортанный, надломленный стон сорвался с губ блондинки. Эмма окончательно расслабилась, безвольно привалившись спиной к стене. Она лишь невольно зашипела от того, как обжигающий холод мокрой плитки резко контрастировал с невыносимым, пульсирующим теплом тела Реджины, прижатого к её груди. Низкий, вибрирующий смешок вырвался из уст старшей женщины. И без всякого предупреждения, без малейшего сигнала она резко отстранилась. Эмма, лишившись этой властной опоры, едва не рухнула на пол. Она распахнула глаза; зрачки были расширены до предела, в глубине потемневшей радужки сердито заклокотало рычание. В её горле уже созрело гневное, колкое возражение, но Реджина лишь рассмеялась в ответ. Громко. Триумфально. И снова без всякого предупреждения. Реджина жестко схватила ошеломленную блондинку за плечи и одним резким, почти силовым движением развернула её спиной к себе. Она буквально вжалась в Эмму. Тяжелая, намокшая ткань шелковой блузки прилипла к влажной, обнаженной коже блондинки, и Реджина притиснулась еще сильнее, грубо прижимая грудь помощника шерифа к холодной поверхности стены. Стон Эммы, сорвавшийся в этот момент, был похож на хрип. Реджина всё еще смеялась. Прямо ей в затылок. — Вы правда подумали, мисс Свон… — Голос Реджины вибрировал от сдерживаемого торжества. — …Что я с Вами закончила? — Да… — прошипела Эмма в ответ. Голос предательски дрогнул, и она отчаянно надеялась, что это прозвучало скорее гневно, чем… с облегчением. Потому что вопреки всякому здравому смыслу, вопреки остаткам её гордости, она чувствовала, как вязкая, горячая волна облегчения затапливает её изнутри. Она пульсировала в груди, смешиваясь с нарастающим, невыносимым желанием. Облегчение от того, что Реджина не останавливается. Что это наказание продолжается. — Не волнуйтесь… — промурлыкала мэр прямо ей в затылок. Её длинные, холодные пальцы медленно, почти лениво пропустили сквозь себя мокрые, тяжелые пряди волос Эммы, убирая их в сторону, обнажая беззащитную шею. — У меня есть свои методы победы, мисс Свон. Мне вряд ли нужно воровать Ваши. Уличные. И тут её губы, горячие и влажные, скользнули вниз. Реджина не целовала — она клеймила. Оставляла обжигающие поцелуи на изгибе шеи, пробуя кожу на вкус. А затем еще ниже — её язык, медленно, с садистской неспешностью, прошелся вдоль всего позвоночника, от первого позвонка до самого копчика. Эмма судорожно вздрогнула. Мир вокруг качнулся. Она не в силах была разобрать, отчего этот шок — от ледяных слов или от этого порочного, горячего прикосновения. Не понимая, в какую игру играет брюнетка, и не зная, как на это реагировать, она лишь сильнее уперлась руками в скользкую стену кабины. Пальцы отчаянно цеплялись за кафель, пока губы и язык Реджины неспешно, мучительно неспешно путешествовали вниз по её спине. Это было похоже на пытку. Тихий, мокрый шлепок. Колени Реджины коснулись поддона душевой. Насквозь промокшая, тяжелая ткань дорогих брюк лишь слегка смягчила удар о твердый пластик. И, словно этот звук послужил сигналом, мэр, похоже, мгновенно устала от своей медленной, изматывающей игры. Без малейшего предупреждения Реджина жестко, грубо потянула ошеломленную Эмму за бедра на себя. Вскрикнув от неожиданности, блондинка согнулась в талии, чтобы не рухнуть на пол. Она отчаянно уперлась руками в стену, пытаясь сохранить равновесие, и… широко, покорно развела ноги. Пленница ждала своего приговора. Реджина рассмеялась — низко, вибрирующе, — и Эмма слишком поздно осознала, какой отчаянно заманчивой мишенью она сейчас выглядит. Она была согнута, открыта и полностью лишена защиты. Прежде чем блондинка успела хотя бы попытаться изменить положение, ледяные пальцы мэра уже коснулись её разгоряченной кожи, властно разводя половые губы. Громкий, почти гортанный стон сорвался с губ Реджины при этом зрелище. Она увидела плоды своего утреннего труда — то, как Эмма буквально истекала жаром. Полсекунды спустя этому стону вторил резкий, сорванный вскрик Эммы. Реджина подалась вперед. Без малейшего предупреждения, без тени сомнения она погрузила язык в её лоно. Это не было лаской. Это было вторжением. Язык Реджины проникал так глубоко, как только мог достать, выгибаясь, извиваясь и буквально трахая её изнутри. Каждое движение было выверенным и беспощадным. — О-о-ох, черт! — прошипела Эмма. Сил стоять почти не осталось. Она с силой впечаталась лбом в холодную плитку стены, отчаянно нуждаясь в любой дополнительной опоре, пока её колени предательски подгибались. Язык Реджины был повсюду одновременно: он клеймил, ласкал, доводил до чистого, беспримесного безумия. Внезапные, искрящиеся ощущения пронзили всё тело Эммы — от кончиков пальцев ног до самых корней волос. Наслаждение закручивалось тугой спиралью, выходя из-под контроля быстрее, чем она успевала это осознать. Гул падающей воды смешивался с её собственным прерывистым дыханием, превращая реальность в один сплошной, пульсирующий кошмар, из которого ей совсем не хотелось просыпаться. — Боже, Реджина… помедленнее! — сорвалось с губ Эммы хриплым, ломающимся стоном. Лавина ощущений была слишком тяжелой, слишком острой; она грозила окончательно раздавить её, стереть в порошок прямо здесь, на скользком полу. При всей невыносимой сладости процесса, Эмме меньше всего хотелось просто вырубиться, потеряв сознание от сенсорной перегрузки в собственной душевой. Она почувствовала, как горячие губы мэра внезапно отстранились, и едва не всхлипнула от этой мимолетной, спасительной передышки. Дрожа всем телом, Эмма заставила себя посмотреть вниз — и замерла. Она встретилась взглядом с Реджиной, которая смотрела на неё снизу вверх, из-под её собственных разведенных бедер. Зрелище было пугающим в своей порочной красоте. Темные, почти черные глаза мэра впились в её собственные, выжигая остатки воли. Реджина медленно, демонстративно облизнула губы, смакуя терпкий вкус Эммы, не сводя с неё победного взгляда. — М-м-м… — Она словно раздумывала мгновение, пробуя этот триумф на вкус, а затем лишь хищно усмехнулась. Последние искры тепла исчезли из её глаз, оставляя лишь холодную решимость охотника. — Я так не думаю, мисс Свон. В следующий миг её рот снова накрыл Эмму. Жестко. Жадно. Реджина не просто ласкала — она впитывала её, пожирала, поглощая саму суть Эммы изнутри. Только тогда помощник шерифа окончательно осознала правила этой игры. Это не было любовью, это было возмездием. В наказание за то, что ей отказали утром, за то, что посмели оставить «Её Величество» связанной и жаждущей, Реджина была полна решимости столкнуть блондинку в бездну как можно быстрее и грубее. И как бы сильно Эмма ни хотела отстраниться от этого неутомимого, карающего языка, она не могла. Её тело предало её, выгибаясь навстречу каждому движению. Не в силах больше сдерживать этот первобытный ужас и восторг, Эмма зарыдала — навзрыд, захлебываясь в потоках воды и собственного наслаждения, окончательно проваливаясь в темноту, которую ей подарила Реджина. Реджина рассмеялась бы в голос, если бы её рот не был занят делом куда более изысканным и порочным. Она видела, как в затуманенных глазах Эммы вспыхнуло запоздалое понимание — блондинка наконец разгадала её замысел, и это знание лишь добавило остроты их маленькой войне. Хорошо. Когда Реджина резко отстранила язык, Эмма издала надломленный вскрик, решив, что это очередная издевка, что она получит ту самую секунду передышки, необходимую, чтобы не сойти с ума от пульсирующего в венах жара. Она ошиблась. Вскрик мгновенно перешел в захлебывающийся вопль, когда Реджина безжалостно, одним рывком вогнала в неё два пальца. Без подготовки. Без пощады. Яростно вбивая пальцы правой руки внутрь, Реджина левой рукой рванулась вверх, настигая грудь Эммы. Она не ласкала — она присваивала. Массируя, пощипывая и почти до боли выкручивая напряженный сосок, она двигала обеими руками в едином, убийственном ритме, подталкивая Эмму всё ближе и ближе к неминуемому краю. Каждый толчок вырывал из блондинки новый стон — звук чистого, концентрированного наслаждения, смешанного с бессильным всхлипом. Для Реджины каждый этот звук был очередной победой, очередным трофеем в её коллекции. Ухмыляясь, мэр подалась вперед, перехватывая инициативу у собственной руки. Она снова прильнула к истекающему жаром лону, лаская языком набухший клитор, филигранно чередуя движения губ с каждым жестким толчком пальцев. Стоны Эммы усилились, переходя в сорванные крики. Она отчаянно сжимала внутренние мышцы, до боли впиваясь ногтями в кафель, пытаясь отсрочить разрядку. Пытаясь лишить Реджину этой финальной, желанной победы. Но Реджина Миллс не привыкла получать отказы. Особенно от «спасительниц». С еще большей, пугающей силой сжав сосок блондинки, она ввела в неё третий палец, расширяя её, заполняя собой всё пространство. В тот же миг она прильнула губами прямо к клитору и всосала его — сильно, требовательно. Её язык затрепетал, доводя самую чувствительную точку до электрического шока. Рот и пальцы работали в тандеме, окончательно истязая Эмму, выжигая её волю и подталкивая к той самой черте, за которой оставалось только полное, безоговорочное крушение. Эмма закричала. Этот крик — сорванный, первобытный, отбросивший всякую человеческую осторожность — заполнил тесную ванную, отражаясь от кафеля. Она кончила. Сильнее, чем могла себе вообразить в самых постыдных снах, сильнее, чем её тело было способно вынести, едва удерживаясь на негнущихся ногах. Реджина и не думала помогать. В её кодексе не было места милосердию. Её пальцы резко, с влажным звуком скользнули прочь, и их место мгновенно занял рот — вылизывая, впитывая, буквально пожирая каждую каплю этой капитуляции. Реджина продолжала толкаться, продолжала трахать её своим языком до тех пор, пока Эмма не рассыпалась на части снова. И снова. Без передышки. Без права на вдох. Блондинка была уже слишком далеко, чтобы осознавать реальность. Она затерялась в мире, где существовали лишь запредельные, режущие ощущения. Её пальцы, содранные о шершавый стык плитки, бессильно скребли по стенам; пальцы ног то судорожно поджимались, то распрямлялись в такт ударам сердца. Каждое движение языка Реджины приносило лишь новые приступы неконтролируемой дрожи, новые волны оргазмов, накрывавшие её с головой, словно ледяной прилив штата Мэн. Наконец её крики захлебнулись, сменившись прерывистым, сухим хрипом — голос окончательно сел. Губы Эммы всё еще беззвучно размыкались в безмолвном крике, пока отголоски наслаждения, похожие на разряды тока, прошивали её тело от затылка до пяток. Язык Реджины, всё еще ритмично двигавшийся внутри неё, задел ту самую, глубокую и опасно чувствительную точку. Последняя опора рухнула. Колени Эммы подломились, и она начала оседать на пол, окончательно лишенная сил удерживать собственный вес в этой войне, которую она проиграла еще утром. Спустя вечность, когда время в ванной окончательно превратилось в густой, серый пар, Реджина отстранилась. На прощание она коснулась мягким, почти издевательским поцелуем каждой половой губы Эммы, ставя финальную точку в этом акте доминирования. Лишившись этой последней, раскаленной опоры, Эмма мгновенно обмякла. Она была слабой, апатичной и дрожащей всем телом, как осиновый лист под ледяным дождем Мэна. Сопротивление выгорело дотла, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Реджина лишь тихо, торжествующе рассмеялась. Она медленно поднялась с колен, вновь ведя горячими губами вдоль подрагивающего позвоночника блондинки и почти нежно целуя её в затылок, в самые корни мокрых волос. Благодарная за это мимолетное, почти призрачное присутствие, Эмма всем своим весом откинулась назад, на неё. Позволяя эту слабость, мэр приняла её тяжесть. Она обвила младшую женщину руками, прижимая её спиной к мокрому шелку своей блузки и почти баюкая её, как драгоценный, только что завоеванный трофей. Её губы продолжали осыпать шею Эммы невесомыми поцелуями, замирая лишь у самого уха, где пульс блондинки всё еще бился в бешеном ритме. — Ваш ход, мисс Свон. Шепот Реджины пронзил Эмму острее, чем её пальцы минуту назад. Эмму всё еще штормило, голова кружилась от тяжелого пара, жара воды и невыносимой близости мэра. Она едва сумела прерывисто кивнуть, пытаясь развернуться в этом тесном кольце рук, чтобы спрятать лицо, уткнуться носом в шею Реджины и просто дышать её запахом — яблоками, дождем и победой. С новым, коротким смешком Реджина окончательно разомкнула объятия. Без её поддержки колени Эммы не выдержали. Блондинка качнулась вперед, ослепшая от воды и экстаза, пытаясь нащупать опору на скользком кафеле. Она промахнулась. Потеряв равновесие, Эмма тяжело рухнула на пол душевой и осталась лежать там бесформенной, вздрагивающей кучей. Именно так, как Реджина и планировала с того самого момента, когда вошла в эту квартиру. С растерянным взглядом и кружащейся головой Эмма часто моргала, глядя на мэра снизу вверх. Она была полностью дезориентирована, её сознание плыло, будто под тяжелым кайфом. Реджина на секунду склонилась над ней, заслоняя её лицо от безжалостных струй всё еще бьющего душа, и поцеловала её в последний раз. Этот ответный поцелуй Эммы был лишь тенью, инстинктивным движением губ; её тело наотрез отказывалось повиноваться, пока мэр наконец не отстранилась с торжествующей, ледяной ухмылкой. Без лишних слов Реджина распахнула дверь ванной и вышла. Она шла с идеально прямой спиной, нисколько не заботясь о том, что её дорогая одежда промокла насквозь и тяжелым грузом тянет к полу. Ей было плевать на холод. Ей было плевать на то, что Эмма Свон всё еще лежала, свернувшись калачиком на мокром пластике, слишком раздавленная лавиной ощущений, чтобы хотя бы попытаться встать. Или хотя бы начать соображать. Много позже, когда пар в ванной окончательно рассеялся, а вода снова стала ледяной, Эмма наконец нашла в себе силы подняться. Спотыкаясь на каждом шагу и держась за стены, она вышла в пустую гостиную. Её усталый, расфокусированный взгляд упал на диван. Красной кожаной куртки — её брони, её второй кожи — там больше не было. Реджина Миллс ушла не с пустыми руками. Она забрала свой трофей.***
