Улица Мёндон

Я шла рядом с Юнсоль, но мыслями я была где-то вдали отсюда. Внутри все переворачивалось от противоречий сегодняшнего дня. — Когда я думаю о сегодняшнем… - тихо начала я, - Выходит, я указала Минсоку на ошибку не потому что это было важно науке, а потому что хотела доказать что-то тебе. А ты помогла той девочке не из бескорыстного желания помочь, а чтобы доказать что-то мне. Выходит, мы просто использовали этих людей? Юнсоль не повернулась, её взгляд был устремлен на бесконечный поток машин впереди. — Мотивы помощи остаются при тех, кто помогает, - произнесла она отстранённее обычного, - Для Минсока ты была тем, кто спас его работу от серьёзной критики в будущем. Для той девочки я была волшебницей, которая вернула ей маму. Они не видят наших мыслей и внутренних битв. Они видят результат. И он для них – добро. Разве этого недостаточно? Её слова были для меня как холодный душ. Они не оправдывали, а просто снимали груз гиперответственности с моих плеч. Воздух Мёндона, как и всегда, был густым и сладким. Пропитанный запахом жареных каштанов и сладкой ваты, он нёс в себе что-то глубоко ностальгическое. Я стала замедлять шаг, вдыхая этот знакомый с детства аромат. От резкой перемены скорости, Кремень остановилась. — Знаешь, - глубоко вдохнула я, - от этих запахов меня будто в детство переносит. Прямо в те дни, когда родители приводили меня сюда по выходным. Я замолчала, собираясь с мыслями. — Тогда всё было таким простым и… предсказуемым. — Предсказуемым? - переспросила Юнсоль. — Ну да. Расписание, школа, репетиторы, оценки. Потом – архитектурное. Папа говорил, что это совмещает логику и искусство. А я даже… и не думала спорить. Будто кто-то свыше написал план моей жизни за меня саму, а мне оставалось только закрашивать промежутки между его основными событиями. И красок, кроме тех, что мне дали, у меня не было. — А ты сама? - повернула ко мне голову Юнсоль, - Ты сама хотела этого? Именно архитектуры? Не было ли чего-то другого? Такого, о чём ты думала по ночам, когда чужие планы на тебя не действовали? — Не знаю… - ответила я, опустив глаза, - Честно, мне не с чем было сравнивать. Мне было удобно жить в этой… предсказуемости. И тут я стала вспоминать идею солипсизма, о которой пару недель назад поведала мне Кремень. Пусть я и не до конца в неё верила, мне становилось легче дышать, осознавая собственную исключительность. Такая философия была мне очень близка. — Может… - продолжила я, - Может, вся моя серая и обыденная жизнь – тоже своего рода защита? Чтобы мой разум не перегружался. Ведь если бы у меня была яркая и сложная жизнь персонажа фильма, мир вокруг мог бы не выдержать и рухнуть. Юнсоль не перебивала меня, в её глазах читалось понимание. Ненадолго прервав диалог, мы вышли с Мёндона на полупустынную улицу, где не было так много лишних ушей. — Скажи, Сон Ён, - начала она, - Зачем? Зачем ты помогла той первокурснице? Какой тебе от этого прок? — Она… Я помогла ей, потому что увидела в ней себя. Такую же испуганную и одинокую перед первой сессией. Тогда мне никто не помог. Совсем никто. А прока лично для меня тут никакого. Мне просто не хотелось, чтобы она пережила то же, что и я. Неприятные воспоминания стали накатывать на меня волнами, но я, ухватившаяся за первую возможность высказать свою боль, не отступила. Моя плотина прорывалась с каждым словом. — Это чувство… - мой голос задрожал, - Чувство, что ты совсем один в этом огромном мире, чьи правила и требования только и делают, что давят на тебя одного. И ты веришь, что просто не создан для этого. Что ты – ошибка, сломанный механизм в идеально отлаженной системе. Моё сердце сжималось от боли всех невысказанных страхов и переживаний, на глаза накатили обжигающие слёзы. Папа всегда говорил, что меня очень легко задеть и заставить плакать. Это правда. Ещё пару минут назад я была в хорошем настроении, но сейчас почти что уливалась слезами. — Мне было… удобно верить в собственную слабость. Если ты слаб, с тебя меньше спрос. Если ты не можешь, тебя оставят в покое. Я приняла одиночество как норму. Потому что любая моя попытка стать «нормальной», такой же, как мои сверстницы, заканчивалась только болью поражения. Мне было проще признать, что я – та, чей голос не слышен в общем хоре. Та, кто стоит у стены на школьных вечеринках. Я боялась человеческой оценки. Боялась того, что они подтвердят то, в чём я и сама была уверена – что во мне нет ничего особенного. Я сделала паузу, восстанавливая дыхание. Слёзы больше не могли сдерживаться, от чего безостановочно потекли по моим щекам. — И этот страх… - вернулась к теме я, - Порой мне кажется, что он – единственное, что действительно всю жизнь было моим. Не чужие мечты об архитектуре, не ожидания родителей… А этот ком в горле. Это была моя единственная подлинная черта. Исчерпав себя, я, наконец, замолчала. Подняв глаза на Юнсоль, я ожидала, что она увидит во мне не свой «проект», а эту настоящую меня – напуганную и сломленную. — П-прости, что я так… — Ты построила самой же себе тюрьму, - начала она, - И теперь восхищаешься прочностью её решётки. «Удобно», «проще». Это слова паралитика, а не архитектора. Ты нашла в этом страхе алиби собственной пассивности. Тебе не нужно было, чтобы тебя оставили. Тебе нужно было, чтобы кто-то пробился сквозь твою стену, пожалел и оставил дальше гнить в этом болоте, я права? Я отшатнулась, словно мне дали пощёчину или ударили ножом в спину. В моих глазах сейчас, наверно, читалась боль от предательства. Я уже хотела было по привычке развернуться и сбежать, поджав хвост, но тут в моей голове стал проступать здравый смысл. Юнсоль же права. Я всегда хотела, чтобы меня именно пожалели, а не помогли. Мне было комфортно в собственном горе. Поэтому убегать я не стала, как бы больно мне ни было. Ведь это то, что хотела взрастить во мне Юнсоль – смелость. — Мир не подтвердит твою никчёмность, - продолжала она тем же неумолимым тоном, - Ему нет до тебя дела, он просто продолжит идти дальше. А ты останешься на месте с этой своей верой в «удобную» слабость, пока она не съест тебя целиком. Хочешь, я сама скажу тебе это? Ты жалкая. — После твоих слов, я ещё больше в этом убедилась… — Или, может, хочешь, чтобы я тебя пожалела? Жалость – фундамент для твоей тюрьмы. Так что не дождёшься. Она развернулась и стала уходить, очевидно ожидая, что я пойду за ней. Какое-то время я просто стояла и сверлила её удаляющий силуэт взглядом. Спина Кремня была словно изо льда – такой же прямой и неприступной. Грубость Юнсоль была ужасна. Но она была по-своему честной. В ней не было лжи. Она не льстила мне, лишь бы не обидеть. Кремень говорила правду. И в её словах… мне показалось, что была какая-то странная забота. Не тёплая и убаюкивающая, а хирургически точная и болезненная. Та что будет делать больно, чтобы вылечить. От неё такие слова казались мне приемлемыми. — Она могла бы просто уйти, – пронеслась мысль в моей голове, - Но она остаётся, чтобы сказать это. Значит, наверное, она верит в меня? Верит в то, что я смогу вынести это и стать лучше? Вернув себе контроль над телом, я тут же побежала за уже далеко ушедшей Юнсоль. По-хорошему, я бы обвинила человека в таких словах, но это был не кто-то, а мой Кремень. Она хочет как лучше. — Юнсоль! Стой, подожди! Не уходи!

☆・・★・・・・・★・・☆

Мои ноги сами несли меня по плитке обочины этой пустынной улицы. Я чётко чувствовала каждое соприкосновение ног с твёрдой поверхностью под ними. Догнала Юнсоль я за довольно таки короткое для себя время. По физкультуре у меня всегда были не самые хорошие оценки. Наверно, она мне просто поддавалась. Значит, правда ждала, что я пойду следом. Крепко схватив ту за запястье, я заставила её остановиться. Когда Юнсоль обернулась, я уставилась на неё так, словно та собиралась меня убить. Несмотря на боль от точности её «утешения», я, всё таки, была ей благодарна. Кремень замерла. Её тело не ответило на мою хватку. Оно осталось напряженным и негибким, словно я схватила статую. Не оттолкнула, но и не приняла. Просто стояла, позволяя держать себя, и смотрела куда-то сквозь меня. Как раз таки на Мёндон. — Спасибо… - прошептала я, - Спасибо, что не жалеешь. Это было похоже на то, как если бы виновник благодарил своего палача за собственную казнь. Юнсоль медленно и плавно высвободилась из моей хватки. Её лицо было безэмоциональным и совсем немного бледным. — Жалость - роскошь для тех, кто может позволить себе быть слабым. Она вновь развернулась и пошла дальше по улице, уже в моём темпе. Я последовала за ней. — Юнсоль… - начала я, - Ты так много видишь во мне. А я совсем ничего о тебе не знаю. Откуда ты? Я помню, ты говорила, что переехала сюда в этом году. Расскажи о себе хоть что-то… до переезда. — Я уже сказала тебе всё, что нужно знать. — Но… ты же ничего не сказала — «Жалость - роскошь для тех, кто может позволить себе быть слабым.» Разве это не исчерпывающая автобиография? И она начала говорить своим ровным, монотонным потоком, словно зачитывала заключение о чужой жизни. — Я жила в пустом доме у моря. Идеальном, чистом, где каждая вещь на своём месте. Ни пылинки, ни звука, ни лишних движений. Мои создатели тоже были архитекторами. Они спроектировали собственную жизнь без сучка и задоринки. А я была, судя по всему, украшением, которое не должно шуметь. Ну, я и научилась не шуметь, не требовать и не надеяться. Надежда – форма зависимости, а любая зависимость делает человека слабым. Она сделала короткую паузу. Несмотря на тяжесть рассказанного, она выглядела довольно таки спокойной. — Я любила сидеть без движения, - вернулась Юнсоль к теме, - И я могла сидеть в ней часами, слушать, как тикают часы, считать трещинки в потолке. И от скуки я стала изучать их – этих двух призраков, деливших со мной пространство. Я знала, когда отец перевернёт страницу газеты, когда вернётся с рыбалки, которой мы зарабатывали на жизнь; когда мать поправит вазу на полке. Они не были злыми, а просто… пустыми. Как мертвецы. И я училась быть пустой вместе с ними. Не хотелось мне ни быть «живой», ни портить чужую гармонию в чужом доме. Это не слабость, это рациональное мышление. Юнсоль тоскливо выдохнула и обернулась. Сзади нас ещё можно было увидеть ночное сияние Мёндона. — Слабые – плачут, требуют, надеятся. У слабых есть потребности. А у потребностей нет. Нет ничего, в чём я бы остро нуждалась. За исключением биологических потребностей, конечно. Однако, и ими я могу пренебрегать. Я стала самой что ни на есть самодостаточной системой. Я поняла, что за такими, как я, стоит целый мир. И если я хочу строить реальность, то я должна избавиться от всего человеческого. Мне это не составило труда. Только я хотела начать утешать её, как Кремень продолжила. — Как раз об этом. С возрастом я стала понимать, что мир, в какой-то степени, мне подвластен. От идеи я перешла к её доказательствам. Я стала изучала их – людей – и они были частью моего пейзажа. Мне было всё равно на них, было важно только одно – убедиться, что я, и никто другой, творю реальность. Я научилась быть невидимой, наблюдать. И тогда же я поняла, что одиночество – это не про отсутствие людей. Это про отсутствие резонанса с миром. Как у тебя, например, - она ненадолго замолчала, - Когда мне исполнилось девятнадцать, я, вместе с отцом, отъезжавшим в Сеул на заработки, уехала учиться в Хонгик. Больше я с ним не виделась. Странно: мы, вроде, в одном городе, но при этом так и не увиделись. Хотя я по нему и не скучаю. Он не запомнился мне как человек или личность. Теперь я поняла… Хладнокровие Юнсоль, её отстранённость и неспособность принять человеческую жалость были не чертой характера, а не особенность её выживания. Это – шрамы от тех лет, что она провела в тотальном одиночестве. По сравнению с ней, мои проблемы звучали как шутка. — Значит, твоя сила… - моё сердце разрывалось от жалости, но я помнила её же слова о ней, - Твоя философия… Всё это… — Что это? Моя философия – моя позиция в этом мире. В ней что, есть что-то ещё? — Нет, я просто… Мы замолчали, и её фигура стала казаться мне такой… такой невероятно одинокой. Не в моём театральном понимании одиночества, а в тотальном, приобретённом с самого рождения. Это была не пустота, которую требовалось заполнить. Это был полный аскетизм души. Я, всегда желавшая чужого признания и безусловного понимания, и Юнсоль, закрытая от всего мира по собственной прихоти. Может, поэтому она и увидела во мне тот самый «проект», поэтому вызвалась помочь? Потому что увидела во мне себя из прошлого…

☆・・★・・・・・★・・☆

— Знаешь… Тогда, на Мёндоне. Я вспомнила нашу первую встречу. Когда я убегала, я увидела, что твои губы слегка дрогнули. Ты будто хотела мне что-то сказать, но в итоге промолчала. — Да. Хотела. — Что? Что ты хотела сказать? - набиралась смелости я. — Уже не помню. Наверно, что-то из разряда… Даже представить не могу. Она осмотрела меня с ног до головы, будто разглядывая под новым ракурсом. — Но, - продолжила Юнсоль, - Я увидела твоё одиночество. Почувствовала, вернее. Не то, что от скуки или отсутствия людей, а тотальное, которое сидит в костях. Мы, полагаю, в этом похожи. Просто у нас разное отношение к этому одиночеству. — И всё таки… Тогда, в аудитории, ты подошла ко мне. Зачем? — Просто посчитала, что смогу быть для тебя чем-то вроде карты. Как и с той первокурсницей, руководствуясь твоей логикой. Я посчитала, что могу изменить твою реальность своим вмешательством. — Но какой тебе от этого прок? - процитировала её же саму я. — Без понятия. Может, в очередной раз доказать свою божественность. Да и я давно за тобой наблюдала, мной двигала эта необъяснимая тяга к тебе. Может, ты была продолжением меня самой. Но, пожалуй, я увидела в тебе себя из прошлого и мне захотелось искоренить этот образ раз и навсегда. Мне просто противно от таких слабых людей. Она говорила без какого либо пафоса, как простую констанцию факта. Но для меня эти слова значили куда больше простой исповеди о чувствах. Это – максимум, на который способна Юнсоль. Высшая степень её доверия - предложить кому-то себя как ориентир. И пусть она говорит, что это только для того, чтобы искоренить образ прошлой себя из мира. И это было нелогично. Ну, так казалось мне. Юнсоль не делает ничего, что не принесло бы ей пользы. Какой ей прок от уничтожения моего страха? Могла бы просто закрыть глаза и жить себе спокойно. Но нет, она подошла, предложила помощь, и вот уже несколько недель работает надо мной. И из-за этого я чувствовала себя самой особенной на всей планете. — Спасибо… Спасибо, что тогда подошла. Это изменило мою жизнь, клянусь тебе. Я стала такой смелой, что сама удивляюсь. И это всё благодаря тебе, Кремень… Юнсоль едва заметно кивнула, и мы снова замолчали. Сейчас мне больше всего на свете хотелось обнять её, пожалеть и пообещать, что больше одинокой она не будет. Но я молчала. Ведь нужно ли ей это? Одиночество, как она сказала, ей не страшно. А, если я всё таки начну её успокаивать, то ей, наверно, станет просто мерзко. И от меня, и от себя, и от мира. Поэтому я ничего не говорила, и в этом была вся моя забота о ней – я не хотела, чтобы она снова пережила это отторжение. Я слышала и уважала её, а не пыталась поменять её позицию. Глядя на далёкие огни Мёндона, свет неона больше не казался мне таким уж и чужим. Мы, два одиноких островка, нашли друг друга не чтобы слиться в материк, а чтобы убедиться, что мы не одни в бескрайнем океане.

☆・・★・・・・・★・・☆

Вернувшись в свою тихую, тёмную квартиру, я закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, словно пытаясь удержать внутри комнат тот невероятный заряд энергии, что пульсировал внутри меня с самого нашего прощания. Обычная тишина моих хором теперь звучала не угнетающе, а почти что убаюкивающе. Я чувствовала себя… необычно. Не просто хорошо или довольной. Я чувствовала себя живой. Каждая клеточка моего тела будто бы вибрировала на новой, неизвестной доселе частоте. В груди было тепло и светло, словно я проглотила маленькое солнце. Я никогда раньше не испытывала таких чувств. Проведя пальцами по своему лицу, я ожидала почувствовать старые добрые следы от слёз. Вместо этого мои губы растянулись в широкой, почти глупой улыбке. — Меня впервые увидели по-настоящему… - только и думала я, - А мне даже говорить почти не пришлось!… Мы с Кремнём так связаны, что она видит меня насквозь, даже когда я молчу. Эта мысль вызывала у меня новый прилив счастья. Юнсоль, эта загадочная и отстранённая девушка, не просто разглядела меня в толпе. Она увидела во мне ту фундаментальную пустоту, из которой состояла, поняла, как мне от неё тошно и, вместо того, чтобы отвернуться, она стала строить мост к моей душе. Я подошла к окну, и ночь за стеклом стала казаться мне яснее самого солнечного дня. Я помнила каждое слово, каждый взгляд Юнсоль, словно заучила их наизусть. Воспоминание о том, как я сама подбежала к ней и схватила за руку, заставило моё сердце ёкнуть. Но не от страха, как я привыкла, а от чего-то острого и сладкого одновременно. Ни за что в жизни я бы так не поступила, если бы это была не Юнсоль. Я вспомнила напряжение в теле Кремня, её нежелание поддаваться моей хватке, но это не ранило меня. Как раз наоборот, это делало тот миг ещё более ценным. Это была не отверженность, а величайшая уступка, на которую только была способна Пэк Юнсоль. И я благодарна ей за это. Спать не хотелось от слова совсем. Моя душа была переполнена, а разум – ясен. Я чувствовала себя окрылённой, готовой горы свернуть, готовой снова и снова выходить на то поле, куда Юнсоль меня толкала, лишь бы снова получить её оценку и взгляд, в котором читалось не только одобрение, но и признание, почти что гордость. Наверно, это просто безмерная благодарность и восхищение. И правда, я восхищалась Юнсоль и её хладнокровием. Именно такого человека всегда не хватало в моей жизни – сильного, который не будет бояться меня и моей тьмы, а поможет мне выбраться из неё. Сейчас во мне бушевал самый разнообразный коктейль из эмоций: всё те же благодарность и восхищение, жажда одобрения и физическая радость от присутствия Юнсоль в моей жизни. И мне никогда не было так хорошо, как сейчас. Покорно благодарю тебя, Пэк Юнсоль, мой Кремень, а также ближайший друг и лучший наставник во всей Корее.