Улица Мёндон

Всё вокруг стало серым. Всегда было, есть и будет серым. Серые стены моей квартиры, серое небо, серая я. Даже некогда яркий Мёндон стал серым. Без Юнсоль мир потерял свои краски. Будильник зазвенел, вырывая меня из короткого и беспокойного сна, и я уже по привычке потянула руку, чтобы его отключить, но замерла. Зачем? Мысль о Хонгике, о необходимости притворяться «нормальной», когда твоя душа – выженное поле, вызвала у меня тошноту. Я упёрлась лицом в подушку, пахнущую стиральным порошком. Казалось, весь воздух в квартире был выжат, в нём не осталось ни единой молекулы, принадлежавшей Юнсоль. С тех пор, как она была здесь в последний раз, прошло полтора месяца. Я выдышала весь воздух, что был пропитан её духами. Я лежала в постели часами, глядя в потолок. Солнечный луч, пробивавшийся сквозь жалюзи, медленно полз по стене, освещая голую стену серого цвета. Мой взгляд упал на стопку архитектурных журналов на столике напротив кровати. Я вспомнила, как Юнсоль впервые дала мне прочитать один из них со словами о том, что основа должна быть невидимой и незабылемой. Моя основа рухнула, и все здания на ней рассыпались в пыль. Я встала и побрела на кухню. Пока шла, увидела брошенную на пол сумочку, на застёжке которой висел белый керамический котик. Он удивлялся. Я тоже удивлялась. Мне казалось, что он давно оторвался и разбился, а его осколки разлетелись по всему Сеулу. Я медленно села рядом и сжала его в руке. Фарфор был мёртвым и холодным, как и я, пожалуй, я сама. Никогда бы не опустилась до такой жалости, если бы не жестокая реальность. Не люблю выставлять себя жертвой. И, наверное, сейчас ею не являюсь. Так, притворяюсь и оправдываю свою лень. Окно моей квартиры выходило на Мёндон. Раньше этот вид, этот гул чужих голосов, заряжал меня энергией. Теперь это было больше похоже на пытку. Каждый смешок, доносившийся с улицы, каждый ночной огонёк неона напоминал мне о всех тех вечерах, которые я провела с Юнсоль. Всё мне напоминает о ней, куда ни посмотри. Мёндон стал монументом моей потери, самым большим кладбищем моих иллюзий из всех. Глупо было на что-то надеяться. Пора понять, что люди бегут от меня, сколько бы я ни пыталась их удержать рядом с собой. Я захлопнула окно, но шум города все равно проникал внутрь, теперь уже назойливый и совершенно чужой. Я правда пыталась заставить себя учиться, пыталась читать конспекты, но строки расплывались перед глазами. Я правда пыталась перестать быть такой тряпкой. Но у меня ничего не получалось. Может, это и есть та ситуация, в которой я могу себя жалеть? Нет. Я всегда себе вру. Всегда вру, что мне можно, когда нельзя. Папа не зря говорил, что жалость к себе – это слабость. Все говорили мне это – и он, И Юнсоль, - но верила ли я? На полях я, сама не замечая, писала слово кремень. Кремень, кремень, кремень, кремень. Это одновременно было моим проклятьем и последним доказательством того, что Юнсоль была реальна. Что я её… не придумала. Я не включала беззвучный режим на телефоне. И даже так никто мне не звонил, никто не писал. Мир, который я с таким трудом выстраивала при помощи Юнсоль, снова отвернулся от меня, словно никогда меня не видел. Я просто выпала из него, и ни одна живая душа не стремилась меня вернуть. И на этот раз это было куда больнее, ведь я видела другую сторону этой монеты. Раньше я жила в болоте собственных страданий, но теперь я знала вкус другого, настоящего мира. Глупого, нерационального и бессмысленного, но мира. Мира, в котором я не была одинока. Я медленно растворялась, оставляя вместо себя лишь оболочку той, кого раньше звали Со Ён. В пустой квартире, прислушивающуюся к эху голоса, которого, похоже, никогда и не существовало. Моя некогда идеальная успеваемость стала трещать по швам. Меня не было на парах больше двух недель. Странно, что Ким-ссэн не написала моим родителям. Скоро уже март начнётся. Безусловно, оценки испортились тогда, когда в моей жизни появилась Юнсоль, но сейчас они скатились в тартарары. как и мой стержень Да и сама декан тоже не звонила, как и я ей. Жизнь встала на паузу. Я ела, спала. Ела, спала. Ела, спала. Ела, спала. Иногда не ела, иногда не спала. Время перестало существовать.

☆・・★・・・・・★・・☆

Движимая смутным желанием, я всё таки заставила себя пойти в Хонгик. Не из-за долга, не из-за ожиданий родителей или желания учиться. Это была моя отчаянная попытка найти хоть какой-то след. Наверно, я что-то упустила? Может, Юнсоль таки оставила для меня знак, который я в панике не увидела? Под партой? В столовой? В коридоре? В раздевалке? Хоть где-нибудь… Дорога до университета, всегда привычная, стала почти что невыносимой. Каждый шаг по знакомым переулкам отдавался жгучей болью по всему телу. Вот та скамейка, где Юнсоль рассказывала мне про свой странный солипсизм и на которой я вчера ела шоколад. Вот тот мост, где я держала её за щёку. Вон в той стороне я бежала ей вслед. Теперь эти воспоминания были похожи на удар хлыста по спине. Войдя в здания, меня охватил приступ клаустрофобии. Шумные коридоры, гул голосов, смех – всё это обрушилось на меня так резко, словно ведро ледяной воды. Стало так тесно, что я стала задыхаться. Я чувствовала себя белой вороной в этом беззаботном коллективе. Я шла, опустив голову, пытаясь по старинке притвориться невидимкой, но мне казалось, что все сверлят меня насмешливым взглядом. Что все знают. Что все видят, как я медленно схожу с ума. Наша аудитория тоже показалась мне враждебной. Я сидела на своём любимом месте – последней парте у окна, – и высматривала Юнсоль в окно. А толку? Она же отчислилась. Её здесь больше не будет. Её здесь больше не будет. На глаза тут же навернулись слёзы. Это было то место, где ко мне впервые подсел мой Кремень. Теперь её стул был пустым. Это был зияющий, молчаливый укор моей грубости и глупости. Я виновата. Лектор бормотал что-то о несущих конструкциях. Юнсоль была моей несущей конструкцией. Я всё ещё пыталась найти её, мой взгляд летал по всей аудитории, выискивая знакомый силуэт. Я ловила себя на том, что замираю в слабом приступе надежды каждый раз, когда открывалась дверь, и которая тут же гасла, сменяясь леденящей пустотой, когда входил кто угодно, но не Кремень. Ты должна гореть сама. Так бы сказала Юнсоль, видя моё состояние. Но я не могу. Просто… не могу. Я знаю, я должна, но… никак не получается. Она не кремень. Она – мой кислород, то, что помогало мне гореть. В вакууме я тут же потухла. Я не продержалась и двадцати минут. Торопливо схватив сумку, я выбежала из аудитории. Чувство паники и острого, физического недомогания стало невыносимым. Здесь невозможно находиться со спокойной душой. Выбежав из корпуса, я прислонилась к холодной стене здания. Ещё февральский воздух обдувал мое тело, заставляя содрогаться от холода. И это было тем многим, что я реально испытывала. Было ошибкой возвращаться сюда. Было ошибкой искать её здесь. Юнсоль больше нет, она исчезла из этого мира, оставив лишь смутные отголоски в моей памяти. Весь мир стал моей могилой, не было места, что не напоминало бы мне о Юнсоль. Я уже начинала думать о смерти. Или я думала, что скоро начну курить.

☆・・★・・・・・★・・☆

— Со Ён-сси? Ты в порядке? - услышала я смутно знакомый голос, - Тебя давно не было. Всё хорошо? Это был Шин Джинхо. Он же – наш новенький староста. После того, как наша старая отчислилась по неясным причинам, он занял её пост. Какое-то время у меня было ощущение, что я впервые его вижу. Я медленно повернула к нему голову. Мой взгляд был пустым и скользящим, будто я смотрела сквозь него. Вот что, наверное, чувствовала Юнсоль каждый божий день. Тяжело жить, смотря на мир… так. Я не удивилась его появлению, но и облегчение не тронуло мою душу. Лишь тень раздражения и усталости вспыхнула в моих глазах. Ещё один человек. Ещё один человек, что будет смотреть на меня с жалостью, задавать глупые вопросы и не понимать ровным счётом ничего. И он тоже будет пытаться утешить то, что невозможно утешить никакими словами. — Ты… сходишь со мной на свидание? — Зачем? — Ну, отвлечься, погулять, поболтать… Тебе сейчас очень непросто, я это вижу. Может, я смогу тебе как-то… Мне не нужны парни. Я их вообще не люблю. — Ты не можешь мне помочь. Вообще никто не может. Мне ничего не нужно. Всё равно, что он обо мне подумает после таких слов. Я бы хотела быть вежливой, да только у меня попрсту не было на это сил. Все эти люди, весь этот мир были лишь шумом, неприятным фоном, мешавшим мне услышать эхо Юнсоль. — Я… - запнулся он, - Извини. Но, опять же, не стесняйся попросить помощи. Самое страшное в такой ситуации – остаться одной. Я же староста. Что-нибудь да придумаю. Тогда… может, встретим его вместе? У меня дома. Я могу что-нибудь приготовить, мы сможем смотреть на фейерверки из окна. Всё таки, остаться в Новый Год одному - больнее всего. Я не заставляю, но, если ты хочешь… Я закрыла глаза рукой, чувствуя, что слёзы вот-вот польются рекой. Юнсоль, зачем? Зачем ты бросила меня? Разве этого ты хотела? Мой стержень разбит в пух и прах, я мертва! Это было твоим планом?… Чего ты вообще добивалась? Больше я ничего не говорила. Поняв, что я не скажу ни слова боле, Шин Джинхо вернулся в стены Хонгика. Одинокую меня обдувал ледяной февральский ветер.

☆・・★・・・・・★・・☆

Кабинет декана был погружен в задумчивую тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов. Шин Джинхо сидел на стуле, ссутулившись, и смотрел в одну точку на столе. Он только что закончил свой короткий сбивчивый рассказ о том, как предлагал Со Ён сходить на свидание, и теперь чувствовал себя неловко и глупо. — Я сделал всё, как вы сказали! - пробормотал он, теребя край рукава, - Пригласил, сказал, что пойдём развеяться, погулять... — он поднял глаза на Ким-ссэн, и в них читалось искреннее недоумение. — А она просто посмотрела на меня и спросила: «Зачем?». Как будто... как будто я на выдуманном языке с ней говорил! Даже не знаю, что я сделал не так. Ким-ссэн слушала его, не перебивая. Её лицо было серьезным, но в глазах теплилась мягкая, понимающая грусть. — Ты не сделал ничего плохого, Джинхо-а, — тихо сказала она. — Это не твоя вина. Просто... она сейчас в таком состоянии, что не видит ничего вокруг. Только свою боль. Я могу её понять. — Я, хотя бы, попытался. Ким-ссэн вздохнула, откинулась на спинку кресла и посмотрела в окно, где солнце еле проглядывало за тяжёлыми, налитыми свинцом февральскими тучами. — Когда вы разговаривали, она была одна? - спросила она, возвращаясь к вещам насущным, - С ней никого не было? Может, она кому-то звонила? Джинхо покачал головой. — Совсем одна. Стояла на улице, смотрела в парк. И... - он запнулся, вспоминая, - Она была совсем не по погоде одета. В одном только свитере, без пальто. Дрожала, я видел! Но, кажется, даже не замечала этого. Ким-ссэн нахмурилась. В её глазах промелькнула тревога. — А раньше? — спросила она осторожно. — Когда ты её видел в последний раз, до сегодняшнего дня?Она была такой же? Вы с ней в другой среде видитесь, может, там она не такая, как у меня в кабинете. Джинхо задумался. Он перебирал в памяти последние дни, их редкие, мимолётные встречи в коридорах, и в его голове стали всплывать расплывчатые образы. — Не то чтобы я её замечал, но… раньше она была просто... отстранённой, - наконец сказал он, - Да, тихой, печальной, но... живой, что ли. А сегодня... — он замолчал, подбирая слова. — Сегодня она была как пустая оболочка. Смотрит сквозь всех, говорит, но словно не с людьми. Как будто её самой здесь нет. Ким-ссэн тяжело вздохнула. Она смотрела на Джинхо, и в её глазах, помимо профессиональной озабоченности, читалась искренняя жалость – и к нему, растерянному мальчишке, который пытался помочь и не знал как, и к той, что стояла сейчас где-то на морозе, замерзая в тонком свитере. — Джинхо-а, - голос её стал мягче, почти материнским, - Я понимаю, как это тяжело. И для тебя, и для неё. Но ситуация... вышла из-под контроля. Сейчас она опасна для самой себя, даже если сама этого не осознаёт. Она помолчала, собираясь с мыслями. — Мне нужно поговорить с ней. Официально. Но если я вызову её сама, она, скорее всего, не придёт, - Ким-ссэн пристально посмотрела на Джинхо. - Ты – последний, с кем она хоть как-то контактировала. Ты видел её сегодня, ты пытался к ней подойти. Может быть, она к тебе... прислушается. Я понимаю, что прошу от тебя слишком многого, но я не могу оставить Со Ён в таком положении. Я обязательно тебе откомпенсирую. — Я... — начал было Джинхо, но она мягко перебила. — Уговори её прийти ко мне, — сказала Ким-ссэн, и в её голосе звучала твёрдая, но просящая нотка. — Скажи, что это важно для решения вопроса с её долгами, что профессор Чон спрашивал, неважно! Скажи что угодно, Джинхо-а. Только приведи её сюда. Я не могу просто смотреть, как она себя разрушает. Джинхо молчал, переваривая услышанное. Он чувствовал тяжесть на плечах, ответственность, которая свалилась на него внезапно и неподъёмно. Но в то же время понимал: если не он, то никто. — Я... я попробую, — тихо сказал он, поднимая глаза. В его голосе не было прежней неуверенности, но была искренняя решимость. Ким-ссэн мягко улыбнулась. В её улыбке были и благодарность, и материнская забота о нём самом. — Спасибо, — сказала она. — И... будь осторожен. С ней... и с собой. Не дави, не торопи. Просто дай ей понять, что она не одна. Она помолчала, потом добавила, глядя ему прямо в глаза: – Иногда самое главное — просто быть рядом. Даже если она не отвечает. Джинхо поднялся со стула, но к двери не пошёл. — Ким-ссэн, я могу вам кое-что сказать? — Да, конечно. Что такое? Он какое-то время колебался, но в итоге, сделав глубокий вдох, начал говорить. — Я это делаю, - говорил он медленно, подбирая слова, - только потому, что вы меня просите. Потому, что вы сказали, что это важно. Но, если честно… - он отвёл взгляд, - …мне самому, по большому счету, всё равно. Декан не перебивала. Она смотрела на него с тем же спокойным лицом, не показывая ни осуждения, ни обиды. — Со Ён-сси всегда была человеком страдающим, - продолжил староста уже тише, - Мы с ней в одной группе, но при этом мы никогда не общались, даже по каким-то учебным вопросам. Она ни с кем не общалась, не только со мной. На первом курсе девочки пытались её разговорить, втянуть в коллектив, но все быстро поняли, что её это либо очень пугает, либо очень мало интересует. Больше пытаться мы… не стали. И, честно говоря, у меня нет желания пытаться достучаться до неё. Он замолчал, чувствуя, как по телу разливается стыд. Слова, сказанные им, прозвучали грубее, чем ему хотелось. Пусть парни с архитектурного и говорили ему стать увереннее, пока это не очень получалось. Ким-ссэн долго молчала. Какое-то время было слышно только то, как за окном проезжают машины и завывает ветер. Декан смотрела на свой стол, и не показывала ни капли осуждения. — Я понимаю, - наконец сказала она своим тёплым голосом, - Спасибо, что сказал. И спасибо, что продолжаешь помогать мне, хотя не хочешь. Может, Со Ён-сси не важна тебе, но она важна мне. Я не могу заставить тебя чувствовать то же, что чувствую я, - она грустно улыбнулась, - Я буду тебе должна. За то, что ты идёшь против своей воли. Когда приведёшь Со Ён-сси, обещаю, я больше тебя не побеспокою. Джинхо сказал правду, но легче ему не стало. Наоборот, теперь ему казалось, что Ким-ссэн разочаровалась в нём и он потерял её доверие. Он хотел было сказать что-то ещё, может, извиниться за дерзость, но никакие слова не шли. — Хорошо, - только и ответил он, выходя из кабинета декана. Он уже пожалел, что сказал об этом. Но будет гораздо лучше, если Ким-ссэн будет знать правду.

☆・・★・・・・・★・・☆

Я сидела на той же скамейке, где раньше мы с Юнсоль обсуждали значение сна и имён. Это было так недавно, но и так давно одновременно. Моё тело словно забыло, какого это – двигаться. На чьё-либо приближение я не реагировала. Я примёрзла к лакированному дереву под собой. — Со Ён-сси, - вновь послышался мне до тошноты знакомый голос, - Декан просит тебя зайти к ней. Это касается твоих долгов. Нужно решить некоторые вопросы. Несколько секунд я просто сидела, глядя в пустоту ледяной глади озера. Так и знала, что незамеченным это не останется. Потом, без слов или истеричных всплесков, я медленно поднялась. Мои движения были механическими, лишёнными всякой воли, будто кто-то дёргал меня за невидимые ниточки. Я не смотрела на Джинхо, не спрашивала, почему он никак от меня не отстанет. Не осталось во мне ни ярости, ни грусти. Была лишь всепоглощающая апатия. Какое-то там дело, какой-то разговор – какая разница? Если хотят поговорить – пусть говорят, хотят отчислить – пусть отчисляют. Я уже ничего не хочу, так что никакие внешние события не смогли бы навредить мне больше, чем исчезновение Юнсоль.

☆・・★・・・・・★・・☆

Перед моим лицом стояла моя старая кружка, в которой был чай, пар от которого поднимался в воздух. Кошачья мордочка на ней слегка треснула. — Со Ён-а, спасибо, что пришла. Я, честно, очень переживаю за тебя. Тебя… две недели не было на занятиях, а те, кто тебя видят, говорят, что ты выглядишь очень нездорово. Я молчала. — Я вижу, что тебе тяжело от предательства Юнсоль. Порой нам кажется, что мы способны справиться со всем в одиночку, но это не всегда так. В те две недели после отчисления Юнсоль ты просто… говорила сама с собой! Ты не справляешься, Со Ён-а. Просить о помощи – не слабость. Я молчала. — Со Ён, - голос декана дрогнул, выдавая её собственное отчаяние, - Пожалуйста, поговори со мной. Дай понять, как тебе помочь. Я не могу просто наблюдать, как ты разрушаешь себя. Я молчала. — Если ты не поговоришь со мной, мне придётся вызвать специалистов, Со Ён. Врачей. Я не могу отпустить тебя в таком состоянии. Это… для твоего же блага. И тут я заговорила. — Вы предали меня, хакджан-ним.

☆・・★・・・・・★・・☆

Кабинет декана пах старыми книгами, воском и чем-то карамельным. За окном хмурился октябрьский вечер, но внутри было тепло и уютно. Я сидела в мягком кресле, держа в руке керамическую кружку с кошачьей мордочкой, которую Ким-ссэн купила специально для меня. Пар поднимался, согревая моё лицо. Не знаю, было ли декану меня жалко, но у неё ко мне всегда было особое отношение. — Пей, пей, дорогая, - мягко говорила декан, пододвигая ко мне тарелку с печеньем. Её лицо, всегда такое строгое и собранное во время лекций, теперь было добрым и светлым, словно та заменяла мне мать, - Смотрю на тебя – и ты снова в себе. Опять тяжёлые мысли? — Хакджан-ним, не то чтобы… Просто снова чувствую себя лишней. Как бы я не пыталась влиться в коллектив, я всегда остаюсь лишней. Мы с ними слишком разные. Не понимаю, что я делаю не так… Вроде как, делаю всё, а получается, что ничего. — А ты сама хочешь? - спросила мне декан, отпивая чай, - Общаться? — Сама не знаю… Вроде бы не хочется, но вроде бы все общаются, значит, и мне надо. Страшно жить одной. Ким-ссэн внимательно смотрела на меня. — Знаешь, в твои годы я тоже была одинока. Мне казалось, что все вокруг нашли своих людей, а одна я – нет, - она слегка улыбнулась, - Ты не обязана ни с кем общаться только потому, что так делают все, Со Ён-а. Если тебе хорошо и так, то зачем это? Зачем мучить себя? Слова Ким-ссэн не решали моих проблем, но, определённо, делали их бремя… легче. Словно мою израненную душу накрыли тяжёлым и тёплым одеялом. — Спасибо вам, хакджан-ним. — Не за что, милая, не за что. Моя дверь для тебя всегда открыта, ты же знаешь. Приходи, когда захочешь. Мы добивали чай в приятной тишине, пока я не осмелилась спросить кое-что. — Хакджан-ним, почему… почему вы так обо мне заботитесь? Я же не выделяюсь по оценкам, да и рисую я не прекрасно… С чего бы вам? — Ты напоминаешь мне кое-кого, - тихо начала Ким-ссэн, - Мою дочь. Пусть она и была младше, но вы были очень похожи. Её отец… забрал её после развода. Она выбрала его, - голос декана дрогнул, - Иногда мне кажется, что если бы я тогда была мудрее… может, всё сложилось бы иначе. А теперь… когда я вижу тебя, я чувствую такое… странное желание уберечь тебя, что ли. В общем, не суть важно. Не думай о мотивах и просто отдыхай, хорошо? — Извините, что начала эту тему… — Не извиняйся. Это я сама заговорилась. — Спасибо за чай и печенье, я… пойду, наверное. — Уже? Куда, Со Ён-а? Может, ещё посидишь? Там такая плохая погода… — Нет-нет, я не хочу ещё сильнее обременять вас и отвлекать от работы, - я встала с кресла, - Я пойду на Мёндон. Погуляю, может, куплю себе чего-нибудь. Вам что-нибудь нужно? — Осторожнее там, времена сейчас неспокойные - мягко сказала Ким-ссэн, - Мне ничего не нужно, не трать свои кровные на меня, - она вздохнула, но не тяжело, - Ну ладно, ладно, иди. Отдыхай, Со Ён-а. — До завтра, Ким-ссэн. — До скорой встречи! В ту ночь я встретилась с Юнсоль.