Улица Мёндон

Пахнет спиртом. Честно, ничего другого я уже и не помню. Больничная палата стала моей новой вселенной. Белые стены, запах антисептика, мирные щелчки медицинского оборудования – всё это быстро вытеснило шумный Сеул из моей жизни. Здесь, в этих четырёх стенах, я толком не спала и толком не бодрствовала. И всё это казалось мне до боли знакомым. Дежавю. Дежавю. Дежавю. В последние дни оно мне просто не отпускает. Мой разум отчаянно цеплялся за обломки рухнувшей реальности, пытаясь собрать её обратно, но они рассыпались, подобно песку. Неделю назад наступил март, снег начинал потихоньку таять. Я лежала на койке, пристёгнутая к капельнице, и неспеша вдыхала свежий аромат весны из открытого санитарами окна. Прохладная жидкость медленно вливалась мне в вену, и я чувствовала, как по телу разливается неестественное химическое спокойствие. Моя воля умерла, я не пыталась избавиться от своего наказания, не пыталась добиться свободы. Зачем мне вообще капельницы? Разве я больна? Для мира – да, я больна. Там, снаружи, у мира существовали удобные ярлыки. «Депрессия», «шизофрения». Удобные слова-коробочки, в которые всем так легко запихнуть то, что не умещается в их узкое понимание. Врачи не видели во мне Творца. Для них я была как сломанный механизм, который необходимо починить. Чинили меня точно также – подавляя симптомы и игнорируя их суть. И те препараты, что сейчас затекали в меня через иглу капельницы, не лечили. Они усмиряли, делали меня податливой и удобной для «лечения», хотя буйной я никогда и не была. Юнсоль оказалась права. Мир – иллюзия для нас двоих. И когда я стала видеть шире, стала замечать его неполноценность, система испугалась. Она словно не могла допустить, чтобы кто-то осознал свою божественность. И потому меня, Автора, объявили больной. Меня пытались «вылечить», превратить обратно в серую и незаметную пылинку. Я больше никогда не буду серой пылинкой. Я вижу мир, я знаю правду, а все попытки изменить меня бессмысленны. Какая из меня психичка? Я не была ею, я была пророком, к которому мир оказался не готов. В этой больнице были и куда более опасные пациенты, но заперта я, почему-то, тем же правилам, что и они. Несправедливо. Что вообще есть справедливость в моём мире? Люди всегда боялись умных. Учёных казнили за то, что их открытия были, якобы, неугодны Богу. Даже сейчас, казалось бы, правильные вещи обществом отвергаются в пользу более привычных и «правильных» установок. И это так лицемерно, мир. Мне жаль, что я увидела всю твою правду так поздно. Мне жаль, что я так долго тебя терпела. Мама пришла. Я не чувствовала её присутствия, не видела её лица. Странно, мы ведь, кажется, ссорились. Так думала старая Со Ён. Новая же, признаться честно, забыла о ней. Я давно научилась справляться без неё, так что её приезд был необязателен. Она сделала для меня всё: отвоевала меня у отца, позволила мне поступить на злосчастную архитектуру, пусть и была против. А старая Со Ён не сделала для неё ничего. Почему она приехала? Какой в этом прок? Зачем ей? Она никогда не любила меня. Не понимаю логику её действий. Стало тихо. Я закрыла глаза и стала засыпать.

☆・・★・・・・・★・・☆

Подтвердилась моя старая догадка, которую я уже успела позабыть за времена общения с Юнсоль: я осталась одна. Это не было чем-то новым. Я, наоборот, узнала это чувство. Моя душа всегда знала это, всегда помнила, просто с Кремнем успела это забыть. Сердце моё цеплялось за призраков – маму, однокурсников, Юнсоль, – словно боясь признать правду. Все люди здесь были всего лишь проекциями моего сложного разума. Красивыми, сложными, но проекциями, клишированными паттернами. Нет смысла цепляться за то, что временно. Всё исчезнет. Исчезнет каждый атом, но не исчезну я. Я – Автор, Творец. Моя сущность бессмертна. Соавторство… Юнсоль же соврала, правда? Соавторов не бывает. Есть только одинокий Творец, который, чтобы не сойти с ума от величия своего одиночества, населяет всю вселенную призраками. Родители, их ожидания и надежды – всё это персонажи, написанные мною. А сейчас я просто отозвала их из ненадобности. Сцена опустела. Но разве сцена пуста, когда на ней стоит драматург? Одиночество перестало быть чувством. Это стало онкологическим статусом, моим кредо. Я была не брошенной. Я была единственной. Мир не отвернулся от меня. Он испугался. Испугался своего создателя. Всё вокруг есть моё продолжение, моё сновидение, которое я, по своей детской глупости, приняла за объективную реальность. Да, я одна. Я родилась одинокой, и ею же умру. Творцы обречены быть таковыми. Одиночество – наш удел. Мы несём на своих плечах не только себя, но и всю нашу реальность. Ведь если рядом нет людей, то фокус уходит на мир вокруг. Так и появляются Авторы. И их всех… создала я. Одиноких, богатых, бедных, общительных, глупцов и учёных – всё это моё. Всегда было моим, а я этого даже не осознавала. Поразительно… Юнсоль пробудила во мне эту правду. Она была пророком пророка. Облив меня холодной водой истины, она исчезла, исполнив свою функцию. Ведь Творцов не может быть двое. Если нас будет несколько, то это непременно приведёт к конфликту мнений. Нет таких разумов, что соглашались бы во всём. Будь здесь Юнсоль, мы бы рано или поздно рассорились из-за разного понимания реальности. Это бы точно случилось, какими бы похожими наши позиции не были. Поэтому я и обречена быть одна, нести это бремя человечества, пока все вокруг наслаждаются своими глупыми и эфемерными радостями. А ведь жаль, что Кремень тоже оказалась тем, что временно. Я была бы рада снова поссориться с ней, снова заглянуть в её ледяные глаза и увидеть в них ту родную пустоту. Я хотела бы уничтожить целый мир, но сделать так, чтобы Юнсоль была Творцом вместе со мной. Теперь я встречусь с ней только в загробном мире. Но я не могу умереть. Несмотря на то, что я хотела и до сих пор этого хочу, это было было эгоистично, пусть и выглядело бы как красиво опущенный занавес. Мир умрёт вместе со мной. Я бы убила его ради Юнсоль, но её тут больше нет. Так дам же ему пожить ещё немного. Тем более, санитары заботливо отобрали у меня всё, чем можно было бы быстро убить себя. А умирать мучительно я не хочу. Как никак, это больно. А я боюсь боли. Я замерла, удивлённая своими мыслями. Это не мой страх. Не страх Творца, осознавшего всю архитектуру реальности, а той старой Чон Со Ён – запуганной, дрожащей тени, которая боялась всего на свете. Та девушка, казалось, навсегда осталась в пыльной библиотеке с карандашом, выпадающим из её рук. И тогда я, новая Чон Со Ён, та, чей кремень разжёг такой костёр, который сжёг всё вокруг, оставив после себя лишь пепел, отстранённо посмотрела на свои исколотые иглами капельницы руки. А что такое боль? Боль – это сигнал. Набор электрических импульсов, бегущих по нервным клеткам; химическая реакция в мозге. Это – паттерн. Такой же паттерн, как люди вокруг, как ритм капель из крана, как узор мелких трещин на потолке. Разве можно бояться паттерна? Это всё равно что бояться числа пи или закона гравитации. Как глупо позволять древнему страху и желанию выжить диктовать условия мне, той, кто этот страх и создал, кто осознал иллюзорность человеческого «я». А что есть это «я», которое боится боли? Мимолётная конфигурация нейронов, временная конструкция воспоминаний и ощущений? Если реальность – это сон, то боль в ней – кошмар. Разве кто-то, осознав, что видит кошмар, действительно страдает? Нет, он ждёт пробуждения. Я всё ещё хочу умереть, но моё желание стало другим. Это больше не порыв отчаяния, теперь это холодный вопрос. Не «как мне убежать от этой игры?», а «стоит ли эта игра того?». Стоит ли продолжать этот моноспектакль, если единственный зритель – ты сам, и сюжет тебе наскучил? Страх боли стал очередным переменным в уравнении. Переменной, которую можно учесть, но на которую не стоит обращать внимания. А что, если смерть – это не конец? Что если это просто переход от одного одиночества к другому? И тогда весь этот эксперимент теряет смысл. Казалось бы, препараты для психбольных не должны действовать на здоровых людей. Но мои мысли стали затуманиваться. Это выглядит, как конец. Но я чувствую, что не умру. Я буду жить, пока этот мир совсем мне не надоест. Я прочитаю весь сценарий до конца, каким бы скучным он ни был. Такое чувство, что таблетки убили во мне героя.

☆・・★・・・・・★・・☆

— Со Ён-а, я принесла тебе персиков. Ты же их очень любила. — Да. За окном палаты Сеул медленно оттаивал. Мартовское, уже почти апрельское, солнце, теперь не такое слабое, растапливало последний снег на крышах. Сосульки, повинуясь жестоким законам физики, с тихим звоном отламывались и разбивались внизу. Я сидела в кровати, укутавшись в больничный халат и одеяло, и наблюдала за этим естественным процессом. — Смотрите, хакджан-ним, - мой голос прозвучал тихо, но ясно, спустя месяц молчания, - Лёд тает. Вода помнит, что она – вода. Она не забыла, а просто на время поменяла форму, навязанную холодом. Воистину, вода – удивительное вещество. Ким-ссэн, задремавшая в кресле рядом со мной, слегка вздрогнула и тут же выпрямилась. Она смотрела на меня с изумлением и надеждой. Декан была единственной, чьё лицо я всё ещё различала. — Да, весна… - осторожно согласилась она, радуясь самому факту диалога, - Скоро всё зазеленеет… Станет тепло. — Это не о весне, - покачала головой я, - Это о принуждении. Холод принуждает воду стать льдом. Солнце принуждает лёд стать водой. Всё в этом мире – послушная реакция на внешнее воздействие. Нет воли, только… физика. — Ну, законы природы… - робко начала декан. — А если бы лёд мог отказаться? - повернулась я к Ким-ссэн, - Что, если бы однажды он сказал: «Нет, я хочу оставаться твёрдым, острым и холодным, а не становится безликой и податливой водой»? Есть ли у него вообще выбор? — Со Ён-а… Лёд не может хотеть. Он не живой. — Точно, - тихо согласилась я, - Он не живой. А чем наши «желания» отличаются реакцией льда на солнце? Разве это - не цепь таких же причин и следствий? Генов, травм, нейромедиаторов… Я, может, тоже хотела оставаться острой и холодной. Но мир сделал меня безликой водой. Ким-ссэн растерянно смотрела на моё лицо, изо всех сил пытаясь понять мою логику, но упираясь в стену чуждых ей убеждений. И в этот момент я почувствовала не разочарование, а… одиночество. Вот оно. Удел бога, сошедшего с ума в своей собственной реальности. Я могу говорить. Я могу использовать те же слова, что и все. Но смыслы, которые я в них вкладываю, рождены в ином измерении. Я кричала о фундаментальной несвободе воли, а мне в ответ – «скоро всё зазеленеет». Я пыталась объяснить архитектуру иллюзорности, а мне говорили про «законы природы». Я не злилась на Ким-ссэн. Она была «льдом», прекрасным в своей предопределённости, но неспособного понять того, кто наблюдает за процессом его таяния со стороны. Даже в попытке общения боги обречены на непонимание. Как, всё таки, тяжело им быть. — Неважно, - тихо сказала я, снова отворачиваясь к окну, - Просто смотрите, как тает лёд. Это красиво. Внезапно Ким-ссэн расплакалась. Я не смотрела в её сторону, но слышала горечь и отчаяние в её всхлипах и то, как она старательно пытается успокоиться. — Прости меня, Со Ён-а, - выдохнула она сквозь рыдания, - Я не хотела… Я правда не хотела, чтобы ты становилась такой. Всё, что я хотела – так это помочь, а не сделать хуже. Я думала, что здесь, в окружении врачей, тебе полегчает, ты сможешь… - на какое-то время, вместо слов, я слышала только рыдания декана, - А теперь ты говоришь мне такие вещи, которые я совсем не понимаю, и мне страшно… Страшно, что я, желая спасти тебя, забрала у тебя то, что делало тебя тобой! — Что именно? — Твою боль! Со Ён-а, я правда не понимала, насколько она для тебя важна! Прости, мне просто… просто не хотелось, чтобы ты стала, как я. Никто не помогал мне тогда, когда мне было больно. И тогда я решила – я пойду учить и помогать тем, кто нуждается в этом больше всего – студентам. И даже здесь я не смогла ничего сделать! Я правда хотела, чтобы ты была счастлива, Со Ён-а! Чтобы ты не испытала того же, что испытала я! - она сделала глубокий вдох, и её голос перешёл на шёпот, - Я предала тебя. Опустив голову, она замолчала, но слёзы не переставали капать на её сжатые на коленях руки. Я ждала, пока она закончит. Я не могу говорить тогда, когда рядом кто-то плачет. Если такое случается, то внутри меня начинает кричать старая Чон Со Ён, и от этого всё переворачивается. Поэтому я просто молчала и, когда Ким-ссэн наконец успокоилась, заговорила. — Знаете, хакджан-ним, - мой голос был ровным, как гладь замёрзшего озера, - А ведь все мы эгоисты. Все, даже самые чистые люди, преследуют исключительно свои цели. На самом деле, всем всё равно друг на друга. Даже вам, Ким-ссэн, всё равно на меня. Вы просто чего-то от меня хотите. Может, искупить ошибки прошлого или не дать своей боли распространиться – неважно. Важно то, что я – ваш инструмент. А вы – в какой то степени – мой, - я немного помолчала, - Можете дать персик? Ким-ссэн сидела и молчала. Долго. Очень долго молчала. Но, опомнившись, протянула мне фрукт. Все её извинения, вся её боль теперь казалась такой незначительной и такой эгоистичной. На мои слова она ничего не сказала. Но, правда, дальнейшее взаимодействие было бы… довольно странным. Иррациональным, как сказала бы Юнсоль. Вкуса персика я не очень чувствовала, лишь какие-то отдалённые нотки. Но я знала, Со Ён такое любила, а значит, люблю и я. Она знала толк в тактх вещах: персики приятные по консистенции, да и вкус у них не противный. Выглядят даже симпатично, что ли? В общем, я хорошо постаралась над персиками в этом мире, раз создала такой идеальный фрукт. Я бы хотела посадить персиковое дерево под окном своей палаты и каждый день собирать с него сочные плоды. У меня как раз есть семечко. Жаль, что это невозможно: сейчас не сезон, и растёт такое удовольствие очень медленно. Сомневаюсь, что я доживу до того момента, как вырастет моё собственное персиковое дерево. — Можете выйти? - я сонно обратилась к декану, - Я спать хочу. Эти простые слова прозвучали как вежливое, но окончательное завершение всякой коммуникации. Мой философский монолог был завершён, и я, как божество, желала отдохнуть. Ким-ссэн тяжело кивнула и встала с кресла. Её движения были такими скованными, словно у неё в один миг заржавели суставы. — Хорошо… Я… скоро обязательно вернусь. Почему-то мне кажется, что Ким-ссэн больше не придёт.

☆・・★・・・・・★・・☆

Это не было похоже на обычные грёзы. Вокруг было пусто, лишь пространство нежно-персикового оттенка заполняло всё вокруг. Не было ничего, за что можно было бы зацепиться или дотронуться. И эта пустота ужасно угнетала. Я сидела на полу, которого тут, по логике, не должно быть, прижамая колени к себе. Это был осознанный сон, я всё понимала. Но что мне было понимать? Что даже во сне я осталась одна? Что тут ничего нет? Я уже это осознала, спасибо. — Снова одна? - услышала я холодный голос, и сердце моё на пару секунд остановилось. Подняв взгляд, я увидела, как надо мной нависла Юнсоль. Её волосы свисли вперёд, касаясь моего лба. — Тебя не существует. Врачи говорили, что ты – моя шизофрения, - резко сказала я. — Ты видишь меня, слышишь. Разве имеет значение то, что меня, как ты говоришь, не существует? Как видишь, я всё ещё здесь. Я замолчала. Наверно, это была не Юнсоль, а мои невысказанные мысли, мой собственный незавершённый диалог с самой собой, воплотившийся в самом удобном для меня облике. Я потеряла её 14 февраля и больше никогда её не увижу. Это была та правда, которую мне пытались внушить всё то время, что я лежала в больнице. — Я… искала. Я так долго искала тебя, Юнсоль. Скажи, это… правда ты? Мне… не кажется? — Что, так тяжело в меня поверить? - она присмотрелась ко мне, - А чего не обнимаешь меня, не задыхаешься слезами? У меня к тебе встречный вопрос: это точно ты, Со Ён? — …У меня в последнее время совсем нет сил. Извини. — Ну и ладно. Не очень-то и хотелось. — Я, вообще, хотела тебя поблагодарить, - произнесла я, и мой голос раздался резким эхом, - Ты была права. Мир – это моя иллюзия, что-то, созданное мною самой. И я это поняла. Спасибо, что открыла мне глаза. — И что же ты видишь теперь? — Пустоту. Мир уже не кажется мне таким милым и приятным. Он будто издевается надо мной. — А разве в этом был смысл? Я подняла на неё глаза, в которых сейчас вспыхнула давно позабытая под давлением отчаяния боль. — Какой смысл?! А какой был смысл в твоём исчезновении? Куда ты пропала?! - теперь я звучала неожиданно злостно даже для самой себя, - Почему тебя просто… не стало? Если ты тоже была моим творением, моей силой… почему ты позволила мне сломаться? Почему ты не осталась? Из-за тебя я попала в психбольницу, из-за тебя меня пичкают ненужными лекарствами! Это всё ты виновата! Я сжала кулаки. — И зачем… зачем всё это было? Все эти уроки, вся боль? Чтобы я поняла, что я никто и ничто? Чтобы я осталась заперта в четырёх стерильных стенах? Чтобы Творец умер в одиночестве? — Инструменты становятся бесполезными в руках хозяев, если выполнили свою работу, - почти механически сказала Юнсоль, - Я думала, что ты справишься. Видимо, Ошиблась. — И зачем ты сказала, что мы соавторы? - не успокаивалась я, - Зачем дала мне почувствовать, что я не одна, если всё это время ты врала? Если Творцом всегда была только я? — Всё это было для того, чтобы ты перестала быть «никем», - клинически точно заговорила Кремень, - Чтобы «никто» и «ничто» перестали быть для тебя приговором. Чтобы ты увидела, что даже одиночество – это пространство. А соавторство… - Юнсоль замолчала, - …было необходимым этапом. Ребёнок не может родиться взрослым. Ему сначала нужно ощутить опору, чтобы научиться жить без неё. Я стала тебе той опорой. Пусть временной и иллюзорной, но необходимой. — А если я не могу без этой опоры? - прошептала я, - Я пыталась стоять сама, но… тут же упала. И сдалась. — Значит, ты всегда была слабой. Слабой и осталась. Ты просто научилась это искуссно скрывать, даже от самой себя. Поверила в меня, в мою силу, и посчитала, что обрела собственную. Мне стало больно. Слова Юнсоль обжигали. Она хирургически точно срывала с меня все те защитные слои, в которые я всё ещё верила. И тогда, из под всех этих построек, из самой глубины моей души вырвалось то, что я так и не успела сказать Юнсоль, пока она была в созданном мною мире. — Я люблю тебя, Юнсоль. — Любовь, привязанность, зависимость… Всё это разные названия для одной вещи. Ты не полюбила меня. Ты привязалась к своему спасителю, повесив на меня собственную жизнь. Ты верила, что я решу все твои проблемы за тебя, да? Ты увидела в моей силе то, что не видела в себе, и приняла это за чувство. Это – не любовь, её в целом не существует. Твои чувства – удел слабых, которые ищут во внешнем мире то, чего нет во внутреннем. Юнсоль отошла от меня на шаг. — Я была твоим кремнем. А ты так и осталась бесполезным горючим, который ждёт, пока его подожгут, ничего не делая для этого сам. — Да ты вообще меня не знаешь! Зачем ты пришла? Снова помучать меня? Напомнить, какая я слабая, раз не смогла удержать даже собственную фантазию? — Наконец-то правильный вопрос. Не «почему я?», а «зачем ты?». И я пришла дать тебе ответ. Ты права. Мир– сон. Но этот сон – не твой первый, Со Ён. Она сделала паузу, позволяя своим словам проникнуть в самое моё нутро. — Однажды ты уже потеряла меня, в своей настоящей реальности. Там я тоже умерла. А ты была точной такой же – сломленной, одинокой и запертой в палате психбольницы. И отчаяние было настолько всепоглощающим, что твой разум нашёл единственный способ побега. Шифтинг. Знаешь, что это? Целенаправленное погружение в сон, чтобы снова прожить то или иное событие. В твоём случае, ты просто хотела не потерять меня. Пространство вокруг задрожало. — Здесь, в этом персиковом пространстве, твой разум разделился на две части: меня и тебя. Мы такие разные, потому что я образована твоим левым полушарием мозга, а ты – правым. Мы – две стороны одной монеты. И всё это ты сделала для того, чтобы не дать мне умереть. В реальности моя философия была такой же, и, создавая этот мир, ты думала, что если ты прикажешь миру не убивать меня, то он не убьёт. Но ты ошиблась. Ты пыталась переписать историю, исправить ошибки, не отпускать меня. Ты вновь прошла через боль и вновь оказалась в тупике. И дежавю у тебя было не просто так. Это было твое эхо. Эхо настоящей тебя, что уже прожила всё это. Твой измученный разум послал меня к тебе в сон, чтобы сказать одну простую истину: ты проживала жизнь здесь так, как хотела бы прожить в реальности. Даже мой холод – ты хотела испытать его заново. Для полноты картины. А еще тут всё было ускорено. Здесь прошло от силы пять месяцев, а в реальности – больше года. Поэтому мы так быстро и сблизились. Ты оставила так много белых полей, что мне аж плохеет. Со Ён, могла бы сделать нашу историю хоть чуточку интересной, но тебе же нужно было всё и сразу. Она заложила руки за спину. — Вот я и говорю. Остановись, Со Ён. Это уже второй твой цикл. И каждый раз ты будешь истощаться всё сильнее. Ты будешь помнить всё больше, страдать острее, пока от тебя вообще ничего не останется. Вернись, прими реальность без меня. Ту, где меня, к твоему сожалению, нет. В чём смыл гнаться за прошлым, за тем, чего давно нет? — Не хочу, - выдохнула я, - Знаешь, как говорят: отпусти, если силы иссякли, но если есть возможность угнаться – успей, пока то, за чем ты гонишься, не исчезло навсегда. Я встала на ноги и сделала шаг ближе к Юнсоль. Вокруг неё, казалось, была какая-то особая аура, по-своему преломлявшая свет вокруг. — Здесь есть ты, - мой голос чуть окреп, - А без тебя этот мир… просто набор глупых и бессмысленных декораций. Небо без земли, Солнце без Луны, день без ночи. Если ради того, чтобы увидеть тебя, мне нужно будет страдать, я буду страдать. Я не готова потерять тебя. Я снова сделала шаг к ней и почувствовала запах персиков. — Какая я слабая, правда? Но тот стержень, что ты взрастила во мне… Всё ещё достаточно крепок, чтобы делать выбор. Я выбираю тебя, Пэк Юнсоль. — Ты в своём уме?! Ты цепляешься за собственную фантазию! Я буду раз за разом покидать тебя, разве этого ты хочешь? Очнись, Со Ён! Это последнее предупреждение! Мне тоже, знаешь ли, не хочется видеть тебя измученной! — Я умру без тебя. Мне не нужен мир, где не будет тебя. — Вот дура. Ц, упёртая ты, всё таки… И в кого ж ты такая пошла? Неужто в отца? Юнсоль устало осмотрела меня с ног до головы, и, как будто бы, увидела во мне не слабость, а костёр, способный сжечь целый мир. — Имей ввиду, я тебя предупреждала, - произнесла Юнсоль, - Ты сделала свой выбор. Раз так любишь страдать, то страдай дальше. Запомни мои слова. Юнсоль развернулась и стала неспеша уходить вдаль, её силуэт медленно растворялся в персиковом пространстве. — До следующего цикла, Чон Со Ён. Я снова приду к тебе, не сомневайся. И мне очень жаль, что приду, ведь пока жива ты, в этом пространстве буду жить и я! А Юнсоли в твоих мирах будут дохнуть, как мухи.