ARIRANG

Мой тгк (реакции, moodboard, переписки, драбблы и просто болталки)🤍🎀: https://t.me/fluffkitt _____

BTS — Please

Обычное утро в университете всегда начиналось одинаково шумно. Кто-то уже успел поссориться из-за презентации, кто-то сонно листал конспекты, кто-то стоял у автомата с кофе так, будто это была единственная причина вообще прийти сегодня на пары. В коридорах пахло духами, бумагой, чем-то сладким из кафетерия и слишком крепким кофе, который, кажется, мог поднять на ноги даже мёртвого. Ли Хиюн шла по знакомому маршруту между аудиториями, прижимая к груди тетрадь, и ловила себя на том, что улыбается ещё до того, как увидела его. Это уже давно стало чем-то слишком привычным, почти встроенным в её день. Стоило ей переступить порог их корпуса, как внутри будто само включалось ожидание: где он, когда появится, с какой интонацией сегодня скажет очередную глупость, из-за которой ей опять придётся закатывать глаза, скрывая улыбку. И, конечно, стоило ей только остановиться у дверей аудитории, как знакомая ладонь тут же легла на её запястье, мягко, но уверенно потянув на себя. — Ты опять идёшь не туда, — лениво бросил Чимин, будто это было что-то совершенно нормальное — вот так ловить её на ходу и менять траекторию её движения без единого предупреждения. — У нас сначала другая пара. Хиюн даже не дёрнулась, только повернула голову в его сторону и сдержанно прищурилась, делая вид, что сейчас серьёзно возмутится, хотя внутри всё, как обычно, моментально стало легче. — Я знаю, где у нас пара, вообще-то. — Тогда почему шла в другую сторону? — Может, хотела проверить, следишь ли ты за мной. Он усмехнулся, не отпуская её запястье сразу, и в этом коротком прикосновении было что-то такое родное, что она уже давно перестала это замечать по-настоящему. Только иногда, в совсем странные моменты, как сейчас, она вдруг ловила себя на том, что слишком хорошо знает, как именно его пальцы ложатся на её кожу, как звучит его голос с утра, когда он ещё толком не проснулся, и как привычно он вторгается в её пространство, будто там всегда было место для него. — Проверила? — спросил он, чуть наклонившись ближе. — Проверила. Ты всё такой же надоедливый. — А ты всё такая же вредная. Они вошли в аудиторию вместе, как делали это сотни раз до этого, и опять сели рядом, даже не обсуждая это. Хиюн спокойно сдвинула его стаканчик с кофе ближе к себе, открыла крышку и сделала глоток, даже не спрашивая разрешения. Чимин, заметив это, только покосился на неё, но ничего не сказал, будто и не собирался. Он вообще редко возмущался тому, что касалось её. Наоборот, в этом было что-то почти смешное: со всеми остальными он мог быть вредным, спорящим, цепляющимся, а с ней — просто двигался рядом так, словно это было самым естественным состоянием в мире. — Ты офигела? — всё-таки пробормотал он, но без настоящего раздражения. — Нет, просто твой кофе вкуснее. — Потому что это мой кофе. — Значит, у тебя хороший вкус. Он фыркнул, качнув головой, и достал телефон, а Хиюн, пряча улыбку, сделала ещё один маленький глоток. Всё это выглядело так привычно, что никому вокруг уже не нужно было ничего объяснять. Они всегда приходили вместе, садились вместе, спорили, толкались плечами, забирали друг у друга еду, телефоны, ручки, конспекты, а потом так же вместе уходили. Для них самих в этом давно не было ничего странного. Для всех остальных, видимо, было. Пара тянулась медленно, преподаватель что-то монотонно объяснял у доски, половина группы уже выпала из реальности, и в какой-то момент Чимин, не глядя, придвинул к ней свой блокнот, чтобы она переписала пропущенный кусок схемы. Хиюн наклонилась ближе, их плечи соприкоснулись, и он автоматически сдвинул руку чуть в сторону, освобождая ей больше места. Ни один из них даже не задумался об этом. Всё происходило слишком легко, слишком слаженно, будто они уже давно привыкли существовать вот так — без неловкости, без расстояния, без необходимости что-то проговаривать. Именно поэтому слова, брошенные на перемене, ударили как-то глупо, неожиданно и неприятно. Когда они вышли в коридор, всё ещё что-то обсуждая вполголоса, их окликнула одногруппница, стоявшая у окна с ещё двумя девчонками. — Слушайте ребят, вы встречаетесь, что ли? Хиюн сначала даже не сразу поняла, что вопрос адресован именно им. Она машинально посмотрела на Чимина, а тот уже ухмылялся, как будто ему задали что-то слишком очевидное и слишком тупое одновременно. — Поздно спохватились, — бросил он легко. — Мы уже пятерых детей растим. — Очень смешно, — фыркнула одна из девчонок. — Нет, мы серьёзно. Вы всегда вместе. — Потому что он от меня не отлипает, — спокойно сказала Хиюн, поправляя сумку на плече. — Или потому что ты без меня потеряешься, — сразу парировал Чимин. Они, как обычно, перевели всё в шутку, как делали всегда, но на этом всё не закончилось. Другая девушка, до этого молчавшая, неожиданно пожала плечами и сказала уже без улыбки: — Не знаю. Это всё равно странно выглядит. Вы вообще друг другу не подходите. На секунду всё как будто застыло. Не драматично, не с громким эффектом, а тихо и противно, как бывает, когда чужая фраза попадает ровно туда, куда не надо. Хиюн по инерции усмехнулась, будто ей вообще всё равно. — Слава богу, а то я уже переживать начала. Чимин тоже отреагировал почти сразу, легко, без напряжения: — Спасибо за экспертное мнение. Теперь жить будет проще. Они пошли дальше, как будто ничего не случилось, и даже продолжили разговор, но он уже шёл немного не так. Слова те же, шаг тот же, привычный ритм между ними вроде бы никуда не делся, только внутри у Хиюн остался какой-то маленький, мерзкий осадок. Не потому что она всерьёз приняла слова одногруппницы, а потому что впервые за долгое время вдруг посмотрела на них со стороны. На себя, которая пьёт его кофе без спроса. На него, который тянет её за запястье через весь корпус. На то, как близко они сидят. Как легко касаются друг друга. Как не замечают этих мелочей просто потому, что привыкли. И рядом с этим воспоминанием о чужой фразе вдруг появилась первая неловкая мысль, которую она тут же захотела прогнать: а вдруг это и правда выглядит не так безобидно, как им кажется? После следующей пары они, как обычно, вышли из аудитории вместе, но теперь между ними будто что-то незаметно сдвинулось. Не стеной, не холодом, а тонкой прозрачной плёнкой, которую невозможно было потрогать, но почему-то чувствовалось, что она уже есть. Чимин по привычке хотел взять её за руку, чтобы увести в сторону лестницы, но в последний момент просто коснулся локтя и убрал ладонь почти сразу. Хиюн это заметила. И то, что заметила, не понравилось ей ещё больше. — Ты сегодня куда после пар? — спросил он, пока они спускались вниз. — Ещё не знаю, — ответила она чуть быстрее, чем обычно. — Может, домой сразу. — Ты же собиралась сходить в библиотеку после пар. — А.. да, точно. Может, потом как-нибудь. Он кивнул, и на этом всё закончилось. Раньше они бы уже обсуждали, кто кого подождёт, кто куда пойдёт, что взять поесть по дороге, почему он опять ничего не ел с утра и зачем она делает вид, что не устала. Сейчас же разговор оборвался сам собой, хотя повода для этого не было. Они дошли до выхода, постояли пару секунд рядом, будто каждый ждал, что другой что-то скажет, но в итоге просто разошлись в разные стороны. Странность не ушла. Наоборот, к вечеру она только усилилась. Хиюн несколько раз открывала их чат, читала старые сообщения, где всё было так просто, что от этого становилось почти обидно. Там были мемы, голосовые, тупые фото, жалобы на преподавателей, споры про музыку, его дурацкие селфи в магазине и её угрозы больше никогда с ним не разговаривать, если он опять возьмёт её зарядку и забудет вернуть. Всё это выглядело как что-то очень своё. Слишком своё. И, может быть, именно поэтому чужие слова так неприятно засели в голове. На следующий день всё повторилось, только уже чуть заметнее. Они снова пришли в университет, снова увиделись почти сразу, снова сидели рядом, но между этими привычными действиями как будто появились маленькие зазоры. Хиюн больше не тянулась к его стаканчику с кофе. Чимин не наклонился так близко, когда показывал ей что-то в телефоне. Они по-прежнему разговаривали, по-прежнему шутили, только внутри каждого, кажется, уже крутилась одна и та же мысль, которую никто не хотел произносить. После обеда он написал ей, как писал всегда. Чимин: Ты сегодня занята? Хиюн посмотрела на экран слишком долго, прежде чем ответить. Хотя она не была занята. Хотя раньше даже не задумалась бы. Хиюн: Да. Немного. Ответ пришёл не сразу. Чимин: А, ок. Вот и всё. Без привычного “жаль”, без “ладно, тогда до завтра”, без какого-то продолжения. От этого короткого “ок” внутри стало не легче, а наоборот, как будто он тоже решил больше не делать шаг навстречу. Хиюн убрала телефон в сумку, но через пару минут снова достала, перечитала переписку и раздражённо заблокировала экран. Ближе к вечеру она уже почти написала сама: “А ты?” — но не отправила. Так прошло ещё несколько дней. Они всё ещё были рядом, но уже как будто не до конца. Всё ещё здоровались первыми, всё ещё могли перекинуться парой слов на паре, всё ещё шли иногда рядом до выхода, но что-то ощутимо менялось. Он больше не писал первым так часто. Она больше не звала его просто так. Они оба, кажется, ждали, что другой сделает шаг, но сами почему-то упрямо держали эту новую, странную дистанцию, будто проверяли — правда ли станет легче, если чуть-чуть отойти. Не становилось. Однажды, уже под вечер, когда коридоры почти опустели, Хиюн всё-таки остановилась у окна, увидев Чимина у лестницы. Он разговаривал с кем-то из группы, но, заметив её, сразу кивнул и подошёл. И опять — вроде всё как обычно, только нет. — Ты сегодня занят? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он на секунду задержал на ней взгляд, и ей показалось, что в его глазах мелькнуло то же самое, что мучило её всю неделю: непонимание, обида, усталость от этой глупой дистанции. — Да, — ответил он. Они оба знали, что это ложь. — А.. ну ясно. — А ты? — Тоже. Они оба знали, что и это ложь тоже. На губах Хиюн появилась слабая улыбка, у него — почти такая же, но ни один из них уже не попытался это перевести в шутку. Несколько секунд они просто стояли друг напротив друга, среди почти пустого коридора, где эхо шагов доносилось откуда-то издалека, и впервые за долгое время между ними повисла настоящая пауза. Не уютная, не своя, а новая, чужая, почти болезненная. — Ладно, — тихо сказал он наконец. — Да. И они снова разошлись. Но в этот раз Хиюн успела подумать о самом неприятном: дело уже было не в том, что говорили другие. Дело было в том, что теперь эти слова поселились и между ними.

_____

Следующие дни всё ещё ощущались не так, как раньше, хотя снаружи почти ничего не изменилось. Университет жил своей обычной жизнью, в коридорах по-прежнему было шумно, кто-то спорил из-за презентации, кто-то бежал на пару с недопитым кофе, кто-то жаловался на преподавателя, и со стороны Хиюн с Чимином всё ещё могли выглядеть так же, как всегда: пришли в одно время, сели рядом, открыли тетради, обменялись парой коротких фраз. Но для них самих разница была слишком заметной, просто ни один из них не решался назвать её вслух. Раньше между ними всё текло само, без усилий, без этой странной осторожности, которая теперь почему-то появилась. Теперь всё это будто стало видимым. Не для других — для них. И от этого было только хуже, потому что каждое движение, которое раньше было простым и естественным, теперь вдруг начинало ощущаться слишком личным. Хиюн сидела рядом с ним на паре, почти плечом к плечу, но между ними как будто пролегло какое-то тонкое, неприятное расстояние. Не большое, не холодное, не демонстративное, а именно такое, которое чувствуешь кожей. Она пару раз ловила себя на том, что хочет повернуться к нему, сказать что-нибудь привычное, глупое, сбить это напряжение обычной шуткой, но в итоге просто делала вид, что внимательно слушает лекцию. Чимин тоже был рядом, всё тот же, в той же куртке, с той же тетрадью, которую обычно вёл кое-как, а потом переписывал её конспекты, но сегодня он почему-то не смотрел на неё вообще. Не потому что злился или игнорировал, а будто сознательно не хотел попадать в этот момент, где взгляд задержится чуть дольше и всё станет ещё тяжелее. Когда преподаватель сказал открыть материалы по теме, они одновременно потянулись к своим сумкам, их пальцы почти соприкоснулись, и оба почему-то тут же резко отдёрнули руки. Это заняло секунду, никто вокруг даже не заметил бы, но Хиюн внутри от этого стало так неприятно, что она несколько минут вообще не слышала, о чём говорят у доски. На перемене они, как обычно, вышли из аудитории вместе, но разговор не шёл. Не потому что им не о чем было говорить — как раз наоборот, раньше им хватало любой мелочи, чтобы раскачать целую беседу на полчаса. Сейчас же всё звучало как-то не так, с паузами, с этими неловкими остановками, после которых никто не знал, что добавить. Чимин спросил, поняла ли она, какое будет задание на следующей неделе. Хиюн ответила, что да, вроде бы поняла. Она, в свою очередь, спросила, сдал ли он тот тест, на который жаловался вчера. Он сказал, что сдал. И всё. Разговор обрывался почти сразу, будто каждый держал в голове какую-то невидимую границу и боялся случайно через неё переступить. Хиюн это бесило. Не его, не себя даже, а именно это дурацкое ощущение, что между ними вдруг стало тесно и пусто одновременно. Они дошли до автомата с кофе, и Чимин, не глядя на неё, спросил: — Тебе взять? Это была обычная фраза, привычная до смешного, но даже она сейчас прозвучала немного иначе. Хиюн посмотрела на него и вдруг поняла, что ей хочется сказать что-то нормальное, живое, как раньше, но вместо этого она просто коротко кивнула. — Да. Без сахара. — Я помню. Он сказал это спокойно, без смысла, без намёка, просто как факт, но внутри у неё что-то неприятно дёрнулось. Потому что, конечно, он помнил. Он помнил про неё слишком много. И именно это теперь, после всех чужих разговоров, почему-то начинало давить. Так прошёл ещё один день. Потом ещё один. Они по-прежнему виделись в университете, по-прежнему были рядом, но будто на полшага дальше, чем обычно. Чимин не искал её взглядом через весь коридор. Хиюн перестала ждать, что он напишет первым после занятий. Даже когда они оказывались в одной компании, рядом с общими друзьями, всё равно чувствовалось это натянутое “почти как раньше, но уже нет”. Никто ничего не выяснял, никто не ссорился, не делал громких жестов, но от этой тихой отдалённости становилось только тяжелее. Иногда Хиюн казалось, что надо просто подойти и сказать: давай перестанем вести себя как идиоты. Но в следующую секунду включалась та же дурацкая осторожность, и она молчала.

_____

Новость пришла в обычный день, такой же серый и уставший, как десятки других учебных дней. Они сидели на лекции, преподаватель что-то объяснял у доски, в аудитории было душно, кто-то уже откровенно зевал, кто-то листал телефон под партой. Хиюн записывала только половину того, что слышала, время от времени поднимая глаза на Чимина, который сидел рядом, но снова был как будто не с ней. В какой-то момент его телефон завибрировал на столе. Он сначала даже не посмотрел, просто машинально перевернул экраном вверх, будто хотел сбросить звонок или прочитать сообщение позже. Потом всё-таки взял его в руку. Хиюн заметила это почти случайно. Не текст, не имя, ничего конкретного. Только то, как у него вдруг изменилось лицо. Будто в один момент из него просто ушло всё. Он не побледнел, не выронил телефон, не начал метаться. Он просто замер. Совсем, так, что даже пальцы перестали двигаться. Его взгляд застыл на экране, потом медленно ушёл куда-то в одну точку перед собой, и это было страшнее любого срыва, потому что Хиюн сразу поняла: случилось что-то по-настоящему плохое. На экране высветилось сообщение: Отец: Господин Пак, вас беспокоят из больницы. Мы нашли ваш номер в телефоне вашего отца. Ваш отец умер сегодня утром. Адрес больницы "***". — Чимин, — тихо позвала она, едва повернувшись к нему. Он будто не услышал. Или услышал, но просто не смог отреагировать. Через пару секунд он поднялся так резко, что ножки стула неприятно скрипнули по полу. Несколько человек обернулись, преподаватель замолчал на полуслове и недовольно посмотрел в их сторону. — Чимин, у тебя всё нормально? — спросил он раздражённо, но Чимин на него даже не взглянул. — Мне нужно выйти, — сказал он сухо, и голос у него был такой, что у Хиюн по спине прошёл холод. Он просто взял сумку и вышел. Без объяснений, без взгляда в её сторону, без привычного жеста, без вообще чего-либо. Только дверь аудитории закрылась за ним слишком резко, и после этого всё вокруг снова как будто продолжило жить своей жизнью, но для неё уже ничего не было нормально. Она просидела ещё минуту, максимум две, почти не слыша ни слова из лекции, а потом тоже поднялась. — Можно выйти? — спросила она. Преподаватель что-то сказал, но она уже вышла в коридор. Но Чимина там не было. Сначала Хиюн написала ему сразу. Хиюн: Ты где? Ответа не было. Хиюн: Что случилось? Тишина. Она позвонила. Один гудок. Второй. Потом сброс. Она уставилась в экран так, будто от этого что-то изменится, но ничего не происходило. Ещё через десять минут она позвонила снова. В этот раз он просто не взял трубку. И вот тогда внутри у неё появилось это тяжёлое, давящее чувство, которое уже нельзя было объяснить просто обидой или странной дистанцией последних дней. Ей стало страшно. К вечеру она узнала что у него умер отец. Единственный родной человек, который у него был. Она написала ему вечером. Потом ночью. Потом утром. Хиюн: Чимин, пожалуйста, ответь. Хиюн: Я просто хочу знать, что ты не один. Хиюн: Если тебе что-то нужно скажи. Что угодно. Сообщения оставались без ответа. Будто он выключил весь мир сразу. Она звонила ещё раз, потом ещё. Каждый раз — тишина. И самое ужасное было в том, что она не знала, имеет ли вообще право лезть, когда у него такое. Потому что с одной стороны — конечно, имеет. Они же были теми, кто всегда рядом. С другой стороны — последние дни висели между ними так тяжело, что она уже не понимала, не оттолкнёт ли его ещё сильнее своим появлением. Но на четвертый день Хиюн поняла, что больше не может просто сидеть и смотреть в экран. Она снова открыла их чат, снова перечитала свои сообщения без ответа и вдруг ясно поняла одну вещь, от которой стало одновременно страшно и легче: она не будет ждать, пока он разрешит ей быть рядом. Она закрыла телефон, быстро надела куртку и вышла из квартиры, уже не думая, что скажет, если он откроет дверь. Потому что слова сейчас были не важны. Важно было только одно — она должна быть там. рядом с ним.

_____

К его дому Хиюн дошла уже под вечер, когда на улице становилось сыро, тихо и как-то особенно пусто. За эти несколько часов она успела сто раз представить, как всё будет, если он откроет, если не откроет, если вообще пошлёт её, если просто посмотрит так, что ей самой станет стыдно за то, что она пришла без приглашения. Но чем ближе она подходила, тем меньше у неё оставалось сил на все эти варианты. Она просто устала думать. Устала читать его молчание в чате, устала слушать чужие обрывки разговоров, устала от этого чувства, будто между ними и так уже всё трещало, а потом сверху ещё навалилось то, что вообще не должно было с ним происходить. Подъезд встретил её обычной серой тишиной, слишком бытовой для такого состояния. Она поднялась на его этаж, остановилась перед дверью и не сразу нажала на звонок. Несколько секунд просто стояла, слушая своё дыхание, как будто ещё могла передумать. Но потом всё-таки нажала. Он открыл не сразу. Наверное, прошла почти минута, хотя ей показалось, что намного больше. Когда дверь всё же приоткрылась, Хиюн впервые за всё это время увидела его и внутри у неё всё сжалось так резко, что пришлось буквально заставить себя остаться на месте. Чимин выглядел не просто уставшим. Он выглядел так, будто последние дни прошли не через него, а по нему. Волосы в беспорядке, взгляд тяжёлый и как будто пустой, футболка мятая, лицо бледнее обычного, и самое страшное было не в этом, а в том, что он даже не пытался собраться. Не надел на себя привычное выражение, не выпрямился, не сделал вид, что всё нормально. Просто стоял в дверях и смотрел на неё так, будто ему сейчас всё давалось через силу, даже это. Несколько секунд они молчали. Не потому что не знали, что сказать, а потому что любые нормальные слова в такой момент казались какими-то не теми. Хиюн не стала спрашивать, как он, не стала говорить эти дурацкие вещи, которые говорят, когда не знают, что делать с чужим горем. Она просто смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается эта тихая, тяжёлая боль за него, за себя, за всё то время, которое они потратили на глупую дистанцию именно тогда, когда должны были быть друг у друга ближе всего. Он первым отвёл взгляд, чуть отошёл от двери и сказал очень тихо, почти без интонации: — Заходи. В квартире было полутемно. Не мрачно, не специально, просто никто не включал лишний свет. Где-то на кухне стояла кружка, на столе валялись какие-то бумаги, у дивана лежала куртка, и всё это выглядело так, будто он здесь просто существовал последние дни, без режима, без нормального времени, без желания приводить в порядок хоть что-то. Хиюн сняла обувь, прошла за ним в комнату и остановилась, не зная, куда деть руки и как вообще двигаться рядом с ним теперь, когда между ними за последние недели и так всё стало неловким, а сейчас это неловкое ещё и наложилось на чужую потерю, слишком большую для любых привычных слов. Чимин сел на край дивана, чуть сутулясь, сцепил руки и уставился в пол. Хиюн осталась стоять на расстоянии пары шагов, потому что не хотела наваливаться на него сразу, не хотела делать вид, что может просто взять и вернуть всё, как было. Несколько секунд тишина снова стояла между ними, но уже не пустая, а какая-то густая, живая, почти слышимая. — Ты могла не приходить, — сказал он наконец, всё ещё не поднимая глаз. Хиюн медленно кивнула, хотя он этого и не видел. — Могла. Он усмехнулся, но очень слабо, почти без звука, и эта усмешка была не про веселье, а про то, что он и сам знал, каким будет её ответ. — Но ты пришла. Она посмотрела на него чуть дольше и села не рядом, а сначала на другой край дивана, оставляя между ними расстояние, которое сейчас почему-то чувствовалось особенно остро. — Пришла, — тихо ответила она. — Потому что ты не отвечал. И потому что я бы всё равно пришла, даже если бы ты написал, чтобы я не приходила. Он на секунду прикрыл глаза, будто устал даже от того, что приходится это слышать, но не в плохом смысле. Скорее так, будто ему было тяжело выдерживать вообще любое проявление чего-то живого рядом с собой, потому что внутри у него сейчас всё было выжжено. — Не надо было, — сказал он чуть хриплее. — У тебя своя жизнь. Универ. Всё это. — Но ещё у меня есть ты, — вырвалось у неё слишком быстро, и после этих слов она сама чуть замолчала, потому что они прозвучали слишком резко и слишком правдиво. Но отступать уже не стала. — То есть… был. Есть. Ты понял. Он наконец поднял на неё глаза, и в этом взгляде было столько усталости, что у Хиюн внутри всё дрогнуло ещё сильнее. Не жалость — она бы его этим только оскорбила. Именно боль от того, что он сейчас такой и она ничем не может ему помочь. — Я понял, — сказал он тихо. После этого они снова замолчали, но теперь тишина стала чуть мягче. Хиюн не спешила её ломать, хотя ей хотелось подвинуться ближе ещё с той секунды, как она села. Она просто оставалась рядом. Смотрела не слишком пристально, не лезла, не пыталась вытянуть из него слова силой. И, наверное, именно поэтому через какое-то время он перестал держать плечи так напряжённо. Не расслабился полностью — до этого было ещё далеко, — но будто хотя бы перестал делать вид, что может выдержать всё один. Хиюн подалась ближе не сразу. Сначала просто чуть развернулась к нему. Потом положила ладонь на диван между ними, почти рядом с его рукой, но не касаясь. Только когда поняла, что он не отодвинулся, не напрягся ещё сильнее, она медленно подвинулась ближе, так, что их плечи почти соприкоснулись. Почти. Между ними оставался буквально воздух в пару сантиметров, но даже это сейчас было уже чем-то большим, чем за все последние дни. — Ты ел? — спросила она тихо, не потому что это был самый важный вопрос, а потому что он был живой, нормальный, человеческий. Чимин хмыкнул безрадостно. — Я не помню. — Значит не ел. — Наверное. — Я могу что-нибудь сделать. — Не надо. Она не стала спорить. Просто кивнула и осталась сидеть. Прошло ещё какое-то время, и Чимин вдруг выдохнул так, будто только сейчас заметил, что вообще всё это время дышал слишком поверхностно. Хиюн посмотрела на его руки — пальцы были сцеплены так сильно, что костяшки побелели. — Чимин, — сказала она очень спокойно. — Ты можешь не держаться. Он усмехнулся снова, но уже с каким-то изломом, как будто эти слова задели слишком точно. — Я и не держусь. — Держишься, — так же спокойно ответила она. — Причём так, что даже смотреть больно. Он ничего не сказал сразу. Только медленно отвёл взгляд в сторону, в стену напротив, будто там было проще не развалиться. Она видела, как у него меняется дыхание. Слышала, как он пытается вдохнуть ровнее, собраться, не дать голосу сорваться, и от этого внутри у неё самой всё дрожало так, что хотелось либо обнять его немедленно, либо отвернуться, чтобы не расплакаться первой. Но она не сделала ни того, ни другого. Просто сидела рядом, ближе, чем до этого, и не уходила. — Все эти дни, — сказал он через силу, чуть тише, — все что-то говорили. Я вообще почти ничего не слышал. Только видел рты людей, их руки. Кто-то подходил, кто-то обнимал, кто-то говорил, что мне надо держаться. Как будто я, блять, сам не понимаю. — Он замолчал, тяжело сглотнул и уже совсем тихо добавил: — А потом все уходили. И становилось ещё тише. Хиюн слушала и чувствовала, как у неё щиплет глаза. Не от пафоса, а от того, как просто и страшно это звучало. Она осторожно придвинула руку ещё ближе и наконец коснулась его пальцев. Не сжала, не переплела, а просто накрыла своей ладонью, будто давая ему возможность самому решить, оставит он это касание или уберёт руку. Он не убрал. — Я сейчас не та версия себя, которую ты привык видеть, — сказала она еле слышно, потому что в горле вдруг стало тесно. — И ты, скорее всего это заметил. Я вообще не знаю, как надо в такие моменты себя вести. Я не умею правильно поддерживать, не умею говорить нужные вещи, и, честно, мне страшно сказать что-то не то. Но я всё равно здесь, потому что… потому что не могла не прийти. Он медленно повернул голову к ней. В его глазах не было слёз, но от этого было не легче. — Я тоже, — сказал он после паузы. — Не та версия себя. Эта фраза прозвучала просто, но внутри неё было столько, что Хиюн всё-таки пришлось отвернуться на секунду, чтобы справиться с собой. Она не хотела плакать перед ним так сразу. Не хотела, чтобы ему ещё и её пришлось вытаскивать из этого состояния. Но, видимо, он всё равно заметил, потому что в следующую секунду его пальцы наконец шевельнулись под её ладонью и чуть сжали её руку в ответ. Слабо, но этого хватило. — Я думал, если отдалюсь, будет проще, — сказал он спустя ещё несколько секунд. — После всех этих разговоров. После того, как все вокруг начали лезть со своим мнением. Мне казалось, если просто… чуть отойти, оно всё станет нормальнее. И тебе будет проще. И мне тоже. Хиюн медленно выдохнула и посмотрела на него уже открыто. — И как? Стало? Чимин чуть качнул головой, и эта маленькая честность ударила по ней сильнее, чем любое прямое признание. — Нет. — Он замолчал и уже тише добавил: — Мне было легче, когда ты была рядом. Даже когда ты бесила. Даже когда говорила всякую хрень. Даже когда просто молчала. Я думал, что справлюсь с этим сам. С тем, что про нас говорят. С тем, что сам начал думать. А потом… стало только ещё Болле пусто. Хиюн чуть улыбнулась сквозь это дурацкое щипание в глазах, потому что именно так он и мог это сказать. Не красиво, не идеально. Но так, что внутри всё сразу встаёт на место. — Мне тоже было легче, — сказала она тихо. — И не стало проще, когда мы начали делать вид, что нам нормально подальше друг от друга. Я злилась на тебя. На себя тоже. Но больше всего на то, что чужие слова вообще что-то между нами испортили. Хотя мы сами это позволили. — Да, — ответил он. — Позволили. Он сказал это без защиты, без привычной усмешки, и, наверное, именно в этот момент между ними окончательно исчезло то напряжение, которое копилось с первого дня их дурацкого отдаления. Не потому что они всё выяснили до конца, не потому что вдруг стало легко, а потому что они наконец перестали делать вид, что ничего не происходит. Хиюн осторожно повернулась к нему всем корпусом. — Я не знаю, что у нас должно быть дальше, — сказала она честно. — И сейчас, наверное, вообще не тот момент, чтобы всё это раскладывать по полочкам. Но я знаю одно: если ты опять решишь, что тебе надо исчезнуть и молча переживать всё одному, я всё равно приду. И, скорее всего, снесу тебе дверь. Чимин впервые за весь вечер по-настоящему улыбнулся. Слабо, уставше, но по-настоящему. — Это уже больше похоже на тебя. — Слава богу. А то я уже сама себя не узнаю. Он тихо выдохнул, потом опустил взгляд на их руки и чуть крепче сжал её пальцы. — Я не хочу больше так, — сказал он. — Не хочу делать вид, что тебя можно просто убрать из моей жизни, если станет слишком сложно. — И не получится, — так же тихо сказала она. — Я, к сожалению, очень приставучая. — Я заметил ещё лет в семь. Она фыркнула, и этот смешок, такой маленький и живой, вдруг окончательно снял что-то последнее, что ещё держало между ними расстояние. Чимин повернулся к ней сам. Не резко, не импульсивно, а медленно, как будто хотел убедиться, что она никуда не денется. Он смотрел на неё дольше обычного, без защиты, без маски, и Хиюн не отвела взгляд. Потом он чуть подался ближе и осторожно прислонился виском к её виску. Просто так. Без какой-то страсти, без порыва. Просто спокойно. Она сразу замерла, а потом тоже подалась к нему навстречу, и через секунду они уже сидели совсем рядом, плечом к плечу, так, будто это было единственное правильное положение, которое они могли сейчас занять. Хиюн чувствовала его дыхание, чувствовала, как оно постепенно выравнивается, и сама дышала тише, чтобы не спугнуть этот момент. Потом он медленно, очень осторожно обнял её одной рукой, как будто тоже отвык за эти дни от того, что можно просто тянуться к ней без сомнений. Она сразу придвинулась ближе, уткнулась лбом ему в плечо и наконец позволила себе закрыть глаза. Никто из них больше не говорил ничего важного. Всё важное уже было сказано так, как смоглось. Не идеально, не красиво, не прямо, но достаточно, чтобы понять главное. За окном темнело, в квартире всё ещё было слишком тихо, где-то на кухне остывал давно забытый чайник, и жизнь вокруг не становилась легче только потому, что они наконец сели рядом без этой дурацкой дистанции. Завтра всё это никуда не денется. Им всё ещё могут говорить, что они друг другу не подходят, что из этого ничего хорошего не выйдет, что дружба такая слишком странная, слишком близкая, слишком неудобная для чужого понимания. Но теперь уже никто из них не отступит.