Продолжатель Тёмного пути

      ― Неплохо, ― хмыкнул Лань Цзинъи, плюхнувшись на землю. ― Для того, кто выглядит, как мертвец. Опять кошмары?       В его голосе различалось лёгкое озорство, но глаза смотрели внимательно. Слишком внимательно. Лань Сычжуй молча протянул ему руку и помог подняться. Лань Цзинъи отряхнул белые одежды и втолкнул меч обратно в ножны. Он знал друга очень хорошо, чтобы не заметить неестественную бледность, дрожь в пальцах и тени, залёгшие в уголках глаз. Но на спарринге не было места расспросам.       Тренировка подходила к концу, и силы были на исходе. Белые фигуры младших адептов двигались в размеренном ритме. Тишину нарушали лишь звон клинков да сбитое дыхание.       ― Ты меня сегодня просто раздавил! ― продолжил он, собравшись вновь сетовать на свою бесталанность. ― И это после бессонной ночи?       ― Тебе просто не повезло, ― ответил Лань Сычжуй, заставив себя мягко улыбнуться. ― Я сегодня злой.       ― Ты правда в порядке? ― озадаченно спросил Лань Цзинъи, удивившись этому объяснению. Лань Сычжуй и вправду сегодня был сам не свой, но слово «злой» едва ли было применимо к юноше, который даже во время спарринга боялся слишком сильно ударить соперника.       Простой вопрос загнал его в тупик. Он прежде никогда не был скрытным, наоборот ― делился переживаниями с самыми близкими, когда становилось тяжело, ничего не тая. Лань Цзинъи знал его всю сознательную жизнь. Хватало одного взгляда ― и он уже понимал, что у него на душе.       Сейчас лицо Лань Сычжуя было нечитаемым. Теперь у него был секрет. Он не мог сказать правду ― ни о мастерской, ни о призрачной флейте, которую теперь всюду носил с собой под самым сердцем, ни о том, что вчера увидел то, чего не должен был. Среди этих стен любое неосторожное слово могло привести к необратимым последствиям.       ― Всё хорошо, ― вновь ответил Лань Сычжуй, поспешив сменить тему. ― Думал о завтрашней ночной охоте.       И попал в точку. Лицо Лань Цзинъи мгновенно сделалось мрачнее тучи.       ― Значит, к нам всё-таки присоединятся Ляньфан-цзунь и молодой господин Цзинь?       ― Да, дядя пригласил.       Лань Цзинъи не стал уточнять, в чём дело. Всё было ясно как белый день ― Лань Сычжуй и Цзинь Лин друг друга на дух не переносили. Каждая новая встреча заканчивалась неизбежной стычкой, за которую обоим приходилось несладко. Поэтому их опасались оставлять наедине, надеясь, что те смогут поладить хотя бы для приличия. Чуть что ― Цзинь Лин бежал к своему улыбчивому дяде и в красках описывал, как сильно младшие адепты клана Лань его обидели. А когда всё оказывалось совершенно наоборот, тот одаривал Лань Сычжуя неизменно благосклонным взглядом со словами: «Молодой господин Лань, вы очень вежливый юноша, совсем не похожи на своего отца». Как будто это было комплиментом.       ― Сычжуй, я не позволю какому-то выскочке из Ланьлина смотреть на тебя сверху вниз. Его отец, между прочим, не спас ни одной жизни, а вот твой…       ― Не надо, Цзинъи, ― Лань Сычжуй покачал головой, не желая, чтобы ночная охота внезапно обернулась междоусобным кровопролитием.       В его груди давно клокотало отчаянное желание высказать всё, что копилось годами: каждая острота, брошенная в спину, каждый взгляд, полный презрения и надменности. Но он не мог. Ответить тем же ― означало опуститься до уровня избалованного выскочки. Поэтому он прятал это губительное желание под маской спокойного и правильного ученика своего ордена.       ― Если завтра этот снова начнёт, я сам ему скажу, что о нём думаю. И плевать, что мне за это будет. Так и знай!       Лань Сычжуй мягко улыбнулся, не найдя ничего, чем можно было бы возразить. Лань Цзинъи хлопнул его по плечу ― крепче, чем обычно ― этот жест выражал гораздо больше, чем дружескую поддержку. Это было братство.       Он проводил Лань Цзинъи взглядом и ещё долго всматривался в горизонт, пока тот не скрылся за белыми стенами. Лань Сычжуй так и стоял, сжимая рукоять меча, пока горный ветер гнал по вымощенной камнями тропинке сухие листья. В груди ещё пульсировала та самая нота, неловко сорванная с Чэньцин. Вскоре тренировочное поле опустело. Он остался совсем один.       Это было его наказанием. Лань Ванцзи никогда не поднимал руку на сына, но нарушение правил никогда не оставалось без последствий. Вместо ударов ферулой или стояния на коленях ― дополнительные часы тренировок. Так отец воспитывал его усердием. Лань Сычжуй не жаловался. Он знал, что заслужил гораздо больше.       Сегодня Суйбянь казался непривычно тяжёлым, но так же уверенно ложился в ладонь. Лань Сычжуй чувствовал клинок, словно тот был продолжением его руки и сам вёл его, будто досконально помнил движения, которые юноша еще не до конца освоил. Суйбянь помнил чужую руку.       В дальнем конце двора собралось несколько старейшин. Они пристально наблюдали за юношей, дабы убедиться, что тот не отлынивает от тренировки и не отрабатывает приёмы в полсилы. На самом деле в этом не было нужды: Лань Сычжуй никогда не избегал ответственности за свои проступки, даже если считал наказание несправедливым. Их голоса были тихими — чересчур тихими для обыкновенного разговора. Лань Сычжуй не должен был слышать. Но до него долетали обрывки фраз:       ―…взгляните: круги под глазами, движения вялые. Не иначе как снова шастал ночью, куда не следует.       ― Дурная кровь. Чего еще ждать от плода нечистого союза? Вырастет ― пойдёт по стопам Вэй Ина. Тёмное искусство у него в крови. И тогда мы все пожалеем, что не избавились от него, пока было время.       ― Второй молодой господин Лань всегда был образцом добродетели, и надо же ― впутался в это. Этот Вэй Ин точно приворожил его, иначе стал бы Ханьгуан-цзюнь с ним водиться?       ―…позор. Наш орден до сих пор не отмылся.       Рука юноши дрогнула. Плечи остались прямыми, но пальцы на рукояти меча охватила предательская дрожь. Лань Сычжуй стиснул зубы и заставил себя сосредоточиться на дыхании. Мысль об отце, о его ледяном, полном разочарования взгляде после вчерашнего проступка, заставляла его терпеть. Нельзя обращать внимания. Нельзя давать повода.       И тут он почувствовал это.       Тепло. У самого сердца. Там, где он припрятал Чэньцин. Оно разливалось по груди, подкатывало к горлу, наполняя жилы странной, почти пьянящей силой. Голоса старейшин, которые секунду назад язвили его ранимую душу, вдруг стали пустым шумом. Ничтожным. Жалким.       Лань Сычжуй опустил меч и медленно обернулся. Он смерил старейшин ничего не выражающим взглядом и вдруг улыбнулся. Не той вежливой улыбкой, которую они привыкли видеть. Сейчас она граничила с оскалом.       ― Прошу прощения. Вы что-то сказали? ― почти ласково поинтересовался он, участливо вскинув брови. ― Насколько мне известно, правила ордена запрещают говорить о людях за их спинами.       ― Молодой господин Лань, вам следует сосредоточиться на тренировке, ― последовал ответ первого старейшины, резкий, как хлыст. ― Праздные уши не приносят пользы.       ― Вы совершенно правы, старейшина: праздные уши не приносят пользы. Как и праздные языки.       Старейшины переглянулись. Этот покладистый, вежливый юноша, который всегда опускал взгляд в их присутствии и никогда не перечил, осмелился так прямо осадить. На мгновение они опешили и потеряли дар речи.       ― Вы забываетесь, молодой господин Лань, ― подал голос второй старейшина, нахмурившись. ― Вам и так сходит с рук слишком много, ваш отец даже позволяет носить этот меч. Будьте сдержаны.       ― Прошу простить мне мою дерзость. Должно быть, дурная кровь даёт о себе знать, ― Лань Сычжуй плавно поднял меч, лезвие опасно блеснуло в лучах полуденного солнца. ― Суйбянь помнит руку своего прежнего хозяина, как и ту жестокость и лицемерие, что заставляли его обнажиться. Может, не стоит будить в нём воспоминания о том, против кого он когда-то был обращён?       На тренировочном дворе воцарилось тревожное молчание. Лань Сычжуй не вспылил. То были тщательно выверенные слова — предостережение, обёрнутое в уважительные речи. Меч Вэй Усяня звался поистине легендарным — с того самого момента, как запечатался в ножнах после смерти хозяина. Однако даже не имея возможности обнажить его, многие горячо желали заполучить себе духовное оружие Старейшины Илина в качестве трофея. Долгое время Суйбянь считался утерянным: Вэй Усянь перестал появляться с ним на людях и хвастаться своим мастерством задолго до того, как мир заклинателей объявил его отступником. Никто и подумать не мог, что однажды этот меч снова станет грозным оружием в другой руке.       ― Теперь вы не гнушаетесь угрожать старейшинам собственного клана! Мы будем вынуждены немедленно доложить об этом Ханьгуан-цзюню. Вас давно пора научить…       ― Научить чему? ― голос прогремел сквозь сжатые зубы словно раскат грома. ― Плеваться ядом, как старая беззубая змея?       На другом конце тренировочного поля стоял Цзян Чэн, скрестив руки на груди. Его свита из нескольких адептов ордена Юньмэн Цзян замерла позади, изучая накалившуюся обстановку. Он шагнул вперёд. Старейшины невольно отшатнулись назад. Это был не просто глава клана Цзян, известный своей жестокостью, а гроза в самом яростном её проявлении, готовая обрушиться на них в любую секунду. Цзыдянь на его указательном палец коротко вспыхнул глубоким фиолетовым сиянием, издав зловещее потрескивание. То было дурное предзнаменование ― Саньду Шэншоу готов убивать.       ― Глава Цзян, ― первый старейшина поспешно сложил руки перед собой и уважительно поклонился; остальные последовали его примеру. ― Мы не ожидали, что вы прибудете так скоро. Ваши покои готовы…       ― Мои покои подождут, ― резко отрезал он; Цзыдянь на его пальце опасно заискрился ярко-пурпурным. ― Я прибыл перед ночной охотой, и что я вижу? Уважаемые старейшины ордена Гусу Лань оскорбляют память моего покойного шисюна. Это и есть ваше знаменитое «пресечение зла» ― через сплетни за спиной у ребёнка?       ― Глава Цзян, это внутреннее дело нашего клана. Мы наставляли молодого господина…       ― Наставляли? ― переспросил он, злобно ухмыльнувшись. ― Мне прекрасно известно, кто вы такие и как быстро забываете, кому обязаны нынешним положением. Может быть, мой Цзыдянь освежит вашу память?       Старейшины в один миг побелели, словно саван. Они понимали, с кем имеют дело. Цзян Чэн был не из Гусу, его не сдерживали ни правила о надлежащем поведении, ни о почтительности к старшим. Только его собственное терпение. Очень короткое терпение.       ― Мы просто заботимся о репутации клана.       ― Заботьтесь лучше о своих манерах, ― презрительно отмахнулся он. ― Пойдите прочь. Мой племянник сыт по горло вашими «наставлениями».       Бормоча что-то невнятное, они быстро ретировались. Цзян Чэн стоял неподвижно, глядя вслед удаляющимся старейшинам. Его челюсть была напряжена так, что на скулах заиграли желваки. Цзыдянь всё ещё слабо потрескивал, подобно шипящей змее, раздраженной слишком быстрым бегством добычи.       ― Дядя, ― Лань Сычжуй осторожно позвал его, опасаясь, как бы тот не передумал и не учинил расправу посреди бела дня.       Он резко обернулся и прерывисто выдохнул, пощипав переносицу. Буря на его лице поутихла, сменившись привычной суровой сдержанностью.       ― Ты как?       Лань Сычжуй ничего не ответил, силясь унять мелкую дрожь в теле. Ему было стыдно зависеть от защиты старшего и вместе с тем приятно чувствовать поддержку. Цзян Чэн недовольно цокнул языком, но в его чертах не было искреннего презрения.       ― Меч опусти. Рука дрожит? Ещё бы, после такой болтовни, ― проворчал он, внимательно оглядев племянника с ног до головы. ― Слушай сюда: эти старые дураки боятся твоей силы, а вежливость принимают за слабость. Ты ― сын двух сильнейших заклинателей своего поколения, вот и веди себя соответственно. Не лезь на рожон, но если нападают ― давай отпор так, чтобы уж точно запомнили. Понял?       Лань Сычжуй кивнул. Цзян Чэн потрепал его по волосам, немного сдвинув лобную ленту.       ― Ладно, хватит соплей. Покажи-ка, чему тебя тут научили.       Лань Сычжуй уставился на него в недоумении.       ― Что?       ― Защищаться словами ― это не по-мужски. Технику свою покажи.       Цзян Чэн не дал ему времени опомниться. Одним ловким движением он вытащил из ножен Саньду и со свистом рассек воздух перед собой. Лань Сычжуй даже глазом моргнуть не успел ― лезвие уже летело в его плечо. Только быстрота реакции, вколоченная годами тренировок, заставила его отшатнуться и выставить меч вперед.       Лязг!       Удар по касательной ― и Суйбянь выпал из его рук. Лань Сычжуй отвлекся, потеряв цель из виду и по инерции пролетел мимо, едва удержав равновесие.       ― Еще раз! ― потребовал Цзян Чэн, дождавшись, пока племянник поднимет меч и соберется с духом. А затем обрушил на него новую череду ударов.       Цзян Чэн оказался суровым учителем. Он снова атаковал, но теперь медленнее, давая Лань Сычжую возможность увидеть его движения, понять их и запомнить. Юноша парировал удар за ударом, постепенно захватывая преимущество в поединке и переходя в активное наступление. Сперва Цзян Чэн со скучающим видом отражал выпады, но в один момент отступил на полшага. Всего на полшага.       ― Недостаточно! ― рявкнул он, возвращая себе контроль над ситуацией парой рубящих ударов.       В каждом его движении чувствовалась выверенная сила. Лань Сычжую пришлось отступить. В груди горело. Не обида. Чистый азарт. Саньду надавил на клинок Суйбяня. Цзян Чэн чувствовал, как дрожит защита племянника под его натиском, но в этой дрожи не было одного только страха ― то была попытка устоять наперекор превосходству противника.       — Теперь уходи в сторону и бей в ответ! — скомандовал он, немного ослабив хватку, чтобы дать пространство для выпада.       И Лань Сычжуй ударил. Это было трудно назвать умелым манёвром, но неуклюжая попытка перехватить преимущество сработала: лезвие почти задело плечо Цзян Чэна. Тот одобрительно хмыкнул и призвал Саньду обратно в ножны.       — Ладно, с тебя довольно. Иди отдохни. И не думай об этих старых дураках. Если ещё раз придерутся, — он бросил взгляд в сторону, где скрылись старейшины, и в его фиолетовых глазах блеснула опасная искра, — скажи, что дядя Цзян приглашает их обсудить воспитание молодёжи в Пристани Лотоса. Без свидетелей.       Лань Сычжуй с трудом сдержал улыбку.       ― Благодарю, дядя.       ― Да ну тебя, ― буркнул Цзян Чэн и хлопнул племянника по плечу, прежде чем развернуться и уйти, чтобы сообщить о своём прибытии.

***

      Вечер грянул на Облачные Глубины быстрее обычного. Лёгкая туманная дымка окутала всё вокруг. Морось опустилась на белоснежные владения Гусу Лань. Теперь было трудно разглядеть хоть что-то дальше одного чжана. Такую пору простые люди считали дурной, слагая суеверия о призраках, бродящих среди живых, и о нечисти, желающей запутать жертву, сбить с пути и съесть.       В Облачных Глубинах считалось, что туман — дыхание гор — ниспослание благословения и благодати. Время, когда простой человек становился слеп, а совершенствующийся — зрел.       Лань Сычжуй больше не чувствовал той давящей тревоги, что преследовала его весь день. Короткий отдых прояснил рассудок и успокоил мечущуюся душу. Но даже будучи в собственных покоях вдали от посторонних глаз, он не решался достать Чэньцин из-под верхних одежд и вновь посмотреть на неё. Даже не мог заставить себя её коснуться, будто боялся потревожить нечто давно забытое и дремлющее.       Собравшись с мыслями, он поправил лобную ленту и направился в обеденный зал даже раньше положенного. Аппетита не было, но пропускать ужин без причины было бы подозрительно. Лань Сычжуй хотел поскорее сесть за стол, раствориться в безмолвии трапезы и избегать разговора с отцом до тех пор, пока эмоции окончательно не улягутся.       Повернув за угол и оказавшись у самого входа, он резко остановился, услышав знакомые голоса. Первый — ровный и упрямый, словно течение холодного источника; второй — взрывной, как летняя гроза. Разум велел пройти мимо, но любопытство и щемящее чувство неопределённости заставили его замереть, бесшумно прижаться спиной к деревянной ажурной выкладке и затаить дыхание.       —…всего на неделю! Просто позволь ему приехать в гости! Он увидит других людей, другую жизнь, — настаивал Цзян Чэн, начиная терять терпение.       — Нет, — последовал незамедлительный ответ. Кажется, это слово уже звучало здесь несколько раз.       — Ты запер его здесь тогда, а теперь запираешь его сына! Кому от этого станет лучше? Наступила тревожная пауза. Лань Сычжуй почувствовал, как по его спине пробежал неприятный холодок.       — Его место в Гусу, — невозмутимо произнёс Лань Ванцзи тоном, не терпящим возражений. — Здесь он в безопасности. Вне этих стен его не примут. Цзян Чэн вспыхнул.       — А здесь его принимают? — огрызнулся он, не унимаясь. — Ты не хочешь меня услышать! Ты заманил Вэй Усяня сюда, запер его и великодушно позволял иногда с ним видеться! Сестра плакала каждый раз, когда мы уезжали. Она скучала по нему до боли. Но нет, великий Ханьгуан-цзюнь знал лучше, что для него безопасно! Ты отнял у неё брата, а у меня…       — Он принял решение сам.       Снова пауза. Долгая. Гнетущая. Послышался звон бьющейся посуды.       — Потому что он был идиотом! Потому что знал, что я только поставил клан на ноги. Он думал, что я не справлюсь. Что Цзинь Гуаншань «сожрал» бы молодого главу Цзян и Пристань Лотоса за милую душу, если бы мы укрыли Вэнь. Он всегда лез под удар, чтобы защитить других, и выбрал тебя, потому что твой клан был сильнее! Не потому, что доверял тебе больше!       — Он доверял, — неизменно упорствовал Лань Ванцзи.       — И ты думаешь, мне от этого легче? Что я предпочёл бы процветание клана его жизни? Да я бы сжёг Пристань Лотоса дотла, лишь бы он… — Цзян Чэн запнулся и тяжело вздохнул, подавляя нарастающую вспышку гнева. — Ты хоть представляешь, в каком ужасе я был, когда узнал, что вы двое, каким-то непостижимым образом, умудрились завести ребёнка? Я первый месяц только и делал, что метался между желанием оторвать тебе причинное место и панической мыслью: как обеспечить благополучие ребёнка, у которого такие родители!       — Он не поедет в Пристань Лотоса. Обсуждение закончено.       — Нет, я не закончил!       Но гневная тирада Цзян Чэна неожиданно прервалась. Послышались гулкие шаги. Лань Сычжуй не сразу понял, что именно произошло, пока перед ним не возникло сердитое лицо дяди. Тяжёлая рука сжала воротник его ханьфу с силой, от которой юноша чуть не задохнулся. Его выдернули из укрытия, как нашкодившего котёнка, и втянули в обеденный зал.       — Подслушиваешь старших? — рявкнул он, не ослабляя хватку. — Этому тебя здесь учат? Совести у тебя нет?       Лань Ванцзи поднялся со своего места, чтобы умерить пыл Цзян Чэна, но его выражение лица — плотно сжатые губы и светлые глаза, словно два осколка льда, совершенно непроницаемые — не предвещало ничего хорошего. Обычно сдержанный Лань Сычжуй вдруг дёрнулся, вырываясь из крепкой хватки.       — А что мне ещё остаётся? — выкрикнул юноша, сжав кулаки. — Я подслушивал! Как ещё мне узнать правду, которую вы оба от меня прячете? Вы спорите о моём будущем, но ни разу не спросили, чего хочу я! Я не игрушка! И не наследник вашей вины!       Он рванулся с таким неожиданным напором, что оба заклинателя, ошеломлённые внезапной вспышкой, на мгновение опешили, не зная, что на это ответить. Этого оказалось достаточно. Лань Сычжуй вырвался и бросился прочь.       Сумерки сгустились над Облачными Глубинами. Он бежал, не разбирая дороги. Подальше от света фонарей и от взрослых с их неисцелимыми ранами.