Под одной крышей
25 марта 2026 г., 11:49
Солнце уже успело скрыться за горизонтом, когда я наконец выбрался из леса. Колени дрожали. Я всё ещё не чувствовал рук — с тех самых пор, как вышел из леса. Они окоченели от того, что я сжимал ноги косули. И даже её ещё тёплое тело, прижатое к спине, не спасало от мороза.
Небо стало тёмно-синим, почти чёрным. Сквозь ставни нашего старого дома пробивались узкие полосы жёлтого света. Мне казалось, будто я иду по живой картине, где краски меняются прямо на глазах. Пока я подходил к дому, густой тёмно-синий цвет потемнел до чёрного, и всё вдруг утонуло в сплошной темноте.
Когда я, выбившись из сил, ступил на тропу, двигаясь шаг за шагом почти на одном лишь чувстве голода, до меня донеслись голоса сестры с братом. Я не вслушивался в их разговор — и так знал, о чём они говорили: о каком-нибудь парне, который им понравился, или о лентах, что они видели в городке, куда сбегали, лишь бы не колоть дрова. И всё же я улыбнулся — было приятно снова услышать человеческие голоса.
Я несколько раз ударил сапогами о каменный порог, стряхивая налипший снег. Крошки льда отлетели от серого камня, из которого был сложен наш дом, оголяя выцветшие обереги, вырезанные вокруг крыльца. Когда-то отец уговорил бродячего мошенника нанести защитные знаки у порога, расплатившись за это своей резной работой. Он и так почти не заботился о нас — и у меня тогда не хватило смелости сказать ему, что всё это подделка, что это просто мусор. Смертные не владели магией. Ни силой, ни чем-то сверхъестественным. Не были быстрее фэйри. А тот мошенник уверял, что в его жилах течёт кровь Высших Фэ, что среди его предков были фэйри. Сам же вырезал какие-то завитки, спирали, руны вокруг дверей и окон, что-то пробормотал — и уехал дальше.
Я распахнул тяжёлую деревянную дверь. Покрытая льдом железная ручка укусила меня, словно ядовитая змея. Когда я вошёл в дом, тепло и свет на мгновение ослепили меня.
— Чонгук! — тихо вскрикнула Розэ, и я едва её услышал.
Щурясь от яркого огня, я уставился на сестру, стоявшую передо мной, закутавшись в старое одеяло. Её золотисто-каштановые волосы — цвет, доставшийся нам всем троим от родителей, — были аккуратно уложены. За восемь лет нашей нищей жизни она так и не утратила желания выглядеть привлекательно.
— Где ты это взял? — спросила она.
В её голосе слышались голодные интонации. Кровь животного на мне Розэ не замечала. Я уже не надеялся, что они наконец поймут, почему их младший брат ходит в лес. Что он ходит туда не гулять, а охотиться. Пока дома была хоть какая-то еда, они не интересовались, как она попадает в нашу кладовку. Ну конечно, когда папа уже стоял на Божьей дороге, он брал обещание не с них…
Я глубоко вздохнул, успокаиваясь, и сбросил косулю с плеч. Она глухо плюхнулась на деревянный стол, и черепичная кружка от удара звякнула о край стола.
— А ты как думаешь, откуда я это принес? — Мой голос стал хриплым, каждое слово жгло горло.
Отец и Джин всё так же молча грели руки у камина. Мой брат всё ещё игнорировал отца. Я снял с косули волчью шкуру, потом сбросил ботинки у двери и повернулся к Розэ.
Её карие глаза — глаза моего отца — были прикованы к косуле.
— Тебе понадобится много времени, чтобы ободрать её?
Мне. Не ей, не кому-то ещё. Я никогда в жизни не видел их рук, погружённых в кровь и шкуру. Только я научился обрабатывать свою добычу. Спасибо добрым людям, которые помогали советами.
Розэ прижала руки к животу, такому же пустому, как у меня. Розэ не была жестокой. Она не была похожа на Джина, который уже родился с выражением презрения на лице. Просто иногда Розэ не понимала некоторых вещей. Она не предлагала помощь не потому, что была недоброй, просто ей не приходило в голову помочь. Я даже не знал, понимает ли она, как мы бедны. Может, понимает, но отказывается это принять. Тем не менее я тратил деньги на то, чтобы купить ей семена цветов. Цветочные клумбы — единственное, к чему Розэ прикладывала руки и при этом не боялась испачкаться. Но тёплые дни ещё не наступили.
Тем летом, когда я купил ясневую стрелу, Розэ подарила мне три жестяные баночки с красной, жёлтой и синей красками. Единственный подарок, который я получил от сестры. И он не залежался — следы красок до сих пор были видны в доме, несмотря на то, что краска потускнела и местами облупилась. Стены вокруг окон и дверей я расписал плющом и цветами, камни вокруг очага — язычками пламени. Все свободные минуты того странного лета я наполнял наше убогое жильё цветами. Расписывал ящики в комоде, старые занавески, днища стульев. Мои картинки проявлялись даже под столом.
С тех пор у нас больше не было такого беззаботного лета.
— Чонгук! — прогудел от огня глубокий голос моего отца. Его тёмная борода была аккуратно подстрижена, на лице ни одной веснушки или пятнышка, как и у моих сестры или брата. — Тебе невероятно повезло сегодня, ты принес нам настоящий пир.
Сзади отца Джин лишь фыркнул. Но это и неудивительно. Любая похвала кому угодно — мне, Розэ или другим жителям деревни — обычно вызывала у него недовольство. А любое слово от нашего отца почти всегда провоцировало его насмешки.
Я выпрямил спину, усталый настолько, что даже стоять было тяжело, и обжег Джина взглядом. Из всех нас именно он тяжелее всего пережил потерю денег. Он возненавидел нашего отца с того момента, как мы были вынуждены покинуть своё имение, и продолжал его ненавидеть даже после того, как к нам домой пришёл один из кредиторов и наглядно показал отцу, что бывает с теми, кто не возвращает долг.
Однако, в отличие от отца, Джин хотя бы не морочил нам голову бессмысленными разговорами о возвращении состояния. Нет, он просто тратил все деньги, которые я не успевал от него спрятать, и почти не проявлял к отцу никакого сыновнего внимания. Бывали дни, когда я даже не знал, кто из нас всех более несчастный и беспощадный к другим.
— Мы можем съесть половину мяса за эту неделю, — сказал я, переводя взгляд на косулю. Её туша занимала почти всю поверхность стола, который служил нам и кухонным, и рабочим. — Остальное можно высушить, — продолжил я, при этом понимая, что как никак, слово «мы» здесь лишнее — почти всю работу мне придётся делать самому.
— А завтра я пойду на базар. Узнаю, сколько можно выручить за шкуры, — закончил я, обращаясь скорее к себе, чем к родным, которые делали вид, что не слышат меня.
Свою сломанную ногу отец вытянул прямо перед собой, приподняв поближе к огню. Холод, дождь или любая смена температуры всегда обостряли боль от глубоких скрученных ран вокруг его колена. Его простой вырезанный посох прислонился к креслу рядом — посох, который он сделал сам и который Джин обычно намеренно откладывал подальше от отца.
«Он мог бы найти любую работу, если бы так не стеснялся», — всегда говорил он, когда я шипел из-за его злых выходок. За рану он тоже ненавидел отца — за то, что не сопротивлялся, когда тот самый кредитор и его громилы ворвались в наш дом и стали калечить его колено. Джин и Розэ убежали в спальню и забаррикадировали дверь. Я остался, умолял их и рыдал, вторя каждому крику и стону отца, каждому хрусту костей. Я даже обмочился от страха, а потом меня ещё и стошнило возле камина. И только после этого мужчины ушли. Мы больше никогда их не видели. Отцу понадобилось полгода, чтобы снова ходить, и целый год, чтобы пройти хотя бы километр. Тех денег, которых он приносил, когда кто-то, пожалев его, покупал вырезанные им вещи, на еду не хватало. Пять лет назад, когда деньги закончились, а отец всё ещё не мог — или не хотел — взяться хоть за какую-то работу, я сказал, что намерен научиться охотиться.
Отец не потрудился запретить мне ходить в те смертельно опасные странные леса, которых боялись даже опытные охотники.
Сейчас он стал хоть немного вменяемым, и иногда я замечал в нём признаки благодарности ко мне. А то бывало, идёт, хромая, весь путь до городка, чтобы продать своё резное изделие. Вот и всё.
— Мне нужен новый плащ, — наконец вздохнула Розэ, и в ту же минуту Джин встал на ноги и громко сказал:
— А мне — новая обувь.
Я стоял молча, уже хорошо зная, что не стоит вмешиваться в их ссору. Но всё же взгляд мой упал на блестящие чёрные ботинки Джина у двери. Рядом стояли мои — старые, тесные, которые давно не держались на ноге, расползаясь по швам и держась только на остатках гнилых ниток.
— Но ведь я мерзну в своём старом изношенном плаще, — настаивала Розэ. — В нём очень холодно.
Она устремила взгляд своих больших глаз на меня:
— Пожалуйста, Чонгук.
Сестра растянула два слога моего имени — Чон-гук — так, что это превратилось в жалобный вопль, самое противное, что я когда-либо слышал в своей жизни.
Джин громко цокнул языком, прежде чем приказать Розэ замолчать.
Я полностью ушел от их спора о том, кто завтра получит деньги за проданные шкуры, отвёл взгляд и заметил, что отец уже стоит у стола, опершись на него руками, и рассматривает косулю. Потом его внимание привлекла шкура огромного волка. Пальцы отца, всё ещё с благородно гладкой кожей, перевернули мою добычу кровавой стороной вверх. Я напрягся.
Тёмные глаза отца устремились на меня.
— Гук, — пробормотал он, сжав губы тонкой линией. — Где ты это взял?
— Там же, где и косулю, — ответил я так же тихо, холодно и резко.
Его взгляд остановился на моём луке и колчане, всё ещё висевших за спиной, затем пробежал вдоль охотничьего ножа у пояса.
На глазах у него заискрились слёзы:
— Чонгук… такой риск…
Я кивнул подбородком на шкуру и не смог скрыть презрения:
— У меня не было выбора.
Но на самом деле я хотел сказать вот что: «Ты даже не пытаешься выйти из дома. Если бы не я, мы бы уже голодали. Если бы не я, мы все умерли бы с голоду».
— Гук, — снова произнёс отец и закрыл глаза.
Брат с сестрой замолчали, и я поднял глаза, чтобы взглянуть на Джина. Он нахмурил нос и фыркнул, показывая на мою одежду:
— От тебя несет, как от свиньи, покрытой своим дерьмом. Ты можешь хотя бы притворяться, что ты не безграмотная бедняга?
Его слова больно задели меня. Но я не показывал, что удар достиг цели. Я был слишком молод и успел освоить лишь азы хороших манер, чтение и письмо. Потом наша семья обнищала, и до моего образования дела уже не было. Но Джин не упускал возможности напомнить мне об этом.
Он отступил на шаг и провёл пальцами по своим золотисто-коричневым волосам.
— Сними наконец эту мерзость на подобии одежды.
Я не торопился с ответом, проглотив слова, которыми хотел было огрызнуться.
Джин был старше меня на три года, но казался моложе. Его поцелованные солнцем щеки всегда светились нежным румянцем.
— Ты не мог бы приготовить мне горшок горячей воды и подкинуть дров в огонь? — Я взглянул в сторону нашего дровника. Там лежало всего пять поленьев. Я вздохнул: — Вы ведь должны были сегодня нарубить дров.
Джин развёл передо мной свои пальцы:
— Я ненавижу рубать дрова. После этого пальцы всегда в занозах.
Он посмотрел вверх из-под густых тёмных ресниц.
Из нас троих Джин больше всего напоминал нашего папу — особенно в те моменты, когда он чего-то хотел.
— К тому же, Чонгук, — в его голосе слышались нотки недовольства и даже обиды, — ты делаешь это гораздо умелее и быстрее меня. Пальцы у тебя к этому больше приспособлены, они уже огрубели.
У меня перехватило дыхание.
— Пожалуйста… — сказал я, выравнивая дыхание. — Пожалуйста, встань завтра на рассвете и наруби дров. — Я расстегнул воротник своей туники. — Иначе мы будем есть холодный завтрак.
Он нахмурился:
— Я этого делать не собираюсь.
Но я уже направлялся во вторую комнату нашего дома, маленькое помещение, где спали мы втроём.
Розэ пробормотала тихие просьбы. Через плечо я бросил взгляд на отца и указал на косулю.
— Готовьте ножи, — сказал я и, не дождавшись ответа, закрыл за собой дверь.
Комната была достаточно просторной, чтобы в ней поместились старый шкаф для одежды и огромная кровать из железного дерева, на которой мы спали втроём. Это было единственное, что осталось от нашего прежнего богатства. Кровать когда-то заказывали как свадебный подарок отца нашему папе. Кровать, в которой все мы родились и в которой потом умер наша папа. В последние годы, когда я постепенно разрисовывал дом, коснуться её своими красками я не решался.
Я повесил верхнюю одежду на шаткий шкаф, мрачно взглянув на фиалки и розы, которые нарисовал Розэ вокруг ручек ее комода, на пылающее пламя на комодике Джина и ночное небо с венками жёлтых звёзд на своём — потому что белой краски не было. Я нарисовал их, чтобы немного развеять мрачность комнаты. Ни брат, ни сестра никак не отреагировали на рисунки. Даже не знаю, почему я ожидал их реакции.
Больше всего мне сейчас хотелось упасть на кровать и вырубиться.
***
В тот вечер мы ели жаркое из косули. Я понимал, что это безумие, но не стал спорить, когда каждый взял себе ещё немного. Потом опомнился и сказал, что мясо нужно растянуть на несколько дней. Завтра я разделю всю тушу. Значит, половина пойдёт нам на ближайшие дни, остальное я высушу. Потом уйдёт ещё несколько часов на выделку обеих шкур, прежде чем можно будет нести их на рынок. Я облизал зубцы вилки, смакуя остатки жира на металле. Язык скользнул по щербатым краям — вилка была частью старого набора, который отец когда-то сумел спрятать в комнате для слуг, когда кредиторы обыскивали наш дом. Ни одна вилка и ложка не были из одного комплекта, но это всё равно было лучше, чем ничего. Столовый набор из папиного приданого мы давно продали. Мой папа. Высокомерный и холодный со своими детьми, но жив и очарователен среди знати, что почти каждый день бывала в нашем прежнем доме. Он безгранично любил отца — тот был единственным, кого папа действительно любил и уважал. Ещё ему нравились балы и праздники. Мне от его внимания доставались лишь жалкие крохи. Он не возражал против моего увлечения рисованием, но так и не попытался всерьёз чему-то меня научить. Впрочем, как и всему остальному. Возможно, он думал, что тяга к искусству однажды поможет мне удачно найти себе пару и, возможно, однажды выйти замуж. Если бы он дожил до нашего падения, нищета сломала бы его сразу. Наверное, его ранняя смерть была своего рода милостью. В нашем доме от него осталась только кровать из прочного дерева. А для меня — ещё и обещание, которое я ему дал. Каждый раз, глядя на горизонт, когда мне хотелось просто уйти и не оглядываться, я вспоминал то обещание, которое дал папе одиннадцать лет назад, когда тот умирал. — Держитесь всегда вместе. И пообещай, что будешь заботиться о них. Конечно, я согласился. Был слишком мал, чтобы спросить, почему он просит об этом меня, а не отца или старших. Но я пообещал. А потом он умер. В нашем жалком мире смертных обещание — это всё. На нём держался мир, с тех пор как пятьсот лет назад верховные правители фэйри дали его людям. В мире, где мы давно забыли имена своих богов, обещание было законом, золотом, связующей силой. И теми же цепями. Иногда я ненавидел папу за то, что он заставил меня дать это обещание. Может, его разум был затуманен лихорадкой, и он сам не понимал, чего требует. А может, наоборот, близость смерти показала ему истинную природу мужа и старших детей. Я отложил вилку, вытянул под столом уставшие ноги и посмотрел на слабое пламя, догоравшее на остатках поленьев в камине. Прислушался к болтовне родни. Как всегда, Джин жаловался на деревенских — на их отсутствие манер, на то, как они не умеют говорить вежливо. Потом прошёлся по их вкусу в тканях. Бродячие торговцы сбывали им всякий хлам, а те верили, будто покупают тонкий шёлк и шифон. С тех пор как мы обнищали, старые друзья отца и моих старших просто забыли о нас. И теперь брат с сестрой ходили среди деревенских парней с тем же упрямым видом. Только вот у тех не было ни манер, ни вежливости. Они даже не понимали, насколько плохо были одеты. Я сделал глоток горячей воды из кружки — в те дни мы не могли позволить себе даже чай, — а Джин продолжил свою речь, обращаясь только к Розэ: — И я сказал ему: «Если вы, сэр, так небрежно меня приглашаете, я вам откажу.» И знаешь, что Минджун мне ответил? Сложив перед собой руки на столе и широко раскрыв глаза, Розэ покачала головой. — Ким Минджун? — вмешался я. — Второй сын местного лесоруба? Голубовато-серые глаза Джина сузились в щёлки. — Да, — процедил он и снова повернулся к Розэ. — Чего он хотел? — Я бросил взгляд на отца. Никакой реакции — ни намёка на беспокойство, ни признака, что он вообще слушает. Он словно растворился в каком-то тумане воспоминаний и мягко улыбался Розэ — единственной из нас, кто вообще пытался заговорить с ним. — Он хочет связать с ним жизнь, — мечтательно произнесла Розэ. Я моргнул. Джин склонил голову. Такой жест я видел у хищников. Иногда я думал, не помог бы его стальной характер нам выжить — и даже процветать, — если бы он не цеплялся так за наше потерянное состояние. — Тебя что-то не устраивает, Чонгук? Моё имя в его устах прозвучало как оскорбление, и я до боли в челюсти стиснул зубы. Отец поудобнее устроился на стуле, а я, даже зная, что не стоит реагировать на его колкости, не сдержался: — Ты не можешь нарубить для нас дров, но хочешь выйти замуж за сына лесоруба? Джин расправил плечи: — Я думал, всё, чего ты хочешь, это избавиться от нас — пристроить меня и Розэ, чтобы потом спокойно тратить всё своё время на свои «великие» рисунки. Он насмешливо указал на ряд цветов наперстянок, которые я вывел вдоль края стола. Цвет колокольчиков вышел слишком тёмным, с явной синевой. Хуже всего было то, что без белой краски я так и не смог добавить светлые тычинки внутри цветов. Я едва удержался, чтобы не прикрыть рисунок руками. Может, завтра просто соскоблю его ножом вместе с грязью. — Поверь мне, — сказал я, глядя на Джина, — в тот день, когда ты захочешь быть с кем-то, кто тебя достоин, я сам приду в его дом и сразу вас благословлю. Но с Минджуном ты не будешь. Ноздри Джина задрожали от гнева. — Ты ничего не сделаешь. Пак Сохён сегодня сказала мне, что Минджун собирается сделать мне предложение в ближайшие дни. И тогда мне больше не придётся думать, не съел ли я за столом лишнего! А потом, глядя на меня, он улыбнулся и добавил: — По крайней мере, мне не придётся, как похотливой сучке, валяться в сене с Ли Седжуном. Отец неловко закашлялся и уставился на свою кровать у камина. Он никогда не спорил с Джином — то ли из страха, то ли из чувства вины — и сейчас точно не собирался вмешиваться. Даже если это был первый раз, когда он услышал о Седжуне. Я положил ладони на стол и строго посмотрел на Джина. Розэ тут же убрала свою аккуратную руку подальше от моей, будто грязь и кровь под моими ногтями могли каким-то образом перебраться на её фарфоровую кожу. — Семья Минджуна живёт не намного лучше нас, — сказал я как можно спокойнее. — Там ты станешь лишним ртом. Если он сам этого не понимает, то его родители прекрасно это знают. Но Минджун это прекрасно понимал — мы сталкивались с ним несколько раз в лесу. И я видел тот отчаянный голод в его глазах, когда он заметил, как я вытаскиваю кроликов из ловушки. Я, конечно, никогда не убивал людей, но в тот день охотничий нож на поясе будто стал тяжелее. С тех пор я старался больше не встречаться с ним в лесу. — Мы не можем позволить себе приданое, — продолжил я, всё так же жёстко, но тихо. — Ни для одного из вас. Если Джин хочет уйти — хорошо. Пускай идет. Мне же будет только легче. Ещё на шаг ближе к тихому, нормальному будущему, где в доме есть покой, достаточно еды и хоть немного времени на рисование. — Мы любим друг друга, — заявил Джин, и Розэ согласно закивала. Я едва не рассмеялся — когда это мой брат перестал вздыхать по знатным парням и вдруг переключился на жалких деревенских? — Любовью сыт не будешь, — возразил я как можно жёстче. Джин резко вскочил, будто я ему только что врезал. — Ты просто завидуешь. Я слышал, люди говорили, что Седжун собирается сделать предложение какому-то парню из деревни Изумрудные Луга, и у него очень ничего такое приданое. Я тоже это слышал — Седжун сам хвастался этим в последний раз, когда мы с ним виделись. — Завидую? — переспросил я, стараясь как можно глубже спрятать вспыхнувшую злость. — У нас нет ничего, что можно было бы предложить молодятам — ни приданого, ни даже скота. Может, Минджун и хочет быть с тобой, но для него ты станешь настоящей обузой. — Да че ты знаешь про жизнь? Про любовь? — выдохнул Джин. — Ты только полудикий зверь, который только и делает, что командует с утра до ночи. Продолжай так жить, Чонгук, и однажды не останется никого, кто будет помнить о тебе, кому не безразлично будет, не сдох ли ты ещё. Он вылетел из комнаты, Розэ — за ним, пытаясь его успокоить. Дверь спальни захлопнулась так сильно, что на столе задребезжали тарелки. Эти слова я уже слышал — и знал, что Джин повторил их только потому, что в первый раз я от них вздрогнул. Но от этого они не стали менее болезненными. Я сделал глоток из щербатой кружки. Под отцом заскрипела деревянная скамья, когда он сменил положение. Сделав ещё один глоток, я сказал: — Тебе стоит с ним поговорить. Отец смотрел на поджареное пятно на столе. — А что я могу сказать? Если это любовь… — Это не может быть любовью, по крайней мере с его стороны. И уж точно не с его жалкой семьёй. Я видел, как он ведёт себя в деревне — от Джина ему нужно совсем не рука и уж тем более не сердце. — Гук, надежда нужна нам так же, как хлеб и мясо, — сказал отец, и его глаза на мгновение стали ясными, как никогда. — Нам нужна надежда, иначе не выжить. Оставь её ему, Гук. Позволь ему верить в лучшую жизнь. В лучший мир. Я поднялся, сжимая кулаки, но из нашего двухкомнатного дома не было куда сбежать. Я посмотрел на выцветший рисунок наперстянок вдоль края стола. Верхние колокольчики уже потрескались и поблекли, нижняя часть стеблей почти исчезла. Ещё несколько лет — и от рисунка не останется ничего. Ни следа. Ни намёка на меня. — Нет никакого лучшего мира, — возразил я, строго глядя на отца. — Таких вещей не существует.
